Первый раз это произошло в Грин-Бей

Наверное, Бог неплохо позабавился, планируя все детали Апокалипсиса. Подумать только, такой масштабный проект: гибель всего человечества, жалких других богов, демонов, ангелов — миллионов божьих тварей… Реки крови, всадники, несущие смерть. Зрелища масштабней и не придумаешь. Но один единственный вопрос не даёт наслаждаться всей глубиной замысла: почему? То есть, человечество всегда было грязным и грешным, это правда. Но ведь таким его создал Бог, по образу и подобию… дальше всё ясно. Неужели отражение в зеркале так режет глаз? Или это всё не его вина? Габриэль за свое вековое существование видел бесчисленные смерти — и в большинстве своём, это были виновные люди. Но не всегда. Когда-то очень давно, когда люди дышали древним воздухом и жили иначе, в один день погибли Помпеи. И ровно в тот же день одна из маленьких тайных вылазок в человеческий мир, совершаемых Габриэлем нередко, неожиданно обернулась катастрофой. Так что, да, архангел был там. Бежал со всеми по грязным улицам, продираясь сквозь толпу полных отчаяния и ужаса людей. Случайно споткнувшись, он упал на землю, отчаянно кашляя от вдыхаемого вместе с воздухом песка. Он как раз хотел было щелкнуть пальцами, чтобы исчезнуть из этого жалкого города, чья судьба была предрешена — но внезапно остановился. В нескольких шагах от архангела, среди десятков торопящихся неизвестно куда ног, в пыли сидела маленькая девочка. На вид ей было лет пять, короткие черные волосы кошмарно растрепаны, глаза распухли от слез. Она устремила взгляд в небо и, не пытаясь унять дрожи в тонком голоске и плохо проговаривая слова, умоляла своих богов спасти её. На секунду её заплаканные черные глаза встретились с янтарными, и тогда раздался грохот. Габриэль не успел ни о чём подумать, прежде чем его инстинкт самосохранения сработал, и он исчез. Хотя, скорее это была просто трусость. Позже, мучимый совестью, он вернулся назад, надеясь, что ещё не всё потеряно. Разумеется, зря. Вокруг были лишь вулканический пепел, лава, разрушение. Он смотрел туда, где, кажется, сидела девочка — и он даже не мог найти глазами точное место, потому что вся выжженная местность вокруг была черной, одинаковой бесконечностью, раскаленный воздух вокруг которой веял смертью. Но этот взгляд Габриэль запомнил навсегда — влажные расширенные глаза, полные мольбы, надежды, ожидания… неизвестно чего. Слепой веры в то, что еще не все потеряно, что что-то еще может измениться в лучшую стороны, спасти день, хотя и очевидно, что конец уже дышит в затылок. Ещё не раз подобный взгляд встречался в жизни архангела. В лицах мучеников и святых, воинов и революционеров, отцов, братьев, мужей, жертв обстоятельств. Так же смотрел на него Сэм Винчестер — несчастный глупец, не терявший надежду, даже будучи сто раз проклятым весселем Люцифера. Так вот что удивительно: задумывался ли Бог когда-нибудь о таких мелочах? О том, что на земле жили не только грешники, но и люди, достойные спасения? Впрочем, навряд ли всю жизнь скрывавшийся предатель имеет право судить Его неисповедимые пути, верно? *** Так тихо и неуверенно наст мог поскрипывать только под кем-то невероятно лёгким. Невесомым как выдыхаемый пар, прозрачный шифон или птичий пух. Медленно Габриэль поднял глаза. Босые ступни — миниатюрные ножки, оставляющие в снегу неглубокие следы. Такая тонкая материя, лишь немного скрывающая тощую женскую фигурку. Белые волосы, раскинувшиеся туманным покровом на острых плечах и обрамляющие бледное миниатюрное лицо с бездонными черными глазами. — Ты изменился, — тихо обронила богиня, приблизившись и посмотрев на него сверху вниз. Так, как будто она с середины продолжила недавний разговор, а не тот, что оборвался столетия назад. При одном только взгляде на женщину Габриэль почувствовал дикую царапающуюся изнутри вину. Ему хотелось зарыться в снег, что угодно, только бы не смотреть на неё. Может, он и был трусом, но он все-таки сразился с Люцифером, так что имел право на слабость, на вот эту одну, прямо сейчас. Но бежать все равно было некуда, и это делало предстоящий разговор только тяжелее. Архангел слишком много времени провел среди людей, вбирая в себя все самые глупые и унизительные их черты: и теперь он не в силах был придать уверенности своему голосу или унять воцарившуюся у него внутри холодность, сопряженную с тошнотой, мешавших ему нормально дышать. — Сигюн… — Здравствуй, Локи. — Зачем ты здесь. — это даже не вопрос, у него не осталось сил на любопытство. — Я пришла поговорить. Обычные вещи. Мир вокруг, ты, я. То, как