Help me to remember

      Крики Пауля или же мои настолько явно отпечатались в сознании, что я не слышал ничего кроме. Перед глазами до сих пор мелькало лицо друга, столь скоро потерявшее румянец и какой бы то ни было признак жизни. И эта чертова листва.... Пока я сидел на промозглой от холода и воды почве, казалось, словно бы листва готова заглотить меня с потрохами. Куда именно – я не знал, но был точно уверен, что там намного лучше. В той воображаемой трясине не было мертвого Пауля, доносящихся издалека криков «охотников», упивающихся столь дивной добычей, а самое главное – там не было Линдеманна. При мысли о директоре невольно вспоминалась его холодная ухмылка и безжизненный взгляд. Тиллю безразличны чужие жизни и все его слова не более чем просто дымка обмана. Как я только мог доверять этому чудовищу?       Стук копыт выдернул из горьких дум, заставляя поднять голову на подошедших к месту происшествия. Безумный взгляд Лоренца и винтовка в его руке давали понять, что это он являлся тем самым метким стрелком. Настоящим победителем. - Я убью тебя, сука! Я вырву твои кишки и скормлю их собакам!– слова вырвались откуда-то изнутри, а в теле нашлось столько силы и прыти, что я был готов столкнуть Лоренца с лошади и забить его ногами. Оружие практически на уровне лица нисколько не пугало, самое страшное уже случилось – я лишился родного человека в этих стенах. Единственного, кто был готов верить и следовать за мной несмотря ни на что.       Моя искренняя ярость никого особо не впечатлила, но отец Кристоф все же оторвался от земли и схватил меня под руки, наверное, на тот случай, чтобы я действительно не кинулся на Лоренца. Конечно же, я тут же попытался вырваться из захвата, но священник оказался куда сильнее чем выглядел. Потому пришлось вот и стоять словно истукан перед мордой коня, пока на жалкие попытки вырваться взирали «судьи» свысока. Ситуация уже давно вышла из-под контроля, а бледное и безжизненное лицо Пауля вводило в очередной приступ безумия. Из-за испытываемых эмоций горели мышцы, и я мог отчетливо слышать, как кровь с бешеной скоростью струилась по венам. Настоящая пороховая бочка – только чиркни спичной и тут же будет взрыв, но я был не против взорваться, я был не против погибнуть за того, кто был дорог сердцу. - Хватит на сегодня убийств! – повелительный и даже насмешливый голос Линдеманна разлетелся по пустому пространству леса, отражаясь от многочисленных уже оголенных холодными ветрами стволов деревьев.       Директор вышел вперед, перед этим даже слишком грациозно для собственного телосложения спрыгнув с лошади. Тихий шорох листвы под массивными ботинками и вот он, за пару шагов преодолевший расстояние между нами. Ради такого пришлось отвлечься от гневного испепеления Лоренца взглядом, чтобы встретиться с глазами со стальным отблеском безумия. О, по Тиллю было видно, что он кайфовал от происходящего. Конечно, ведь порядки в этом месте соблюдались неукоснительно.       Никто не покинет стены родного приюта, только смерть вольна подарить освобождение. - Что ж… - развел руками директор и как-то слишком уж безучастно посмотрел на хладный труп мальчика, для большей уверенности в его смерти он толкнул носком ботинка торс. Пауль ожидаемо не отреагировал, напротив, лишь едва заметно колыхнулось его тело от приложенной силы. Столь негуманное поведение подняло новый всплеск негативных эмоций, а мир в глазах окрасился в красный, как та кровь на холщовой рубашке Пауля. - Не смей! Не смей трогать его, сучий выблядок! – голос снова раздавался без моей на то команды и больше походил на рев взбешенного зверя.       