Последний день лета.

Если бы кто-нибудь спросил его об этом, то он ответил бы, что очень любит подчас суровую, по-настоящему дикую красоту природы северо-западного Белерианда. Если, конечно, подобное слово вообще можно применить к тому созданию, каким он сделался теперь. Но уже очень давно его об этом здесь никто не спрашивал. Казалось бы, сущая мелочь, но она в нем отчего-то вызывала некую обидную досаду. Как будто бы он вовсе перестал быть существом, достойным всякого общения… Конечно, кто из них теперь не отшатнется, его встретив, ах, прислужник Моргота, Враг, Темный, Падший, у него вдруг появилось множество имен на этих землях… Еще вернее, кличек, будто сплюнутых сквозь зубы на нечистый, грязный пол… Как будто бы с врагом нельзя поговорить свободно, без театральных восклицаний вкупе с бросанием проклятий, тоже довольно однотипных и унылых. Он их брезгливо презирал за эту узколобость взглядов. Настоящий враг, противник, он, как никто иной, достоин уважения. Как минимум, вы признаете его равным. Только победа над таким и вызывает интерес. Все остальное напоминает мелкий и брехливый лай запуганных собак, которые не могут больше укусить и только злобно и остервенело, но бессильно воют в спину. Да, это правда, между ними была теперь одна большая яма, доверху набитая костями под завязку или бездна, диалог через которую весьма тяжел и, несомненно, требует усилий… Их мир до самого последнего мгновенья противопоставлен всей своей идеей той, что породили они с Вала. После всего, что было и что нынче стало с ними всеми, смешно бы было сожалеть, что именно тебя так страстно и упорно отвергают на той стороне. Но все равно хотелось бы признания. Это было неизбежно, это было расплавлено огнем в его крови, впечатано семью печатями туда, завязано семью узлами… И он сам бы даже не ответил, кто их так крепко затянул. И если этого признания уже никак там не добиться, ну, значит, сторону они должны сменить. Но… из этого пока что получились только орки… Он закрыл глаза и передернулся невольно. Таких ли он себе хотел? Орки - тема постоянного конфликта между ними. Он бы одним движеньем пальцев смазал бы эту породу, как будто муху по стеклу без всяких лишних сожалений. Но Вала счел, что ряд их качеств может быть весьма полезен. Ограничены, сильны, свирепы, беспощадны… Конечно, очень ценно… Он высказал ему в лицо. И здорово за это получил. Но самоуверенно назвать все это высшей формой бытия даже у Мелькора язык не повернулся. Так кто же спросит его обо всем на свете… Орки? Вообще, он полагал себя вполне самодостаточным созданием, но вот на деле выходило, что это несколько не так… - Неужели же я все еще нуждаюсь в этом? - он сам себе не верил, думая об этом. Ведущий лидер темного движения никак не должен думать о таком. Но он невольно думал, как и о многом остальном. Крамола. Вот, пожалуй, подходящее словечко к этим мыслям. Вала бы быстро его подобрал, сощурившись, туда-сюда качая черным пальцем перед самым его носом… Ну что же, он ее душил, как мог, спускаясь каждый день в свои воняющие кровью подземелья. Быстрей, быстрей туда, как только эти мысли опять наводят на него тоску. А там веселье, там, внизу, всегда веселье. Ох, как жарко… И все становится мгновенно по своим местам. Кровь, стоны, бульканье и хрипы. Запах паленой плоти и волос, вонь нечистот. Все слабы, почти без исключений, надо лишь нажать чуть посильнее. И он страстно нажимает, соврет себе, если не скажет, что он очень сильно любит это делать. Он утвердится так или иначе, получит свой желанный результат. И вот уже какие-то разбитые в кровавые ошметки губы готовы целовать подставленный для них подкованный сапог со шпорой. Но изобретенная им лично дыба, все это так по-детски инфантильно. Он сам это прекрасно понимает, можно сломать и додавить на этой дыбе и