Саламандра в огне

«Если хочешь идти — иди, если хочешь забыть — забудь… Только знай, что в конце пути ничего уже не вернуть» Давно забытое. Кажется, это чувство называлось именно так. Выдохнув, Саске — именно Саске! С удивлением обнаружил, что не дышал. Пока вслушивался в голос незнакомца. Анализировал то, что услышал. Потому что … Облизнув пересохшие губы, омега, наконец, разобрался. Угрозы нет. А есть только … это. Забытое … — Ты … — непонятно почему, волнуясь, Саске снова облизнул губы, вслушиваясь в тихое — тихое, едва слышное, дыхание собрата по несчастью. Всмотрелся в темноту, безошибочно разглядев очертания силуэта. Память погружалась все глубже, абсолютно не считаясь с чувствами своего хозяина, равнодушно отчеркивая ужасы плена, годы унижений и дрессировки. Смрад горящей в пламени плоти … Все то, что он пытался забыть. Изо дня в день. Из месяца в месяц … пока дни не слились в один бесконечный поток, утягивая замерзшую душу в такое спасительное забвение. Когда от всего, чем ты когда — то был, остался только страх. Животный страх перед одним — единственным монстром. Тем, кто живьем сжег его родных. Оставив только пепел и жестокий, полный ненависти, голос. «Ты еще жив, отродье Учих»? Вздрогнув, Саске инстинктивно зажал уши, поднял голову. Снова всмотрелся в едва видимые очертания тонкого, эфемерного тела. В отличие от него, прикованного к склизкой стене цепями. Как давно? И главное. За что? За то, что … омега? А память, насмешливо подтверждая догадку, с не меньшим равнодушием двинулась дальше. … Высокий альфа, в котором явно проступала порода, со всей силы стукнул ладонью по стене. Преграждая дорогу омеге. В которой тоже явно преобладала порода. Зло прошипел, так, чтобы никто не услышал, но чтобы каждое слово дошло до адресата: — Не играй с огнём … Я знаю, что говорю. Несмотря на статус, в нашем чертовом Клане омеги имеют право голоса. — Если ты осведомлен об этом, зачем напоминаешь очевидное? Вместо ответа альфа, усмехаясь, опустил руку. Отошел на пару шагов в сторону, качая головой, смерил презрительно омегу с головы до ног. Снова заговорил, и голос не стал любезнее ни на йоту. Наоборот, с каждым словом набирал силу, впитывая злость, обуревавшую альфу, так, что в конце речи эмоции стали бить через край. — Я знаю, что старейшины Клана впали в маразм. Если решили переступить через право первородства. А еще больше свихнулись, если допустили равноправие. Как можно строжить омег и, одновременно, допускать на голосование! Что может понимать потенциальное средство для вынашивания потомства! Вы! Способные только раздвигать ноги перед альфами! — Если у тебя все, я пойду. Рука альфы преградила дорогу шагнувшего, было, в обход, омеги. А злоба сравнялась по силе с ненавистью: — Предупреждаю последний раз. Я всегда был к тебе лоялен. Всегда. Помнишь, я как — то давал тебе читать книгу о средневековых пытках? Пытка водой покажется тебе милостью, если ты не сделаешь так, как я хочу! — Напомню тебе. Ту книгу я у тебя читать не просил. Ты просто хотел меня запугать. Как и сейчас. Рука альфы дрогнула. С усилием он заставил голос стать просящим: — Так сложились звезды … Твой голос решающий. Если ты откажешься … У меня будет шанс стать наследником Клана. Пожалуйста, подумай об этом. Иначе … … Иначе я сделаю тебе очень больно … … — Очень больно… Саске прошептал эти слова, сделал пару неуверенных шагов. … — Что чувствуют те, кого пытают водой? А те … кого сжигают заживо? Цепи зазвенели. Слегка хриплый, чувственный голос, так похожий на голос Саске, задумчиво протянул: — Забвение. Боль. Что чувствуешь, когда сходишь с ума? А ошеломлённый, застигнутый врасплох, Саске на мгновение, краткое мгновение, почувствовал себя именно так. Как будто — снова рушится мир. Как будто — он снова потерял все. Безвозвратно. Не так, как