Линдеманн обернулся в мою сторону и вскинул бровь, губы неестественно изогнулись в ухмылке, обнажая острые клыки. Ситуация становилась все хуже, и отец Кристоф дернул меня сильнее, видимо, желая хоть как-то успокоить. Попытка не оправдала приложенных усилий, и я все же вырвался, в один прыжок кидаясь на Тилля. Я был готов размазать его прямо здесь, забить до смерти своими же руками, превратить это нахальное лицо в месиво. Как потом оказалось, то Тилль только этого и ждал. Из его придворных псов никто и не шелохнулся, зато мужчина со всей присущей силой предотвратил нападение одним ударом. Челюсть хрустнула и отдала острой болью, а я на какое-то время потерял ощущение пространства. Ноги подвели не в самый удачный момент, и тело рухнуло мешком на влажную траву. Следующий удар последовал в живот, а потом еще один, и продолжались они до тех пор, пока легкие не стали гореть от недостатка кислорода, а само тело перестало слушать позывы мозга подняться. Вот так я и лежал недалеко от друга не в силах отвести от него взгляда.       После небольшой экзекуции Линдеманн шумно выдохнул и смахнул со лба прядь темных волос, тут же переворачивая на спину одним движением ноги. Боль снова завладела телом, и я продолжал лежать с абсолютной злостью на слабость телесного каркаса. - Я сколько раз говорил тебе, Рихард, что сквернословие – это грех. Хотя, - громко причмокнув губами, Тилль поднял голову и остановил взгляд на отце Кристофе, - думаю, что наш священник должен был тебе объяснить это куда лучше. Ведь вы вместе все планировали? Сдружились, верно? Какая досада, что так вышло.       В голосе Тилля не прозвучало ни капли сожаления, из-за чего я только сильнее напрягся и снова попытался подняться. Линдеманн насмехался над нами всеми, для него смерть Пауля значила ровно ничего – расходный материал. Он окружал себя детьми с той же легкостью, что избавлялся от них. - Ты жалок, - на выдохе снова заговорил я и судорожно рассмеялся, тем самым доставляя себе больше боли. Она отрезвляла, - жалок… Никто не сможет заменить тебе дочь, никто. Ты сам... сам запутался в своих желаниях, а теперь считаешь, что все это игра… блядский извращенец. - Герр Линдеманн, хотите я его прямо сейчас же пристрелю? – до омерзения скрипучий голос Лоренца возник столь неожиданно, что я вздрогнул, но Тилль на столь радушное предложение лишь поднял руку. Он дал мне небольшую отсрочку, как это великодушно. - Хорошо, Рихард, это твое мнение, и мы обсудим его чуть позже. А сейчас… мне следует поговорить с Отцом Настоятелем.       Последнее воспоминание на этот день – грязная подошва ботинка Тилля, которая с сокрушительным хрустом обрушилась на лицо, погрузив в непроглядную тьму. *** - Рихард, Рихард, - мягкий и столь знакомый голос вырвал из плена вечной тьмы. Глаза открыть оказалось проблематично, ведь солнечный свет сразу же причинял глазам нестерпимую боль. Я зажмурился так сильно, что потекли слезы, но это помогло вскоре открыть глаза.       Размытый силуэт испугал сначала, а когда форма приобрела знакомые очертания, я почувствовал, как сердце невольно замерло. Это не могло быть правдой, ведь Пауля убили у меня на глазах. Я тут же окинул его тело на наличие следов от выстрела, но ничего такого не было – мальчик выглядел совершенно здоровым и живым. - Где это мы?       Как только основной шок прошел, я все же решил посмотреть по сторонам чтобы понять, где мы вообще находились. Небольшой и солнечный пляж, совсем недалеко медленно протекала река, искрясь солнечными бликами, вокруг сочная трава и небольшие деревца. Из-за ветерка листья приятно и умиротворенно шуршали, вгоняя в легкое состояние транса. - Ты снова витаешь в облаках? Мы с тобой выбрались немного порыбачить, а стоило мне отвернуться, как ты уже сопел в две дырки. Вот как на тебя положиться, Цвен?! – наигранное возмущение друга выглядело слишком уж милым, ведь он всегда морщил нос и немного надувал губы, придавая своему лицу еще большего ребячества. - Правда? Прости, я не люблю вставать рано, ты ведь сам прекрасно об этом знаешь. - Конечно, зато вчера весь вечер гундел, что мы обязаны прийти сюда порыбачить!       