тебя, конечно же, признают, но подобное признание ничтожно мало стоит по сравнению с настоящим. Бессилье палача, какое поразительное чувство, но именно его он часто ощущал в конце, устало опускаясь на скамью с пустым и ничего не выражающим лицом. Тоже крамола… вот это вот бессилье. Вот он и хватает за волосы лично, покрепче их наматывая на кулак и волочет затем по склизким, темным, узким, смрадным коридорам из одного застенка в новый, пострашней. Внезапно припирая по дороге обеими руками к заплесневелому сырому камню, вглядываясь страшным взглядом в изувеченные лица, когда-то очень давно красивые… Но уже не в этой жизни. От былого остаются лишь одни глаза. Огромные, они глядят в ответ, но что он видит? Этот упорный отсвет, дальний отголосок все того же света, который они сокрушили. Он таинственно живет у них в глазах, у них у всех. И все никак не гаснет до их самого конца. Так почему? Есть у него предположения, конечно… Но это тоже все крамола пуще прежней… А потому он бьет наотмашь. Тяжела рука у коменданта Ангамандо, тяжела без всякой латницы на ней. Бьет, пока не делается совершенно пьян от крови и пока он сам уже почти не падает в объятия своих жертв. И кто кого там крепко обнимает, уже никак не разобрать… - Если Гортхауэр лично на допросе, - даже командиры штурмовых отрядов, зверье зверьем, между собой качают головой. А узники лишь столбенеют, вжавшись в стену, прознав от собственной охраны, что он к кому-нибудь зашел. Или же только собирается еще зайти. - Варда, Варда – Элберет, пусть только не ко мне, пусть он пройдет сегодня мимо, - вот что они там еле шепчут помертвевшими губами, сжимаясь в ужасе в трепещущий, бессмысленный комок, когда он медленно проходит мимо, выбирая. – Только не меня, пожалуйста, пожалуйста… Не смотреть, не нужно на него смотреть, не зацепиться взглядом за взгляд и он еще минует, может быть… А он подходит, склоняет голову по-птичьи с каким-то непонятным любопытством смотрит внимательно, с прищуром. Иногда отходит, тихо улыбаясь и, еще шире улыбнувшись, кивает оркам, чтобы отпирали. Что он там только не выслушивал от них, какие только тайны не лились одним сплошным потоком в его уши - свои, чужие. Все в основном одно и тоже, даже скучно иногда до зевоты. Торопились рассказать, захлебываясь словом, сбивчиво частили. Заискивали, как могли, потому что после все наизнанку - кожа, кости, жилы, души. Но бывало и поинтересней, бывало, как ни странно, что и в любви при этом признавались. И не кому-нибудь - ему. Горячечно шепча в полубреду и обнимая ослабевшими руками, устало прислоняясь белым лбом к его плечу. А он смеялся на всю крепость, трепетно гладя кончиками пальцев по их остриженным неровным волосам, но острый взгляд при этом снова с интересом оживал. Он, безусловно, знал об этой их зависимости от него. Когда ты столько времени проводишь очень тесно вместе… Он был за мать и за отца в своих застенках. Имя его, призывая, шептали чаще, чем родных. И разговоры, разговоры, очень много разговоров, совсем не меньше, чем кровавых пыток. Ведь комендант ужасно любопытен, ему ведь до всего есть дело. И порою эти разговоры были очень-очень задушевны. Слушал он внимательно и, безусловно, знал, когда и что ответить. Эта близость их вообще с ума сводила. Да и кто бы вынес такой к себе ужасный интерес, забирающийся к вам под кожу во всевозможных своих смыслах. Смеялся, в общем, от души, которой у него, конечно, нет, а иногда легко подхватывал и уносил куда-то, замотав своим плащом их окровавленные ноги. Куда, не знали даже орки из охраны. Конечно, больше их никто уже не видел и даже их останков никаких не находили. Вала смеялся тоже и говорил, смеясь, что он их после либо где-то страстно жрет в углу, урча от удовольствия, или же…. Выпускает на свободу. Заканчивая эту фразу, Мелькор