это происходит с тобой в детстве, когда ты еще толком не можешь осознать масштаб трагедии. А так, когда ты уже достаточно взрослый, чтобы чётко осознавать границы. Приоритеты. И видеть последствия того, что ты потерял. Не только ту жизнь, которой у тебя не будет никогда. Но и себя самого. Он сделал над собой усилие, и не удивился, услышав, как дрожит собственный голос. С такими же бархатными нотками. Обманчиво — спокойный, присущий только им. Омегам Учиха. Недаром когда — то им говорили, что у них голоса похожи … У них … Сглотнув, Саске повторил вопрос, постаравшись говорить увереннее. Со второй попытки ему удалось справиться со своими, так не вовремя, взбунтовавшимися чувствами. Не время … Черт, не время! — Кто ты? Как твоё имя? А сердце трепетало и билось о ребра так, что ладони невольно сжали пропитавшуюся потом рубашку. Он ждал ответ и сам не понимал, что хочет услышать. Поэтому тихое: — Я не помню. … Воспринял как краткую передышку. Чтобы собраться с мыслями. Подумать. Утопив в ладонях лицо, Саске вдруг отчётливо понял, почему дрожит. И холод неведомого подвала, или где там его заперли, тут не при чем. Его трясет от ярости. Потому что … Он словно очнулся после всех лет, что жил, как Саламандра. Изо всех сил скрывая свои мысли, чувства, желания, мечты. Запретив вспоминать. Запретив ночами звать умерших. Запретив себя. Чтобы выжить. Элементарно и просто. Закон выживания. Один — единственный вопрос послужил камешком, прорвавшим плотину. Ярость сгинувшего Клана. Ярость Учиха. Ярость и боль. Не отнимая от лица ладони, хрипло спросил: — А про пытку водой помнишь? Откуда? Он уже приготовился услышать «не помню», как невидимый омега по — прежнему тихо пояснил: — В воспитательных целях. — Что?! Это не могло быть совпадением … Скорее, насмешка. Насмешка судьбы, что свела их в сыром, пропахшем затхлостью и смертью месте. Нет. Нет. Неправда! Нет, а память опять насмешливо пришла на помощь. Неправда, а то, что маленький мальчик — движимый простым любопытством — увидел и услышал, развернулось в подробную картину. Ту самую. С палитрой забвения и боли. И привкусом лжи и предательства… … — Это было описание жизни и смерти древних воинов. Голос альфы так и лучился самодовольством. — А мне показалось … Ты хотел меня запугать. — В воспитательных целях. — Со мной были невинные дети. — Ах да! Еще выводок никчемных омег… Они … … — Они … — прошептал Саске, и глаза расширились, устремляясь в сторону по — прежнему невидимых угловатых, эфемерных, очертаний. Разве возможно? Разве … игры судьбы могут быть такими? В голове пронеслись противоречивые мысли. Одна другой невероятнее. Фантастичнее. Возможно ли? Или это … награда за все года, что он учился выживать? Он, Никки? Память, вдруг устроившая с ним свои непонятные игры, напомнила еще одно. Любимую поговорку отца. Отца сгинувшего Клана. Вернее, сгоревшего в пламени. Изо всех сил зажмурившись, чтобы удержать неожиданно выступившие слезы, Саске невольно произнес вслух: — Теряя одно, ты обретаешь другое. Слезы все же скатились по щекам. И Саске решил, что плевать. В конце концов, его слабость не видна никому. Никому, кто с радостью обернет ее против тебя. Чтобы с удовольствием толкнуть в поверженную спину, чтобы занять твое место. Игрушки тоже люди, несмотря ни на что. С силой отерев абсолютно ненужные сейчас слезы, Саске протянул руку. Дотронулся до омеги. С удивлением обнаружив, что стало немного светлее. Значит, где — то есть источник света. И тогда … Сердце сжалось так, что стало больно. Затаив дыхание, он стал просто ждать. Сам не зная, чего, и еще больше не зная, что хочет увидеть и узнать. Постепенно разгоравшийся где — то там день проник и в это мрачное место. Подарил немного тепла и света. Так, что Саске смог, наконец, увидеть загадочного незнакомца. Веря и не