Пауль снова нахмурился и скрестил руки на груди, и я как-то невольно рассмеялся. От столь радужной и спокойно обстановки все негативные мысли моментально улетучились, а воспоминания о недавних событиях стали казаться всего лишь дурным сном. Может быть я правда спал? Но не могло же такое присниться… я ведь не схожу с ума? - А… - я снова осмотрелся по сторонам, силясь собраться с мыслями и правильно поставить волнующий вопрос, - мы сделали это? - Что? – изумление в глазах Пауля блеснуло как влажный осколок стекла на солнце. - Ну… - из-за неуместного для сей чудного дня нервоза я снова стал чесать собственную руку, это простое действие хоть как-то помогало сосредоточиться, - сбежали из приюта? Потому что это место… оно просто волшебное.       Лицо Пауля неожиданно омрачилось, а вместе с ним небо стало сереть и затягиваться привычными тяжелыми тучами. Нет, только не это. Я с ужасом посмотрел на быстро угасающую траву под нами, а после и на реку, вода в которой стала приобретать ужасающий темный оттенок. - Рихард, ты ведь знаешь, что нет выхода из чистилища.       Очертания друга постепенно стали расплываться, а кожа медленно сползала с костей, превращая друга в какое-то невероятно омерзительное подобие человека. Я было кинулся к нему, но резкий порыв ветра прижал к земле, перекрывая дыхание. Сделать вдох просто не представлялось возможным и все попытки становились плачевно бесполезными. Картинка стала постепенно исчезать перед взором, пока темнота не поглотила сознание вновь. ***       Очередное пробуждение сразу же дало о себе знать болью на лице. У Тилля был крепкий удар, и я это уже ни раз ощущал на себе. Этот не был исключением. Пришлось набраться смелости и ощупать собственное лицо, сразу же подмечая один большой бугор припухлости. Глаз заплыл, и теперь для обзора приходилось крутить головой.       По первым очертаниям когда-то белоснежных стен, которые теперь вряд ли таковыми можно было назвать, а облупленная краска только добавляла унылости, я сразу же узнал больничное крыло. Несколько проржавевших от времени коек пустовали, а на окна были накинуты желтые простыни вместо штор. Здесь никто особо не заморачивался по поводу обустройства помещений. Да и какая разница… обреченно выдохнув, я снова упал на кровать и в отчаянии ударил по ней ладонями. Неприятный скрип пружин тут же зазвенел в голове, перерастая в очередную волну головной боли.       Странно было то, что меня так спокойно оставили наедине с самим собой. Возможно, что Линдеманн со своими подопечными сейчас был занят более важными делами. Например, захоронением тела Пауля. Лик обездвиженного тела снова невольно возник перед глазами как надоедливая муха в майский день. Только разница была в том, что муху представлялось возможным отогнать от себя, а эту картину… такое вряд ли забывается.       До отключки я был готов разорвать глотку всем, ярость бурлила во мне болезненным потоком, словно бы была огромным ведьминым котлом с вонючим зельем. Шипела, булькала и обжигала, превращая в настоящего безумца. Да, я был готов пойти на убийство, но зачем делать все так явно. Они прихлопнут меня как жалкого червя, если я снова полезу на рожон. Нужно быть умнее, следовать их правилам игры, выучить все ходы и приемы, а потом сожрать каждого – шаг за шагом, как королева на шахматной доске. Сейчас все что у меня есть – это месть, но вместе с тем месть – блюдо, которое подают холодным.       Мысли прервались вместе с омерзительным скрипом двери. Я не видел лица, но уже по шагам мог понять, кто заявился проведать мое бренное тело.       