глядел, насмешливо прищурясь, но очень испытующе при этом. В коридорах Ангамандо было полно подобных тайн, у каждого свои, но самые кровавые и жуткие у коменданта. У господина Майрона, как называли его орки. Сам комендант в ответ непроницаемо молчал, глядя куда-то в небо, вообще никак не комментируя его подначки. Кровавых тайн… Он волк, а волки очень любят кровь. В общем, теперь его никто не спрашивал о том, о чем ему, возможно, хотелось бы рассказать на самом деле. Возможно, о каких-то даже мелочах, которые, наверно, ничего не значат, по большому счету. Но всех в нем интересовало только лишь одно… Ну, кроме Вала, но с ним вообще все было постоянно очень сложно. В этот раз поняв, что и в застенках ему толком нет покоя, он сбежал. Это у него уже вошло в привычку. Это Мелько предпочитал по большей части безвылазно сидеть за крепостной стеной, он - нет. Вывалился за тяжелые и неподъемные ворота весь с головы до ног в густой кровище. Мрачно зыркнул, отпихнув какого-то нахала-орка из караульного отряда, когда тот вознамерился его чуть поддержать, заметив, что он малость пошатнулся. Еще разок окинул его мутным взглядом, затем перевернулся мигом в волка и громко щелкнул пастью, едва не отхватив ему клешню. Орк отскочил с испугом, дико побелев, а комендант, махнув хвостом, нетвердой рысью, иногда чуть-чуть заваливаясь набок, пустился вскачь. Дозорные с ворот ему отчаянно свистели в спину, выражая этим полный свой восторг. Опять отправился один кого-то загонять и рвать, вот это сила! Бежал, бежал со всех своих звериных лап через Ард Гален много лиг и потихоньку вроде отпускало. Постепенно мало-помалу приходил в себя, красное марево чуть разошлось, рассеялось перед глазами. Сначала спотыкался то и дело, лапы его не держали, но постепенно поступь его, выровнявшись, сделалась уверенно легка. Затем бежал уже размашисто-спокойно. Как хорошо быть зверем… Нет, не тем, что в казематах, он чуть усмехнулся, а вот таким обыкновенным. Четыре сильных лапы, толстый хвост лопатой и серебристо–серый, плотный и густой, как будто седоватый мех. Казалось бы, что плотские оковы Арды должны бы были его тяготить, тем более что в этой низшей форме, но в ней он ощущал себя на удивление свободно. Может, все потому, что всякий зверь живет инстинктом, он мало склонен к размышлениям. И эта часть волчьей природы была ему по вкусу, несомненно. Через Ард Гален бегать он любил. Особенно весной по свежим юным травам, разоряя гнезда птиц из озорства и лопая в один присест их крохотных птенцов. Насмешливо взирал на их потуги защитить свое новорожденное потомство. Такие маленькие, они отчаянно кидались на него, забыв себя, презрев опасность. Хотя, наверно, видели, что силы абсолютно не равны, но все равно они пытались, словно заявившиеся нолдор. Забавные создания… Есть их было очень вкусно. Сейчас бежал, сшибая почерневшие соцветья пижмы и цепляя по бокам неряшливый сухой чертополох. Это лето на исходе. Недлинное их северное лето, карикатура южных зим. Как по нему, так во сто крат оно прекрасней вечной благости Амана. В этих краях за все нужно бороться, все переменчиво - погода, весны, зимы… Всегда все новое, грядущая весна уже не будет той, что прежде. Для вечно неспокойной, пламенной натуры майа это очень сильно подходило. Лето на исходе, последние деньки его стоят, как горько пахнут пряные кусты полыни, нагретые на солнце. В невозможно ярко-синем небе птицы летят одной косой чертой, уже готовятся к отлету. А через месяц пойдут тоскливые дожди сплошной туманной пеленой, растянутся густой завесой над его Белериандом. Но вот этот месяц перед ними - Йаванние - был самым у него любимым. Если, конечно, кто-то спросит… Сосны Дортониона, попирающие голубое небо и белый мох у их подножья. А в нем алеет россыпью вкуснейшая брусника с красивым глянцем мелких