Кровь на моих руках

Я умирала. Хватала ртом воздух и чувствовала, как по венам разливается холод. Руки немели, деревенели, но внутри горел огонь. Скоро от меня останется только пепел... Она умирала. Медленно. Больно. А я стояла и смеялась. Она стояла спиной ко мне и смеялась. Дико и истерично, иногда прерываясь и сипло хватая ртом воздух. Тогда я слышала всхлипы. Она плакала.

***

      Всё это происходило не со мной. Или же может..? Я словно со стороны наблюдала за своей истерикой, слышала свой голос, свой смех, и всё это казалось мне не настоящим, чуждым, неправильным. На полу распласталась, с шумом вбирая воздух, женщина. Её руки, липкие, красные от крови, судорожно сжимали рукоять ножа, торчащую между ребер, там, где совершало последние удары испуганное сердечко.       Часть меня уже давно не удивлялась, с жутким спокойствием наблюдая кончину живого существа, женщины, дочери… И знаете что? Она считала это нормальным, даже правильным. Называла это возмездием, наказанием за ту череду убийств, которые принесла с собой в разведку эта мерзкая дрянь. Я демонстративно пнула носком нож, выпавший из рук горе наемницы, продолжая заливаться истерическим хохотом. - Арья? - я обернулась на звук чужого голоса. За моей спиной стояла Петра Ралл, и лицо её выражало крайнее беспокойство.       Хохот начал утихать. Он превратился в хихиканье, затем хриплые стоны, отчаянное бульканье, шипение, прерывистые глубокие вздохи. Меня затошнило от омерзения. К самой себе. Воздух словно выкачали из легких, и я начала задыхаться. В глазах заплясали черные и желтые круги. Прислонившись к холодной каменной стене щекой, я медленно сползла вниз, поглядывая на ошарашенную Петру, села и устало прикрыла глаза. Время, если оно существовало, медленно начало останавливаться. Мир вокруг замер. - Арья! Словно очнувшись от наваждения, я резко выпрямилась, широко распахнув глаза. Рыжеволосая сидела передо мной, недоверчиво заглядывая в мои глаза. - Прости… - прошептала я. – Пожалуйста, прости. Прости. Прости...       Лицо Ралл исказилось от боли. Она отрешенно уставилась в стену, обхватив колени руками. Замолчала. Не было ни слёз, ни упреков. Только тишина. Мы сидели на каменном полу, опершись о холодную стену, запрокинув голову, и, готова поклясться, ни о чем не думали. Точнее сказать, мысли были. Но ни одна из них не поддавалась описанию, ни одна не объяснялась человеческим языком. Тишина напрягала. - Не могу.       Петра повернулась ко мне. В тусклом свете фонарика, лежащего на полу, я не могла видеть выражения её лица, только очертание хрупких плеч и коротких волос. Я не пошевелилась.        Не моргая глядя на неё, обдумывала сказанные только что слова и не чувствовала совершенно ничего. Боль и страх ушли, внутри поселилась пустота, огромная черная дыра. Она засасывала все эмоции, и чем больше я пыталась выдернуть их из этой жуткой воронки безразличия, тем больше чувствовала подступающий к горлу комок. Я не могла ни проглотить его, ни выплюнуть. Это раздражало.       Я открыла рот, вдохнула воздуха, как бы пытаясь что-то сказать (возможно, надеялась, что слова сами придут), но Петра опережающе подняла вверх руку: - Нет, - перебила она. – Молчи. Ничего не говори. Ривай не любит меня. Это все, что я хочу знать. - Но… - Но ты ни в чем не виновата. Он выбрал тебя. Я всё прекрасно понимаю… Хотя нет, – голос задрожал, девушка пару раз всхлипнула. – Я ничего не понимаю... - … - Молчи. Я не хочу ничего слышать. И видеть тебя… я тоже не хочу. По крайней мере сейчас, - я молчала. - Если ты хоть каплю дорожишь нашей дружбой, тем, что от нее останется, то ты постараешься не показываться мне на глаза. Мне нужно время. Я отрешенно кивнула. - Вот и хорошо. – Петра встала, замерла ненадолго. Мне казалось, она скажет что-то ещё, но та лишь подняла с пола фонарик и ушла, не оглядываясь. Перед тем как точка света завернула за угол коридора, всего на секунду, мне показалось, я была почти в этом уверенна, до меня донесся звука женского плача, и шаги тяжелых сапог сменились бегом.