Лицо Линдеманна казалось невероятно холодным и безжизненным, выточенным из мрамора. На него неприятно смотреть, но взгляд отвести еще тяжелее. - Не хочешь мне ничего сказать? – нетерпящим возражений тоном проговорил директор и пододвинул к себе стул таким образом, чтобы ножки проехались по полу. Я невольно поморщился на скрежет и тут же повернул голову, встречая со взглядом серых глаз. Были ли они живыми? Был ли сам Линдеманн живым? Он дышал, двигался, говорил, но я не чувствовал от него того, что обычно источают живые. Словно манекен с заводным механизмом вместо сердца. - Чтобы ты снова отработал на мне парочку приемов? Нет, я не горю особым желанием…       Чтобы не потерять силы сказанных слов, я выдержал взгляд в течение нескольких секунд и отвернулся. По планам это должно было показать Тиллю, как он не прав, и что я совершенно не настроен на разговор. Также я надеялся, что он встанет и просто выйдет, заполняя помещение стуком своих кожаных сапог. Это было бы хорошо, но у Линдеманна имелись свои планы. Холодные пальцы с силой сжали челюсть, причиняя невыносимую боль на поврежденной половине, и я под силой снова повернул голову к мужчине. Теперь Тилль немного склонился и выглядел совершенно устрашающе. - Ты точно не хочешь ничего сказать? Например, извиниться за свое ужасное поведение? Сказать, что ты был не прав и очень сожалеешь об этом? Или мне снова выкинуть тебя в лес и взять в руки ружье? – я ничего не мог поделать с собой, но ухмылка без моего на то разрешения, появилась на губах. Тилль только усилил захват, - и будь уверен, я не пощажу тебя в этот раз…       Постепенно голос стал низким и более рычащим, обычно таким приемом пользовались дикие звери, когда противник не услышал первого предупреждения. Я не был глуп, но и не мог настолько глубоко затолкать собственную гордость, обиду, скорбь… Перешагнуть через себя чтобы потешить Тилля. Он ведь только этого и ждал, когда я начну унижаться перед ним.       На молчание Тилль вздохнул и разжал пальцы, онемение постепенно прошло, снова давая боли разгуляться. Невольно шикнув на ощущения, я осторожно потер потревоженное место и приподнялся на кровати. Голова кружилась, а в глазах темнело, но сдаваться просто так я даже и не планировал. Нельзя показывать слабость перед противником, а Тилль был моим самым главным врагом. - Ты убил моего лучшего друга, ты лишил меня всего – семьи, нормальной юности, девственности. Ты забрал у меня всё! Абсолютно! Разрушил под основание, а теперь говоришь об извинениях? Для меня ты самое худшее из зол, Тилль! Для меня ты просто настоящий Дьявол во плоти! Я тебя ненавижу! – крики стали прерываться непрошенными рыданиями, но я едва ли мог совладать с собой, в очередной раз выплескивая обиду, - я ненавижу тебя за то, что ты так просто манипулируешь мной! Ты говорил, что я тебе дорог! Ты становился другим человеком наедине со мной! Я начинал тебе верить, я искал для тебя оправдания! Что ты со мной сделал?! Во что ты меня превратил?!       Под гнетом неконтролируемых чувств, ладонь как-то самостоятельно замахнулась и с сокрушительным шлепком обрушилась на щеку Линдеманна. Я осознал это лишь после того, как кожу обожгло от удара. Тилль же продолжил сидеть на месте и даже не пошевелился, словно бы его только что укусил комар. Лишь взгляд на секунду стал более живым – удивленным.       Повисла тяжелая тишина, и я слышал собственное сбивчивое дыхание, продолжая подрагивать от слез. Мужчина постепенно наклонился ближе, а когда за спиной очутилась спина и двигаться уже было некуда, то большие руки заключили в теплые объятия. Дыхание Тилля обжигало кожу, а его крепкий торс закрывал полностью от внешнего мира. Растерянность сменилась слабостью, и я почувствовал, как тело немеет из-за этого. Я не мог оттолкнуть его из-за бессилия физического и морального. Он же успокаивающе гладил спину своими огромными ладонями, шептал, что все будет хорошо, что эти изменения только к лучшему, тепло его тела окутывало постепенно и целиком и напоминало больше костер в зимнюю пору.       