Good boys/Хорошие мальчики

Всю свою жизнь Чарльз прикладывал огромные усилия, чтобы быть хорошим мальчиком. Чарльз резко распахивает глаза и цепляется пальцами за плечи Эрика. Он всегда был хорошим мальчиком, и в этом было его проклятие, порожденное невниманием, а не плохим отношением, отчего в его голове роились мысли типа «если бы я больше постарался» или «возможно, если в следующий раз я сделаю все идеально, то они заметят». Эрик тихонько смеется, опаляя дыханием нежную кожу на ключицах, запечатлевает поцелуй на шее. В какой-то момент он понял, что не имеет смысла работать на то, чтобы впечатлить других, но эта дурацкая гордость, воспитанная в школьные годы, осталась с ним и после. «Чарльз Ксавьер не сделал бы этого, — думал он. — Не потому что это не одобрит его мать, и не потому что это выбесит его отчима, а потому что это не в природе Чарльза». Он потом нередко ловил себя на мысли, что наверняка заразился такими идеями, начитавшись Киплинга, но менять что-либо было уже поздно. Были вещи, которые Чарльз Ксавьер делал, и которые — нет. — Трахни меня, — выдыхает Чарльз. — Да. Да, тут. Эрик. Боже — ты — великолепен. Комната наполняется новыми яркими красками. Он чувствует себя таким свободным, таким живым. Член Эрика задевает нужную точку, и Чарльз, вздрагивая, вскрикивает: — Я сейчас… Ты невероятен… Прекрасен… У тебя такой огромный… — Ты — испорченный, — шипит Эрик. Были вещи, которые Чарльз Ксавьер не сделал бы, потому что он был хорошим мальчиком. Он не шарил по сознанию незнакомцев. Он не лгал. Он не мухлевал во время игры в шахматы. Эрик вколачивается в него, заставляя Чарльза стонать, забыв себя от удовольствия. Глаза Чарльза закрыты, оба тяжело дышат. С каждым толчком Эрик сильнее сжимает пальцы на бедрах Чарльза, сопровождая каждое движение словами. — Ты так хотел этого… Целую жизнь… Быть жестко оттраханным… Да, Чарльз Ксавьер? — Господи, да, — Чарльз двигается ему навстречу, желая большего. — Думаю, да. Он не западал на странных мужчин. Он не западал на мужчин вообще. И уж тем более, он не западал на высоких темноволосых немцев, чьи тела и разум были испещрены шрамами, и которые могли гнуть металл лишь силой мысли. Были вещи, которые Чарльз Ксавьер делал, а которые — нет. И согласие на то, чтобы Эрик выебал его в задницу, относилось как раз к последней категории. По крайней мере, Чарльз так думал три недели назад. — О боже, Эрик, — стонет Чарльз, у которого перед глазами поплыли пятна. Он вновь подается навстречу Эрику, взгляд которого расфокусирован. — Gott im Himmel,* Чарльз, — мурлычет Эрик. — Черт, ты прекрасен, ты сейчас так прекрасен, чтоб тебя, я почти… — Сделай это, — томный стон. — Я очень хочу этого, Эрик, пожалуйста. Эрик уже готов кончить, еще сильнее впиваясь пальцами в его плечи, входит до конца. Запрокидывая голову, он закрывает глаза. Сквозь тяжелое дыхание Эрик стонет: — Чарльз — ты — ебать — невероятен. И Чарльз улавливает мысль — я хочу всю жизнь заниматься тем, чтобы доводить тебя до такого состояния, заставлять тебя захлебываться стонами, выкрикивать мое имя, ты выглядишь идеально, ты и есть совершенство, я никогда еще так сильно ничего не хотел — а затем этот поток сознания прерывается, и его накрывает, словно волной. Когда Чарльз кончает, он чувствует, как его тело сжимает член Эрика, который, громко простонав, спускает в него. Когда они все же с неохотой отстраняются друг от друга, Эрик переводит на него взгляд, полный восхищения. — Чарльз, ты не соврал мне, что это был твой первый раз? — шепчет он. — Это была одна из самых сексуальных сцен, что я видел. Чарльз густо краснеет. … Он не планировал этого. Этого не должно было произойти. Чарльз всегда был хорошим мальчиком. Самое главное — это контроль. На пляже он читал книги по генетике. А в школе ему даже удалось продержаться несколько месяцев без мастурбации. Ему нравились женщины. «Мистер Педантичность» — окрестили его соседи по комнате, когда обнаружили его блокнот со списком любовных похождений. Он знал, что были мужчины, которые, скажем так, предпочитали компанию мужчин. Он не единожды, пробегаясь по чужим сознаниям, спотыкался о такие фантазии, так что мог с уверенностью заявить, что большинство из них чаще думали о представителях своего пола, чем это утверждал в своей шкале Кинси.** Как-то раз он ненароком поймал мысли своего друга по колледжу, в которых Чарльз представлялся в весьма определенной позе. Это бросило тень на их дальнейшее общение. Чарльзу сложно было игнорировать то, как этот парень смотрел на него, у Чарльза просто бежали мурашки по коже от этого взгляда. По сравнению с тем, что он видел в головках юных барышень, то, что он увидел тогда, почему-то казалось ему… чем-то неправильным. Мысли девушек были тоже полны похоти, но они были… традиционными. Девушки не собирались раскладывать его на ковре, вытворяя с ним такое, отчего бы Чарльз выгибался и отчаянно краснел. Женщины — именно с ними предпочел бы отношения Чарльз Ксавьер. Чарльз всегда любил загадки, а флирт был той еще головоломкой. Это был увлекательнейший процесс, в котором свою роль играло все, начиная от конкретного дня месяца и заканчивая феромонами и алкоголем. Это была словно партия в шахматы. А Чарльз в шахматах был хорош. Если ты знал правила, то было легко. Можно было играть, не особо задумываясь. А когда игра была закончена, то — мат. Очень подходящее слово. Просто. Не скучно. Элегантно. И не посредственно. Формулу же никто не называет посредственной, когда ее можно решить сходу и провести весь оставшийся вечер, размышляя о Грегоре Менделе. («Сколько же грязных мыслей для монаха», — думал Чарльз, с особым вниманием рассматривая портрет, украшавший одну из стен колледжа Ньюхэм. В его жизни было кое-что и поинтереснее растений.) Впрочем, если говорить о самих шахматах, то о разминке для ума тут и речи не шло, потому что никто не мог побить его. Никто, с той последней игры, когда ему было двенадцать лет, и он по ошибке сделал не тот ход слоном. Впрочем, с флиртом порой бывало так же: иногда Чарльз настолько действовал на автомате, что его спутница начинала замечать, что он попросту не уделяет ей внимания. Нет. Отсутствие энтузиазма с его стороны объяснялось лишь тем, что по натуре своей он был логиком. К тому же, у него была определенная цель. Ему хотелось, чтобы количество его амурных завоеваний представляло из себя квадратное число. Ему казалось, что это как раз одна из тех вещей, которые сделал бы Чарльз Ксавьер. Он был на номере пятнадцать. А затем кое-что произошло. Он вытащил из воды немца. *Gott in Himmel (досл. Бог в небесах) — Господи Боже **Шкала Кинси — шкала, созданная Альфредом Кинси в качестве попытки измерить сексуальную ориентацию людей по шкале от 0 до 6