ты меня убил. Габриэль закрыл глаза, стараясь удержать звук, омерзительно похожий на всхлип. Он не должен быть таким жалким. Но другое дело, что и она не должна была оказаться здесь. Не должна была напоминать об одном из событий его прошлого, на которое архангел с годами оглядывался со все большим сожалением. Он так старался забыть большую часть того, что произошло с ним в роли Локи. Порой было весело, да, но остальные воспоминания заставляли его чувствовать себя такие примитивные, несвойственные ему вещи. Например, боль или стыд. И это было глупо, ведь Габриэль был не такой, он не должен быть даже знаком со стыдом. Но Сигюн самым своим присутствием, долгим прозрачным, как и её одежда, взглядом, заставила горячечный разум блуждать, пересечь границу запретной территории. Всё самое тёмное и отвратительное в его памяти всплыло на поверхность, заставляя замёрзшую душу корчиться в судорогах. — Я не хотел этого. Девушка опустилась на колени в снег, бледная плоть почти одного цвета с ним, и её болезненное лицо приобрело насмешливое выражение: — Мы всерьез будем обсуждать это? С чего же начнешь? Всё было ясно как день. Архангел понимал, что она имела ввиду. Он действительно погубил жизнь Сигюн. И в тот момент это его совсем не заботило, ему было абсолютно плевать. О, Локи был занят, ослеплен миллионом противоречивых чувств, так знакомых языческим божествам — гневом, завистью, гордостью. Он рухнул в бездну, потащив её следом. Сигюн всегда была тихой преданной женой трикстера, всепрощающей, следующей за ним до конца. Она обернулась одной из его бесчисленных жертв — и самой несправедливой. Архангел поднял на богиню потухшие глаза, изо всех сил пытаясь найти хоть сколько-нибудь правильные слова. Они застревали поперек горла, душили его. У Локи никогда не было трудностей со словами. Но Габриэль давно не был Локи. — Мне так жаль. — Мне ни к чему твоё раскаяние, — она покачала головой и мрачно усмехнулась. Та мягкая, ладная Сигюн, что жила с ним когда-то в Асгарде, не умела так усмехаться, едва могла сносно шутить. Вот только она, видимо, давно исчезла. Габриэль не знал женщину, пристально смотревшую ему в глаза, — Я останусь здесь и буду наблюдать. Смотреть, как ты угасаешь, загибаешься от мороза, собственной вины и накатывающего безумия. Архангел выдохнул облако пара — тот медленно карабкался вверх по темному воздуху, цепляясь за него белыми коготками, постепенно рассеиваясь и тая. Богиня наклонилась ещё ближе, к самому его уху: — Хотела сказать тебе ещё кое-что… мальчик, который пришёл за тобой — на самом деле настоящий. И если он до сих пор не погиб, то это случится скоро, — Она посмотрела на него с легкой жалостью после этих слов, снова его милая, тихая жена, и осторожно заправила неаккуратную прядь волос ему за ухо. Но после этого заботливого жеста лицо Сигюн тут же снова стало жестким и непроницаемым, захлопнулось со стуком. Она как будто вспомнила, что больше не может вести себя так, вспомнила все — и наполнилась скорбью, по себе, древним временам, всему, что было упущено, и по этому глупому ребенку, ставшему очередной жертвой Локи. Она ушла так же легко, как и появилась. В первые несколько секунд Габриэль хотел крикнуть, что она ошибается — его сдержал лишь страх оказаться неправым. С потрясающей скоростью сомнение нашло лазейку в его былой уверенности в считанные мгновенья. Что если Винчестер и вправду был реальным? Что если Габриэль настолько съехал, что не смог понять этого, и оставил его замерзать насмерть? И все равно архангел пытался отмести эти вопросы, царапающие, царапающие, притягивающие внимание, и не думать о том, правду ли сказала богиня. В конце концов, что может быть проще? В свое время он протащил Винчестеров сквозь все возможные переделки, не принесшие им ничего, кроме неприятностей. Особенно Сэму. И по вполне понятным причинам тот наверняка ненавидел его — никак иначе. Так зачем бы охотник стал приходить? Даже если Винчестер не забыл архангела и не вспоминал о нем только затем, чтобы пространно выругаться, он бы не явился сюда. Сэм вряд ли даже знает об этом месте. Тем более, возможно, что Апокалипсис всё ещё не закончен. В таком случае, братья заняты по горло, а у Люцифера с каждой выигранной минутой все больше шансов... и тогда про Винчестера можно не вспоминать. Но дело, в общем-то, в том, что Сэму просто нечего делать тут. Он никак не может здесь быть, даже если закрыть глаза на все лихорадочные оправдания, которые выдумал для него архангел. Это — дорога Габриэля, только его. Она бесконечна и абсолютно пуста.