Я не верил в это «хорошо» и «лучшее», но так и продолжал сидеть на проржавшей от времени и сырости больничной койке в объятиях, разрушившего мою жизнь, человека. *** - Вы верите в Бога, Отец?       Прошло уже несколько месяцев после происшествия с Паулем, но в приюте не изменилось совершенно ничего. Это место было заморожено в пространстве и времени, и лишь грязно-серый снег на земле напоминал о движении жизненного цикла.       Отец Кристоф оторвался от чтения небольшой карманной библии, уже потертой от времени и постоянного пользования. После происшествия с Паулем мужчина теперь не выпускал ее из рук, словно бы желтые страницы в кожаном переплете дарили ему спокойствие. Большинство времени, когда мужчина не занимался уроками или разговорами с кем-то, он читал. Священник больше всех изменился с момента происшествия – осунулся и довольно быстро поседел, теперь некогда темные волосы стали белыми как снег, а его болезненное лицо украшалось темными кругами под глазами. Я подозревал, что Отец мало спал и едва ли заставлял себя есть. Возможно, что в не происходили необратимые процессы, разрушающие процессы. Хотелось помочь ему, но я даже не знал как подойти и начать разговор, потому наши редкие беседы полностью посвящал духовности.       Увидев смерть собственными глазами, я сам стал задумываться на тему скоротечности жизни и вечности души. Эта тема настолько завладела сознанием, что я не мог избавиться от нее даже глубокой ночью, когда в очередной раз тайком прогуливался по территории приюта. Тишина и холодность окружающих стен можно было назвать успокаивающей, дарила ощущение безопасности. Стоило понимать, что это просто клетка, где мы заперты вместе с дикими шакалами. - Конечно, Рихард, - Отец легко нахмурился и сильнее сжал Библию пальцами, - если бы я не верил в Бога, то вряд ли посвятил всю свою жизнь служению во имя Него. - А Вы можете объяснить, почему Он, - я указал пальцев наверх, - позволяет происходить подобному? Ведь этот приют под его надзором, также, как и все остальные. Мы под его чутким контролем, но вместе с тем нас окружает несправедливость. Почему он забирает лучших, тех кто достоин жить?       Не понять моего посыла было просто невозможно, и на долю секунды лицо Отца омрачилось густой скорбью. Тоска по Паулю съедала с каждым днем все сильнее, и порой мы просто сходили с ума от приступов вины. Каждый нёс свою ношу и постоянно произносил «Если бы я не сделал этого, то ничего бы не произошло». Тем не менее всё уже давно случилось, и мы ничего не могли изменить, только жить с ужасными воспоминаниями и по-своему скорбеть об утрате. Вместе с тем я замечал, что после смерти Пауля Отец Кристоф действительно потерял какую-то часть себя. Никто уже не мог узнать и увидеть того улыбчивого и доброго священника, и я скучал по нему с такой же силой, как скучал по Паулю в самые тяжелые моменты. - На то его воля. Господь забирает самых лучших, чтобы окружить себя ангелами… - голоса мужчины было практически не расслышать, но этого и не требовалось. Я не верил в эту чушь. Не хотел даже думать об этом. - Он просто эгоист, Отец, и Вы это тоже прекрасно понимаете.       Поднявшись со стула, я по привычке поправил пиджак и в очередной раз осмотрел фигуру мужчины. Кроме сожаления и горечи больше ничего почувствовать нельзя. Отец Кристоф медленно и даже несколько рассеянно закивал и шумно выдохнул, освобождая голову и тело от лишнего напряжения. - Хорошего Вам дня, Отец. - Береги себя, Рихард.       Отец Кристоф подарил вымученную улыбку и собирался подняться чтобы проводить до двери, но я остановил его жестом руки и поспешно покинул его комнату, стискивая пальцами холодную ручку. Непрошенные слезы снова застыли в глазах и побороть их в этот момент не представлялось возможным, потому в спальню я вернулся намного позже, перед этим проревевшись в какой-то коморке средь инструментов для уборки.       