***

Леви тяжело вздохнул и присел на корточки передо мной. Свет факела в его руках неприятно резал глаза. - Интересно, ты начнешь когда - нибудь думать своей головой? - его глаза не выражали ничего, лицо оставалось бесстрастным. - Думаю - нет. Я дернула плечами, будто отвечая: "Ну вот такая я. Между прочим, ты сам меня выбрал". Этот жест показался мне до того смешным, что я не выдержала, и расплылась в довольной улыбке, глупо хихикая. - Умом тронулась? Что смешного? - Не знаю. - я уже в открытую давилась смехом, глядя на отмороженную физиономию своего мужчины. - Идиотка. - обреченно выдохнул капрал и встал, подавая мне руку. Смех резко оборвался и меня захлестнула волна агрессии. Я резко выпрямилась, яростно стиснула зубы, оттолкнув протянутую ладонь. По щекам потекли слёзы, на смену злости пришло удивление. Я сидела на полу и плакала, размазывая слезы по лицу,а причин для них не было. Вроде как... - Мерзость. - Ривай скривился. - На, - капрал протянул мне платок. Чистый, выглаженный, без единой складочки. - Иди умойся. А затем возвращайся в комнату и не показывайся. Все это было сказано с таким спокойствием, таким равнодушием, что разобрать, зол ли на меня Ривай или нет, было просто невозможно. Я послушно поднялась и поплелась в темноту. - Стой, - я оглянулась. Леви протягивал мне факел. - Убьешся ведь в темноте. Покорно приняв факел из рук мужчины, я натянуто улыбнулась и зашагала прочь. Слезы все еще текли из глаз.       Они не переставали капать, пока я шла по коридору, поднималась по бесчисленным ступенькам, лестничным пролетам этажей, поднимаясь все выше и выше. Иногда меня отпускало и я переставала рыдать, но спустя пару минут снова заходилась плачем, тщетно пытаясь уговорить себя не реветь.       Второй этаж. Третий. Четвертый. Медленно переставляя ноги, я почти доплелась до своей комнаты, когда дверь в кабинет командора распахнулась и в коридор вылетел Эрвин Смит. Я тормознула, прижалась к стенке,опустив голову, пропустила несущегося мужчину, а затем резко прибавила шагу, почти бегом преодолев оставшиеся метры и нырнула в комнату. Глубоко вдохнула и почти стекла по двери на пол, когда раздался грохот. В дверь ломился командор, настойчиво прося его впустить.       Медленно, как бы заторможено, я потянулась к дверной ручке, чувствуя, как с каждой секундой в жилах стынет кровь. Мне было страшно. Щелкнул дверной механизм, дверь резко распахнулась, впуская взъерошенного командора Смита. Он резко завертел головой, обыскивая взглядом комнату, поймал фокус на моем заплаканном лице и глубоко выдохнул. Мне кажется, или уже все в этом замке смирились с тем, что я попадаю в неприятности?       Она казалась такой маленькой, такой потерянной и уязвимой, что невозможно было не хотеть её утешить. Он точно не знал, что произошло, но был абсолютно уверен, что девушка побывала в самом эпицентре событий. Сил ругаться на неё уже не было. Эрвин точно знал, что что бы он не сказал, она всё равно будет лезть в самое пекло, особенно если дело будет касаться её друзей. Поэтому он просто примирительно раскинул руки в приглашающем жесте и сдержанно улыбнулся. Арья смотрела на него большими, влажными от слез глазами, не решаясь подойти или что-то сказать. Смит фыркнул. Она всегда была такой. С самого первого дня. Падала, поднималась, ругаясь трусила коленки и шла дальше, а уже потом, одинокими ночами, оплакивала свои раны. Никому и никогда не показывала, насколько ей больно на самом деле. Маленькая глупенькая девочка. Он встречал похожих на неё. Глубоко выдохнув, он сделал в её сторону несколько шагов и аккуратно приобнял за плечи. Она уткнулась носом в его рубашку, положив ладошки ему на грудь и тихонько всхлипнула. Прерывисто вдохнула, сжала белоснежную ткань своими маленькими ручками, закусила губу. Он знал, что она всеми силами сдерживает слезы, знал, что не хочет, чтоб он видел её такой, и еще он знал, что ей нужна поддержка. Он поднял руку и легонько коснулся её волос. Впутал пальцы в спутанные пряди и нежно, по-отцовски, погладил её по голове. Она вздрогнула, сильнее сжала ворот его рубашки. Послышался всхлип, затем ещё один. Её маленькие плечики задрожали и она наконец заплакала.       Ривай устало поднимался по лестницам замка. Треклятые ступеньки. Как же капрал завидовал простым солдатам, живущим в казармах на первом и втором этаже. Ему же каждый день приходилось карабкаться на четвертый этаж и обратно. В обычные дни он не жаловался, скорее даже, не обращал внимания на это маленькое неудобство. Его прекрасная физическая форма позволяла ему не замечать такой мелочи, как три лестничных пролета. Но таких дней было довольно мало, и чаще всего Ривай возвращался в свою комнату, недовольно сопя под нос проклятия в адрес Эрвина, поселившего все сливки разведки на четвертом этаже, правительство, выделившее им эту старую рухлядь, и строителей, превращающих жилища в каменные гнезда.       