Sunflower 'n' Rosehip

      По коридору раздаётся зловещий хохот, не понятна причина его появления. Затем некий металлический стук, кто-то подпрыгивал, будто в танце, и смеялся, смеялся, как в приступе эпилепсии. Смех этот отдавался по пустому, холодному помещению скрипучим эхом, и любой смельчак побоялся бы встретиться лицом к лицу с человеком, которого нечто так рассмешило.       Когда Кёркленд опустил окровавленный скальпель на стол и осмотрел свою «подопечную», как ребёнок заулыбался собственной хорошей работе. Глаза его блеснули в темноте, он был так горд собой, что ему хотелось похвастать перед кем-нибудь своим замечательным творчеством. Сознание от былого страха заглушило все прочие шумы, оставив заместо них лишь фантомы да эхо. Обстановка ужасала.       Безжизненное и бездыханное, худенькое тело девушки, связанное по рукам и ногам, обвисло на стуле.       С чёрных, как уголь, волос девушки струйками стекала кровь. Весь коридор пропах солоноватой жидкостью, которой уже давно пропиталась блузка несчастной. Тоненькие пальчики и губы её посинели, будто от холода, а сердце уже давно остановилось. Последнее, что было в памяти мёртвой — два изумруда, блеснувших во тьме, и нож, занесённый над ней.       Англичанин, поправив багровые рукава своей рубашки, отошёл в сторону. Снова подошёл, обходя девушку по кругу, и снова засмеялся. Какой же красивой она ему казалась! Но почему? — Ты слишком, слишком много смотрела на него… — Артур с ласковой улыбкой на лице погладил девушку по голове. — И эти глазки нужно наказать. Отдай свои глаза, и ты никогда его больше не увидишь. Поверь, тебе и зелёный тоже очень идёт… — улыбка скользнула по губам Артура. Он возвышался над убитой студенткой с видом ангела мести.       Он снова отошёл в сторону, любуясь девушкой, перепачканной кровью. Улыбка его была самой светлой, но об неё можно было порезаться до кости, так, что останется шрам. На столике с медицинскими принадлежностями, так предусмотрительно взятым из мед-пункта университета, стояла небольшая банка, из которой противно пахло то-ли формалином, то-ли обыкновенным спиртом. В желтоватой жидкости лежали два карих глаза. Аккуратно вырезанные, ювелирно, так долго и кропотливо он корпел над этими глазками. И вот, теперь, в качестве награды, они есть у него. Ещё вчера эти глаза блестели от радости, когда девушка улыбнулась и поздоровалась с мужчиной в длинном шарфе. Это была её самая большая ошибка. А ведь иногда ошибка становится смертельной. Правда, бедняжка об этом не знала. «Это всего лишь наказание… Я больше не подпущу тебя к нему.» — Шептал себе под нос Кёркленд. — Одинокий судья был свидетелем твоего греха. У тебя ведь попросту нет ни глаз, ни жизни. Ничего больше нет. — Говорил Артур со спокойной интонацией, монотонно, как если бы выпил достаточную дозу успокаивающего средства, и отчитывал неисправных студентов.       Кёркленд опустился перед ней на колени, захлёбываясь собственным смехом. Навязчивые идеи лезли в его голову потоками, и казалось, отказать этому невозможно, как змею-искусителю. — С этого дня ты — первый мой образец, Нинель! — Улыбка не сходила с его лица. Сладкая отрава изумрудного абсента, горечь и желание отражались в его глазах. — Я буду вонзать в тебя тысячи ножей, — любому, видевшему Англию, он показался бы безумцем, — поставлю стеклянные двери, словно в витрину! Ты стала бы прекрасным украшением, милая! Любоваться бы мне тобой каждый день! Такое увлекательное зрелище… — Он поднялся с колен, снова подошёл к молчаливой жертве одинокой любви. — Кровь хлещет из твоего тела… — Артур обращался к ней, зная, что та терпеливо выслушает. — Я опустил твои прекрасные глаза в эту жидкость, чтобы они не сгнили. — Со своих губ он слизывает капельку крови, которая случайно туда попала. — Этот запах пропитает их… Неужели тебя это не дурманит? Ну, молчи, молчи, я знаю, что ты скажешь. Ты права! Безо всякого сожаления и раскаяния, я сделал твоё тело ни к чему не годным. Теперь оно такое холодное… — Заворожённо он провёл по щеке девушки пальцами, убирая кроваво-бурые волосы за ухо. — Ах, а может, мне съесть твои глазки? Не бойся, детка, я не ем человечину… Если честно, в сыром виде она не очень на вкус.       В голове плясали черти, как и в глазах. Ему виделось, как ножом он раскрывает её грудь, хватает и поедает сердце, отрезая острым ножом каждый сосудик. Так она никогда больше не сможет полюбить, верно? — Знаешь, мы были просто знакомыми. Но я полюбил его. — Англичанин не мог сдержаться, не поглядеть на стеклянные шарики, заменившие мёртвой девушке глаза. — Он только мой, так что… Прости-прости. Я не позволю никому больше быть ближе. Он мой. «И я не допущу этого.» — Подумал Англия и оскалился.       Где-то на стене часы пробили за полночь. — За то, что я лишил тебя жизни, ты вечно будешь из теней смотреть на меня, своими стеклянными глазами. Но теперь ты станешь прекрасным удобрением для шиповника в саду. — Артур засучил рукава до локтя, и поднял уже не живую девушку на руки, предварительно освободив её руки и ноги от туго перетянутых верёвок. — Давай я провожу тебя туда.       Артур подобрал мёртвое тело на руки и с изяществом перенес его через разбросанную в органах и несколькими железными щипцами комнату. Отпнув в сторону чью-то трахею и вырезанное ребро, Кёркленд вышел из подвала своей розовой оранжереи. — Я понесу тебя как принц свою принцессу. — Оскалился британец, затем так же ядовито добавил. — Только я не твой принц, а ты не моя принцесса. И вообще, вряд ли ты теперь чьей-то будешь. А вот у меня всё впереди. И, наверное, мой принц сладко спит, видит десятый сон. Ах, мой ласковый и нежный русский… — замечтался Артур, едва ли не выронив из рук девушку.       Ближе к двум часам ночи, Кёркленд вернулся в комнату. Его сосед уже мило посапывал, ничего не зная. Каким же милым он показался в тот момент Артуру. Как хотелось лечь рядом, обнять. Но пришлось удержаться.       Забывшись беспокойным сном, Англия развалился на диване. Ему снилась чья-то прелестная улыбка и два зелёных, каких-то странных, словно покрытых пеленой глаза. Они будут преследовать его по ночам, отныне и навсегда, покуда часы бьют двенадцать, и покуда солнце восходит в небе. Пока за сервантом лежит холодное оружие, и в саду весной будет подозрительно хорошо разрастаться розовый куст, который когда-то был шиповником.