На следующее морозное и мрачное утро, когда тяжелые облака нависали над землей и невольно создавали иллюзию, что ты можешь дотянуться до них рукой, после звонка на завтрак, я узнал, что вечером был мой последний разговор с Отцом Кристофом.       Как только ученики расселились по местам, и преподаватели подошли к своим столам, в центр зала вышел Линдеманн. В этот день на нем был черный костюм с красной подкладкой, что горела пламенем, когда он случайно задевал край пиджака рукой. Я не мог оторвать от нее взгляда, потому и тяжело концентрировался на лице директора. Только после сообщения весьма печальной новости, во мне нашлось достаточно смелости чтобы посмотрел выше его торса. Лицо Линдеманна омрачилось неподдельной скорбью, и я невольно вспомнил рассказы Отца Кристофа об их знакомстве и совместных идеях. В этот день приют потерял не только Отца настоятеля, но и Тилль потерял лучшего друга.       Отца нашли в своем кабинете, висящим под самым потолком на толстой веревке, потрепанная Библия лежала на полу рядом с поваленным стулом, там же остались и четки, которые мужчина носил не снимая. Время смерти еще устанавливалось, но скорее всего, что это произошло через пару часов после нашего разговора. От этого осознания стало невероятно дурно и пришлось прижать ладонь к губам, сдерживая неприятный порыв.       После немногословной речи, Линдеманн двинулся к своему месту, не забывая кинуть уничтожающий взгляд в мою сторону. Такое ощущение, что я был виноват в произошедшем. Ведь… я точно не хотел, чтобы Отец умирал. С его кончиной приют лишился последней надежды и веры. Что теперь будет? Раньше Отец Кристоф мог встать на защиту детей, убедить Тилля в его неправоте и помочь в моменты сложных душевных терзаний. Он был самым лучшим человеком. Таким же хорошим, каким был Пауль.       Я настолько погрузился в безрадостные мысли, что совершенно не заметил, как по щекам стали непрекращающимся потоком стекать жгучие слезы, завершая свой путь в кружке с противным и холодным чаем.       Интересно, как долго я протяну? *** - Герр Круспе, - маленький мальчик так усердно старался догнать меня, что, когда это получилось, его дыхание было шумным и сбивчивым, - простите, что я не смог посетить Ваши занятия. Пожалуйста, только не наказывайте! Я был в больничном крыле… и….       Осмотрев ученика с ног до головы, я невольно ухмыльнулся и потрепал короткие волосы пшеничного цвета ладонью. Эти веснушки на щеках и низкий рост очень сильно напоминал мне о Пауле. В своей профессиональной деятельности я старался держаться подальше от предвзятости и не заводить любимчиков, но этот мальчик как-то невольно им стал. При виде него на душе становилось легко. - Ничего, Стефан, - я снова подарил ему улыбку и присел на корточки, из-за чего полы легкого пальто легли на пыльный пол, но так я мог посмотреть в карие глаза ученика, - только в следующий раз постарайся приходить вовремя на занятия, потому что у нас очень много строгих учителей. Ты сам знаешь, что бывает в случае непослушания.       При упоминании наказаний глаза мальчика округлились от испуга, и он сразу же стал заверять меня, что такого больше никогда не повторится. Ему я верил. Возможно, больше, чем себе самому. — Вот и хорошо, а теперь беги.       Выпрямившись, я медленно отряхнул одежду, провожая взглядом Стефана, который уже бежал в сторону соседнего крыла, собирая по пути все углы из-за спешки. Дети были такими забавными, такими открытыми. Странно, что раньше я не замечал этого. - Снова сюсюкаешься с ними? – голос Тилля отвлек от приятных мыслей, и я уже по привычке вытянулся сильнее, чтобы не казаться перед Тиллем слишком слабым и щуплым.       