Но сегодня ступеньки раздражали капрала больше обычного. Впервые за время проживания в этом замке Риваю мешала высота. Да, до этого у него бывали моменты, когда отчеты требовали срочной доставки и нужно было работать ногами усерднее, но капрал всегда скептически относился к документации и ему было глубоко наплевать, отчитают его за то, что он не мчался с докладом к начальству, или нет. Его дело - война. А не идиотские бумажки, место которым в... В общем, сегодня все было иначе. Ривай точно понимал, что смысла спешить нет, но ничего не мог с собой поделать. Ему срочно нужно было поговорить с Арьей. О чем? Да он и сам не знал, что скажет ей. Леви был даже рад, что ему придется подниматься еще на один этаж. У него будет лишних полторы минуты на то, чтобы придумать, что сказать. Проще всего сказать то, что чувствуешь. Но Ривай не знал, что он чувствует. Нет, определенно чувства были(что его очень пугало), но описать их словами он не мог. Он был зол, рад, раздражен, измотан, разочарован, опечален - и всё это сразу. Такой гаммы противоречивых чувств Леви никогда еще не испытывал. Ему хотелось ворваться в комнату и хорошенько отдубасить эту непослушную девчонку за то, что она опять влезла в неприятности. А потом нежно обнять, и сказать, что он рад, что с ней все в порядке. А потом... Леви резко тормознул. Сорвать одежду? Да откуда вообще у него взялись такие мысли? Перед глазами стоял тот единственный их поцелуй, от мысли о котором у капрала перехватывало дыхание и все внутри сжималось. Если бы кто-то видел его со стороны, то вряд ли бы заметил хоть малейшие изменение на лице Ривая. Его эмоции уже давно притупились, стали блеклыми и едва заметными, но сейчас, стоило им взбурлить немного сильнее, как капрал начал чувствовать себя неуютно, так, словно все выходит из под контроля. Он отказывался чувствовать себя влюбленным, но рядом с объектом своих мечтаний забывал об этом и начинал терять контроль, от чего ему казалось, он сходит с ума, и начинал злиться еще сильнее. А окончательно его добили сновидения, которые с недавних пор стали омрачать и без того короткий сон.       Ни для кого в разведке не было секретом, что Ривай - объект мечтаний доброй половины женского населения разведки (и даже немного мужского О-О). Но абсолютно никто не знал, что капрал никогда не был с женщиной. Хотя Леви предполагал, что те, кто очень хорошо его знают, догадываются об этом. В жизни Ривая было только две женщины, которых он по настоящему любил - его мать, которую он теперь почти не помнил, и Изабель - подруга, чье лицо он помнил мертвым, искаженным от ужаса. В Изабели он видел младшую сестренку, и только. А его мать... Она умерла, когда ему было лет шесть...или восемь. Он точно не знал. Она была проституткой, а он сыном какого-то её клиента. Ублюдок, чье имя его отец никогда не узнает. Ему оно ни к чему. Он просто зашел в бордель, чтобы развлечься. Солдаты из разведки тоже часто посещали подобные заведения после каждой битвы - снимать стресс, если так можно выразиться. Но для Ривая это место было омерзительно. И не только потому, что он был жутким чистоплюем и считал отвратительным спать с "грязными" женщинами, но и потому, что его мать тоже была таковой. Шлюхой.       Близости из любви капрал тоже никогда не знал. Потому что никого не любил в таком контексте. А ещё он боялся. Ужасно боялся, что может произвести на свет такого же ублюдка без имени и роду. Боялся, потому что не хотел детей. Он не любил их сопли и слюни, не любил их любви к грязи. А еще он не любил сирот. И знал, что для солдата, чье "завтра" может так и не наступить, глупо иметь семью, которая в любой момент может остаться без кормильца. Ведь в их суровом и жестоком мире никому не нужна будет мать с ребенком.       ...Ривай остановился напротив двери и понял, что так и не придумал, что скажет, когда войдет.       Я тихонько подвывала, прижимаясь к теплой надежной груди. Мне было неловко, что кто-то видит меня такой, но остановить слезы, градом катящиеся из глаз уже не могла. Мне было просто необходимо, чтобы кто-то меня утешил. Поддержал. Я больше не могла чувствовать себя одинокой.       Дверь щелкнула и я одним глазом выглянула из-за плеча командора, скорее машинально, чем нежели для того, чтобы умерить свое любопытство. На пороге стоял Ривай. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах плескался такой холод, что мне стало страшно. Я подняла глаза на Эрвина, всё еще сжимающего мои плечи. Его лицо выглядело абсолютно спокойно, будто ничего неправильного не происходит. Так все и должно быть. - Уйди, - спокойно произнес Ривай. - Эрвин. Смит послушно опустил руки и медленно пошел к двери. Его лицо оставалось все таким же добродушно - спокойным, но вот глаза... Воздух в комнате вибрировал, грозясь вот - вот взорваться. От испуга я даже забыла, что плакала. Смит сделал несколько шагов, но поравнявшись с Риваем остановился: - Зайди ко мне вечером. Есть разговор, - при этом Ривай сощурил глаза, его руки сжались в кулаки. Смит прошел дальше и уже открыл дверь, когда: - Она моя. Запомни это, - говоря это, Ривай не пошевелился. Он смотрел на меня не мигая, как змея, гипнотизируя взглядом. Эрвин замер, замер воздух в комнате, замерло время. Сердце в моей груди остановилось. - А ведь я просил не сильно вживаться в роль. - посетовал командор и вышел, хлопнув на прощанье дверью.