темно-зеленых и округлых листьев. Он любил это ближайшее к их крепости нагорье. Жесткие травы между белых валунов и упоительную, смоляную горечь сосен. Шишки под лапами его почти не раздражали, а змеи, те вообще спешили побыстрее убраться прочь с его дороги. Скорей туда. Что он там будет делать нынче, он не знал, возможно, просто есть бруснику трое суток кряду. А может быть, отыщет стаю из знакомых, чтобы совместно поохотиться потом. А на кого, на благородного оленя или эльда, он еще посмотрит, кто будет выглядеть вкуснее. *** Он достиг нагорья к вечеру и сразу углубился в хвойный лес. Рыжее светило, постепенно уходящее на запад, щедро окрашивало высоченные сосновые стволы в яркий, почти кроваво-красный цвет. Знакомая ему тропинка причудливо змеилась меж корней. Звериная тропа, двуногие по ней не ходят. А вот и мягкий белый мох, он перекувырнулся от нахлынувшего на него неудержимого восторга, упав в него. И стал туда-сюда кататься и тереться шкурой, чуть-чуть порыкивая от блаженства. И некоторое продолжительное время был совершенно занят только этим. А еще глядел в уже бледнеющее к ночи голубое небо. Где-то в его прозрачных, выцветающих просторах вставала белая пока еще луна, почти что полная уже. Скоро, уже скоро она нальется ярким светом, поманит, пожелтеет, позовет… Отчего почти все звери так любят полный, золотой Итиль? Не все - ночные. Волки, совы, филины и лисы, хищники, вот кто. Те, кто охотится в ночи, подстерегая и выслеживая обреченную добычу. Самое чудесное, что только может быть на свете… Выследить, загнать, поймать, ну и потом сладко вкусить плоды своей победы. Поймать, поймать, кого же ему тут поймать…. Широк Белерианд… А ведь поймать кого-то нужно, чтобы хоть как-то реабилитироваться перед Вала за свой прошлый жуткий и нелепый промах. Он одного уже поймал, но, правда, после упустил… *** И этот подвешенный к Тангородрим, он тоже был уже на самой грани. Подыхал там, но о-о-о-чень медленно, кто бы еще ему позволил это быстро. И он бы додавил, в конце концов, получил бы от него признание, увидел бы в его глазах то, что желал. С ним он себя не сдерживал вообще. Он все на нем испробовал с благословения Вала, весь арсенал своих кровавых развлечений. Что же он только с ним не делал день за днем, с одновременной страстью и холодным любопытством испытывая, где его предел. Он был уверен, что он есть у всех, просто у этого он чуть подальше… Но желанная победа, к которой он считал что близок, внезапно ускользнула из его когтей. Он страшно бесновался под опустевшей нависающей скалой, разорвав на части орков из охраны и разбросав кровавые ошметки по камням и сам прекрасно понимая, насколько это все уже неважно. И удостоился за это все пощечины наотмашь резко взметнувшейся обугленной рукой. - Упустил, бездельник… Перекувырнулся раза три, пока летел к ближайшей стенке, после кратко сплюнул на пол кровь, как-то себя от пола отскребая. Медленно и тяжело поднялся, угрюмо глядя исподлобья. Знал, что виноват, что это его промах, что это он не досмотрел, как комендант. Еще невыносимей, чем пощечина, было осязаемое кожей разочарование, которое сочилось жгучим ядом из холодных светло-серых глаз напротив. - Прочь с глаз моих, - махнул небрежно, прямо как какой-нибудь оркской собаке, что из третьесортных, - ты совершенно никчемушный… Очередное орочье словечко и специально ведь его употребил, намеренно, чтобы еще сильней его унизить, подчеркнув свое к нему при этом отношение. Ну что сказать, умеет он… Сам наизнанку после вывернешься, добровольно, лишь только для того, чтобы он даже кратко посмотрел иначе. Тут можно было бы начать оправдываться, все валить на помощь Манвэ, честить и в хвост и в гриву Торондора, ну и так далее по списку. Но он молчал. - Если бы кто другой, я бы ни слова не сказал тебе, Артано, но не