С момента моего юношества прошло уже много лет, теперь я превратился в мужчину, и я не был тем, кто не следил бы за своей внешностью и физическим состоянием. Скорее всего это из-за того, что где-то глубоко в сознании до сих пор играла мысль о побеге и мести. Я был одержим ей и чувствовал потребность поднимать в мыслях четкий план хотя бы раз в день. - Они всего лишь дети и не заслуживают негатива ни за что, - как можно спокойнее отвечаю и поднимаю взгляд в глаза Тилля. Теперь я его не боялся. - Тем более, что с тобой в постели я тоже сюсюкаюсь, и ты ни разу не жаловался…       Хороший выстрел, Рихард. Линдеманн напрягся сильнее и стиснул зубы, потому что ему нечего было ответить. Да, я продолжал с ним спать, даже у нас было какое-то подобие отношений. Мужчина привязался ко мне, а я получал свою выгоду в виде некоторых поощрений и исполнения желаний. Выходить за периметр нельзя, но зато на мне сейчас дорогой итальянский костюм.       Жизнь – слишком странная штука. - Поговорим об этом позже. Ты ведь не забыл, что сегодня я жду тебя?       Тилль убедился, что рядом никого не было, потому подошел ближе и легко коснулся губами щеки. Дыхание обожгло кожу, но реакции в моем теле это не вызвало. Я продолжал стоять словно оловянный солдатик и ждать, когда Тилль двинется дальше. Мужчина тоже заметил мое настроение, потому лишь тихо хмыкнул и двинулся дальше по коридору. Не сказать, что наши отношения были теплыми.       Как только удалось остаться в одиночестве, посредине длинного коридора, сердце снова забилось быстрее, а внутренности загорелись от приятного предвкушения.       Потерпи еще немного, Рихард.       Расплывшись в широкой улыбке, я тихо просвистел мелодию и направился дальше, касаясь кончиками пальцев шершавых стен, чтобы в последний раз почувствовать неприятный и колючий холод отчуждения приюта.       Скоро все изменится. Скоро это место будет теплее, чем когда-либо.       Вечером, для встречи с Тиллем, я надел свой лучший костюм, уложил волосы и нанес его любимый парфюм. Линдеманн любил красивых мужчин, он любил меня. Я же хотел видеть в его глазах обожание перед тем, как он поймет, что я собираюсь сделать с ним и со всем этим местом.       Уже все было готово, план продуман до мельчайших деталей, в этот раз ничего не сорвется. Просто нужно пройти по приюту и немного помочь его обитателям с планом спасения. Профессора в одну сторону – слабые звенья, ученики – в другую. Сиделки помогут им спастись, особенно когда никто не сможет остановить их. Я об этом позаботился тоже, мне нужна уверенность, что все шакалы погибнут, скуля как суки в своих клетках. - Здравствуй, Тилль.       Кабинет директора ни капли не изменился с того самого момента, как я появился здесь в первый раз. За все эти годы он даже стал родным, но я его любил и ненавидел в равной степени, но Тилля я ненавидел куда сильнее. Особенно когда он был таким соблазнительным и угодливым, когда улыбался и касался меня губами. Подозревал ли он о моих намерениях? Думаю, что сомнения посещали его голову, но мне всегда удавалось направить мысли в нужную сторону. Тилль был падок до секса, и когда он овладевал мной раз за разом, то забывал про все на свете, я мог сказать ему любое пожелание, и мужчина был готов исполнить его в тот же момент. - Ты просто прекрасен, Рихард, - едва заметная улыбка исказила пухлые губы, и Тилль медленным шагом подошел ближе, касаясь ладонью груди.       Легкий и вместе с тем болезненный поцелуй, он будет последним для него. Я даю какое-то время, чтобы мужчина расслабился и доверился мне. Большие ладони скользили по спине, а дыхание постепенно стало тяжелее и глубже. Отлично. - Тилль, - в тихом стоне вырывается у меня, и директор тут же отзывается внимательным взглядом.       Нож был совсем рядом – в кармане брюк для быстроты и удобства. Мне оставалось вытащить его и совершить задуманное. Сейчас Тилль полностью увлекся намечающимся сексом, потому не замечал даже моих движений. Ведь я всегда после пары поцелуев лез к нему в штаны.       