веря, он всматривался в фигуру омеги, безжалостно прикованного к стене. Тот сидел, обхватив себя за прижатые к животу ноги. Чтобы согреться. И спокойно смотрел в ответ. Такими же глазами, с таким же разрезом, как и у него. Только тонкие запястья и щиколотки были в грубых, массивных «браслетах». Саске невольно поежился. Пару раз, пока он не научился притворяться, что вышколен и покорен, его тоже заковывали в цепи. Правда, этому пленнику повезло. Если можно так сказать. Цепи были не такие короткие, как у Саламандры там, на Юге … Едва не зашипев, Саске гневно дернул плечом. Саламандра! Никки! Наверное, он никогда не станет прежним … Пальцы снова прикоснулись к тому месту, где должна быть и никогда не будет метка альфы. Просто нежная кожа. Пустота. Наверное, просто — напросто символ его глупости. Обманутых, глупых надежд. Даже если допустить на секунду, что была возможность смягчить альфу … если он правильно понял, что когда — то альфа тянулся к нему … Или нет? Он опять обманывается? Вот же … Невольно покраснев, Саске заставил себя вернуться в действительность. Почему … ну почему он всегда все сводит к Наруто?! Даже оказавшись в подобном месте?! И тут он обнаружил, что омега, омега, до боли похожий на того, кто давным-давно мертв, улыбается. Наблюдает за ним каким — то добрым, мягким взглядом, и … улыбается. И улыбка тоже до боли похожа на улыбку того, другого. Разве бывает так?! На секунду ему показалось, что сейчас произойдет невозможное. Он словно наяву почувствовал … Как до его лба дотрагиваются чуть согнутые средний и указательный пальцы. Слабый, ласковый толчок и родной, до невозможности родной голос скажет … Задохнувшись, Саске прикусил губу так, что на секунду потемнело в глазах. Чтобы придти в себя. Тряхнув головой, он исподлобья посмотрел в глаза омеги. Лучистые. Не такие настороженные, как у него, но такие же темные. С ресницами, загибающимися вверх. Как говорила когда — то мама … «Чтобы поймать много — много альф». Мама! Заживо сгоревшая в том Аду … Но, может, он идет его тропами не напрасно? Последний выживший Учиха? Саске предпринял еще одну попытку. — Говоришь, ты ничего не помнишь? — Не помню, — спокойно ответил омега, чуть пошевелившись, чтобы немного поменять положение прижатых к животу ног. Просто — напросто вытянув их перед собой. Проклятые цепи звякнули, напоминая, что они не на светском вечере. Невольно поежившись, чтобы затолкать, да куда подальше, неприятные воспоминания, как кричал маленький омежка в первый раз, прикованный к стене, а огромные крысы вольготно разгуливали по его распятым в разные стороны рукам, Саске ожесточенно потер их друг о друга. Словно наяву увидев этих жирных, наглых тварей. И все же … Все же Саске решил докопаться. Осторожно приблизившись к омеге, он присел напротив. Убедился, что визави внимательно наблюдает за его передвижениями. Настойчиво повторил: — Ты говоришь, что ничего про себя не помнишь. Так? Темноволосый омега покладисто кивнул. Наверное, еще не понял, с кем его столкнула судьба. Саске упрямо продолжил, чуть прищурившись, когда вовсю разошедшееся солнце — там, наверху, сумело послать к ним еще один свой лучик. Подражая, кивнул: — Хорошо. Если ты ничего не помнишь, тогда откуда ты знаешь про ту книгу? И еще. Подобравшись к самому важному, Саске вдруг испугался. Так бывает, когда ты готовишься узнать нечто важное и элементарно боишься, что все твои надежды … пойдут прахом. Игра слов, а так страшно. Но он же Учиха! Вздохнув так, словно вот — вот прыгнет в пропасть, Саске заговорил: — Эти слова … «В воспитательных целях». Их нельзя говорить просто так, ты либо слышал, либо тебе говорили так, почему ты … Тонкая рука взметнулась вверх. Палец прижался к губам: — Тише. Как раз вовремя, чтобы вмиг замолчавший Саске услышал, как поворачивается ключ в замке.