наследник Феанаро. Не король всех нолдор в Эндоре. Уйди отсюда, пока ты сам не занял его место на Тангородрим. Он развернулся и ушел под этим взглядом в его спину. Не разговаривали после очень долго, даже не виделись. Он сразу же ушел в леса переживать его немилость. Бродил украдкой вокруг Дориата, вертелся, сам не зная почему. Нет, знал, конечно, глупо мечтал там выловить вождя всех синдар, обезглавив пол-Белерианда одним махом. Было очевидно, что только птица именно подобного полета могла хоть как-то приглушить гнев его Вала после похищения очень дорогого во всех смыслах Нельяфинвэ. Но это раньше надо было делать, задавшись этой целью. После появления нолдор он стал гораздо осторожнее. Этот хитрый синеглазый лис практически теперь не выезжал, безвылазно засев в этом своем лесу. Ну и Мелиан, конечно, шея, что очень ловко вертит этой головой… И все никак ведь не свернешь, не доберешься. Он ее нюхом чуял, равно как и она его. Но все равно кружил там то и дело, прихватывая иногда гонцов. Толку из этого, конечно же, не вышло никакого. Эльвэ и вовсе затаился, здорово усилив пограничные отряды и посты. А всех волков в округе синдар отстрелили. Всех, да не всех… Никто из волколаков не попался в эти сети. Через пару-тройку месяцев они же и доставили ему приказ немедленно явиться в крепость. Настырные нахалы. Ну он им накрутил как следует хвосты, а на приказ на этот положил большой и толстый… Мог себе позволить все равно. Пусть он там бьет кого-нибудь другого в это время. Ну, конечно же, потом, через полгодика явился, весь истаскавшись по лесам. Правда, к нему с поклоном сразу не пошел, а отправился к себе в свои покои. А он уже сидит и ждет вполоборота в его кресле. И снова злой, словечки только еле цедит. - И долго ты намерен игнорировать мои приказы? Он, помнится пожал плечами, поглядев в окно на двор. - До чего ты своенравный, - Вала подошел вплотную и очень аккуратно, еле-еле прикоснувшись, заправил ему шелковую прядь за ухо. - Бей, ведь ты же хочешь…., - он прямо посмотрел ему в глаза. Мелько глядел ответным взором целую секунду. - Не удостоился пока, - он усмехнулся и стремительно ушел, оставив его одного. Для того чтоб удостоиться хоть как-то, чтоб с ним хотя бы говорили не на одном лишь орочьем жаргоне, он после не вылазил из подвалов. Практически там жил, дневал и ночевал. Спал прямо с жертвами подчас, не выпуская их из рук. Захлебывался кровью, выбивая их признания. И озверел вконец, втайне все время ожидая, когда он снова позовет. Но он не звал… Снова специально его мучил. Таким вот образом его опала продолжалась. Чем больше без него, тем больше самых разных мыслей, зачастую мыслей лишних. Вопросов, на которые мог бы ответить только он. Ответить убедительно, как он всегда умел. А без него находятся альтернативные ответы. Но никакой альтернативы больше нет! Не для него. Он в этом убежден. Тогда откуда эти думы? Но будь он, например, какой-то недалекой тварью вроде орка, ограниченной в своих запросах, был бы вообще он ему как-то интересен? Это вряд ли. А когда такой, как он, испытывает несомненный интерес, это ни с чем на свете не сравнится. Опять задумался. Он слишком много думает, разве для этого он сделался тут зверем, сбежав из крепости стремглав? Тут он порывисто вскочил, еще раз глянул в небо на позлащенную теперь луну и долго и протяжно вдруг завыл на весь Дортонион. Ему сейчас же отозвались. Приветственно и так же голосисто. Не волколаки, их сейчас бы вовсе не хотелось видеть, настырных тварей. Опять прицепятся с расспросами о планах повелителя, тут же потребуют ангбандских сплетен, свежих новостей. В ответ немедленно завалят ворохом своих идей и будут шумно, панибратски говорить наперебой. Сильно пристанут, одним словом. Меньше всего хотелось бы вообще сейчас об этом распинаться. Нет, на зов