Острое лезвие вошло как по маслу, а глаза Тилля наполнились ужасом и страхом. Мужчина хотел было ударить меня, да вот только хлестающая фонтаном кровь не давала зря тратить силы. Схватившись за собственное горло, Линдеманн отшатнулся и тяжело осел в кресло. - Я всегда хотел это сделать… Всегда хотел посмотреть, как жизнь будет покидать тебя, Тилль… Мне не жалко тебя, и мне не будет жалко всех остальных…       Слизав кровь с холодного лезвия, я ненадолго поморщился от металлического привкуса и опустил взгляд на Тилля. Линдеманн уже не шевелился, большие ладони постепенно соскользнули с горла. Лицо стало таким спокойным и мягким. Невольно промелькнула мысль, что раньше Тилль и был таким, и он выглядел прекраснее всех на свете. - Надеюсь, что ты встретишься со своей девочкой, - тихий шепот в знак пожелания перед сном. Я оставляю смазанный поцелуй на лбу и покидаю его кабинет.       В руках жестяная канистра с горючим, которое так звучно и приятно булькает, когда заливает собой все пространство вокруг. Я действую быстро, пока дети покидают приют, а все остальные пытаются выбить собственные двери. Нет, черти, вы сгорите здесь. Спасибо герру Лоренцу за чудесное снотворное, оно действительно хорошее. Если бы не эта чудесная сыворотка, то мне пришлось бы запачкать руки в крови по локоть.       От терпкого запаха горючего уже тошнит, но я не останавливаюсь пока не убеждаюсь, что этого будет достаточно. Ведь здание должно гореть так же ярко и празднично, как костер на осеннем празднике. Возможно, что тогда все погибшие здесь души смогут обрести покой.       Кареты с лошадьми мчатся вдаль дороги, а дети опасливо озаряются по сторонам, оглушенный ржанием скакунов и скрипами повозок. Эта их первая поездка. Надеюсь, что вы будете счастливы за пределами. Я же… буду наслаждаться прекрасным видом, о котором я и не мог мечтать несколько лет назад. Так приятно, когда твои мечты становятся явью.       Закурив перед входом и насладившись терпким дымом, я спокойно кинул спичку на влажный от горючего пол и отошел подальше. Огонь распространялся с такой силой и быстротой, что было тяжело поверить в реальность происходящего. Трещало дерево, скулили коридоры и кричали люди. Настоящая музыка для ушей. Как долго я ждал всего этого, и теперь не мог налюбоваться красотой, открывшейся моему взору.       Огромное здание, объятое пламенем, завораживало опасностью и фатальностью своего положения. Горело все, пламя было беспощадным и прожорливым. Я грелся от его ярости и вместе с тем глотал крепкий виски, чтобы немного успокоить собственное возбуждение. Вместе с приютом сгорала моя жизнь, сгорала боль и горечь. Я надеялся, что этим поступком искупил вину перед Паулем и Кристофом. Надеюсь, что они видят все это и радуются вместе со мной.       Дом, который построил Тилль, умер вместе с ним.       Я же… что говорить про меня? Я смеялся и плакал как ребёнок, пока на клубы дыма не приехали пожарные и представители порядка. Никаких чумных докторов и всего этого бреда с болезнью, ничего такого, отчего нас ограждали эти чертовы стены. Нас всех дурачили, но самым большим дураком был я.       После долгого судебного разбирательства меня признали виновным в поджоге и массовом убийстве. На тот момент можно сказать, что моя персона стала знаменитой на всю Германию. Только ленивый не перемывал мои кости, но если обществу от этого легче, то я нисколько не против роли козла отпущения.       Я так и не увидел своих родственников и друзей. Казалось, что я остался призраком для всех, кто меня когда-либо знал. В судебный зал не пустили ни души и просто сделали краткий приговор к казни через повешенье.       Было ли страшно перед тем, как на шею накинули жесткую веревку и снова зачитали приговор?       Я был счастлив.       Свобода никогда не была такой сладкой, как в самый последний момент жизни.       Пауль, надеюсь, что ты по мне соскучился…