как раз откликнулись простые волки. Стая действительно была ему знакомой. Не раз он с ними проводил уже совместные веселые охоты. Вперед, они зовут его опять! *** Вся стая радостно виляла, даже мела хвостами перед ним траву. То и дело нетерпеливо приседая на задние лапы, когда он появился среди них. Вожак - матерый зверь, альфа-самец, почтительно припал к земле, склонившись. С готовностью на время уступая свое место. Подросшие уже щенки восторженно скулили, вертясь и малость бестолково прыгая на месте. Волчицы просто преданно глядели. Он помахал хвостом, затем потерся носом к носу почти что с каждым членом стаи, выразив свое благоволение. Поиграл чуть-чуть, внимательно послушал про их жизнь за это лето, попутно похвалил родившихся весной волчат. - Так поохотимся сегодня? В ответ на это все сразу же восторженно залаяли и заплясали, выражая этим нетерпение и радость, уже довольно предвкушая грядущую совместную добычу. С ним они не голодали никогда, ни летом, ни зимой, кровавый пир им был в любое время щедро обеспечен. Они его боготворили, кормящая рука, хозяин, вождь… Ведь он о них заботился все время. Еще их предки помнили его на этих землях и передали после это знание своим бесчисленным потомкам. А молодые волки были просто без ума, когда он снова появлялся среди них. - Пир, пир, пир, - уже скандировала стая. Он уверенно махнул хвостом, срываясь с места, и все в одно мгновение снялись за ним след в след единой длинной цепью. *** Воистину чудесный волчий нос, в нем миллион рецепторов, их в нем гораздо больше, чем у любых двуногих, даже тех, что еще только будут. Этот волшебный нос устроен так, чтоб чувствовать свою добычу за много лиг, улавливать оттенки сотни запахов, все их тончайшие нюансы и выбирать затем один единственно и непреложно верный, тот, что и приведет его затем к желанной, вожделенной цели. Он вдруг как вкопанный остановился. Нет, показалось, нет, не может быть… Наверно, это волчье сердце так в нем дико трепыхнулось, потому что у него другого просто нет. Втянул еще раз воздух, стараясь успокоиться, взять себя в руки, чтобы ни что не отвлекало. Вот он, есть! Этот с ума сводящий запах. Так пахнет лишь одно создание Эру, что он помнит. Нет никаких сомнений и подобного ему никак не может больше быть. Ни здесь, ни там, нигде во всей вселенной. Имя. Не имя даже – аура, отзвук песни… Золотая с голубыми всполохами сини по краям. Как свет Лаурелина, что угас, как небо Тириона в полдень, когда он там еще сиял. Вот как он помнил это имя. Что ж, имя, возможно, изменилось, запах – нет. Пахнет диким медом, белым цветом яблонь, всегда и вечно длящийся весной… Артафиндэ… Здесь, неподалеку, наверное, не больше пары лиг. Один? Ну, не считая его лошадь. Не может быть… Но это совершенно точно он! Что за немыслимая для него удача! Как он вообще здесь нынче оказался? Скорей всего, опять приехал в Дориат и притащился на нагорье. Но почему один и без сопровождения? Тут он опять туда-сюда задергал беспокойно носом. А волчий нос, как мы уже заметили, волшебнейшая вещь. - Ага-а, понятно, где-то в стороне идет охота, гонят оленя всей гурьбой. Но далеко, лиг семь, не меньше, от него. Не знал, что он опять приехал в Дориат. Вот ведь хваленая разведка! Кто там этим занят? Всех их сместить по возвращении назад. С другой-то стороны, сместить, конечно же, недолго, да где толковых взять на их места? - был бы не волком в это время, задумчиво бы почесал себе макушку. - Но что–то делать с этим безусловно нужно, так оставлять, конечно же, нельзя. Что за преступная беспечность и халатность? С таким подходом к делу ни одной войны не выиграть. Конечно, он за ним следил, как и за всеми остальными лидерами нолдор. Только старался не частить упоминанием его имён в темных покоях Ангамандо. Впрочем, то, что он весьма пристрастен к старшим детям Финарфина, Вала прекрасно знал. Чего он только про него не знал… Но… зачем же заострять? Да, он пристрастен, он не отрицал, и к старшему из братьев, и к сестре. Но к каждому особо. Это все повелось за ним еще с Амана и имело за собою множество перипетий из той их прошлой жизни. Личные счеты, интерес, все это так сплелось между собой в тугой запутанный клубок, что просто так уже и не распутать. А можно только беспощадно разрубить одним решительным ударом. Но рубить он это совершенно не хотел, оставшись после этого с кровавыми, но неприятно опустевшими руками. Эти оба, брат и сестра, источник внутреннего беспокойства, раздражения, вызывающий опаску, любопытство, с которым хочется заигрывать все время, потыкивая своей черной лапой то помягче, то пожестче. Да и глядеть, что будет дальше, гадать, как все в итоге обернется. Эта неопределенность была сладка сама собой и оставляла место для фантазии, для игры воображения и ума. В общем, занимала… Ну не презренных орков же ему потыкивать, в конце концов! Бррр!!! Опять весь внутренне перекривился, вздыбив мех, отряхнувшись и подпрыгнув. Нет, ну конечно, им никогда не победить! И все же, они, пожалуй, могут покусаться. Вот что его ужасно заводило, это упорное сопротивление и вечный вызов в их глазах. Борьба умов, идей… Как будто бы они ему равны и могут меряться с ним силой. Не могут, но пытаются все время. Он, безусловно, мнил и полагал себя превыше этих тварей. Все это раздражало, забавляло, развлекало и облекало их какой-то даже тайной, наконец. Перворожденные, вся Арда создана для них, все силы призваны служить к их благу. Любимое творение Эру… А кто тогда они? Вынужденная мера? Инструмент? Обслуживающий персонал? А впрочем, в эти сферы лучше бы вообще умом не заноситься, ни к чему. И даже у него от них кружится голова. Ну, по-любому, времена, когда он сам себя считал обязанным служить им, безвозвратно миновали… С чего бы он их должен чтить? Он признавал, они прекрасны, но больше не являются неприкасаемыми для него. Не являются чем-то священным. Все свое дальнейшее непочитание он с лихвой и несомненным вкусом в полной мере отработал на их кузене Нельяфинвэ. И упивался этим каждый день. Что уж лукавить, со многими из них он втайне горячо мечтал так поступить еще в Амане. Но кто бы ему это дал! Кто бы позволил? Коснись он пальцем хоть золотого волоска на чьей-то голове, вот так, как он потом касался, и все! Руки на плечи! Суд, приговор и наказание! Тут он злобно сплюнул и даже обличье волка в данную минуту ему никак не помешало это сделать. Было нельзя, а стало можно! Здесь его руки наконец-то развязались. И всем теперь известно в Арде, кто их развязал, кто же его освободил. Вот тот единственный, кому он служит и кого он почитает всем своим темным нынче существом. Единожды вкусивши это, он это никогда не променяет уже ни на что. И не прогнется больше под гнусное ярмо их узколобого закона! Все это очень хорошо… Но вечной тайны в их глазах это никак не отменяло…Нет, снова слишком много мыслей, а его стая нынче голодна. - Тебя, мой золотой, оставим на десерт, а вот твою конягу, извини… Хотя вы оба уже волчья сыть. Конь - моей стаи, а ты – мой! - тут он мысленно захохотал на все нагорье. Но так, что ветер наклонил макушки сосен, стремительно смахнув с них наземь черных воронов, сидящих от него неподалеку. Вороны обиженно закаркали, заклокотали, захрипели, но он лишь кратко зыркнул и они немедленно притихли и заткнулись. Эти птички тоже были из Ангбанда, из знакомых. - Нет! Мне даже подходить к тебе нельзя! - он вдруг опять остановился, пронзенный этой мыслью с ног до головы, вернее, от ушей до кончика пушистого хвоста. Причем саму нелепость этой мысли он объяснить себе не мог, он просто как-то чуял это своим волчьим и никогда не подводящим его нюхом.