Нежность

Бывают такие вечера, неуловимо тихие и хрустально прозрачные, как дождевая вода. В такие вечера им всегда немного грустно и они зажигают разноцветные свечи, кутаются в пестрые пледы, пахнущие сыростью и домом, и пьют чай с мятой. Теплый ароматный пар щекочет ноздри и от него становится еще уютнее. Тэхен всегда торопится зачем-то - зачем, он и сам понять не может - и обжигает язык. Тэхену больно и противно, он как щенок льнет к чонгукову плечу, ища утешения. Чонгук аккуратно, стараясь не задеть свечу, отставляет на темный, из крашеного дерева столик большую кружку чая, о которую грел руки, и нежно гладит Тэхена по светлым мягким волосам. Тэхен прикрывает глаза, забывая тут же и про свой язык, и про чай, который вообще предатель и пить Тэхену отныне только кофе, - и лезет с поцелуями к младшему. Чонгук улыбается, целует в ответ, чувствуя теплое во рту и как холоднее становится за спиной. Юнги, до этого рассеянно наблюдавший за пламенем свечей, прекращает поглаживать чонгукову спину под слоями тканей; он встает, все еще замотанный в плед, обходит диван и, остановившись позади Тэхена, тянет его к себе. Тэхен отрывается от Чонгука с тихим влажным звуком и запрокидывает голову, чтобы тут же поймать дыхание Юнги на своих припухших губах. Чонгук внимательно наблюдает за поцелуем хенов и чувствует, как на душе становится теплее - почти как от мятного пара, только лучше. Когда их губы размыкаются, Юнги быстро целует и Чонгука - и это так иначе, нежели с Тэхеном, что от восторга Чонгуку обнять весь мир хочется. Но обнимает он только Тэхена и - для этого им обоим приходится встать на диване на колени - Юнги, который свешивается к ним через спинку. Их объятия неуклюжие совсем, неудобные, но такие домашние. В этих объятиях всегда любовь. Они соприкасаются лбами, светлые челки мешаются с черной, а потом Юнги выпутывается из их клубка и, неслышимо шаркая по деревянному полу шерстяными носками, направляется к старому, но трепетно оберегаемому пианино. Младшие еще немного тискаются друг с другом, хихикая, пока Юнги садится за инструмент, пока открывает крышку и гладит клавиши, нажимая на пробу, но тут же успокаиваются, затихают, стоит хену шумно выдохнуть и начать играть. Он всегда играет в такие вечера, как этот. Играет, чуть ссутулившись и прикрыв глаза, с нежной полуулыбкой на мягких губах. Музыка - спокойная и хрустальная, как сам этот вечер - льется из-под тонких пальцев, и кажется, словно в этот момент все замирает, застывает, и только Юнги и его музыка продолжают жить, обгоняя мгновения. На пианино тоже горят свечи, отбрасывая блики на лицо и волосы Юнги, и Тэхен подается чуть вперед, смотрит глазами, полными любви, жадно ловя его образ, и шепчет: - Он сияет, Чонгуки. Сияет, ты видишь? А Чонгук улыбается, смотря и на Юнги, и на Тэхена, и думает, что они - лучшее, что мог подарить ему этот мир. Он отвечает: - Вижу. - Пальцами по тэхеновым волосам. - И ты сияешь, Тэ. А про себя: "спасибо, спасибо, что вы у меня есть". Когда чай все-таки выпит (и прощен Тэхеном), когда последние свечи догорают, оставляя за собой запах воска и точки перед глазами, когда они лежат на своей большой кровати в ворохе цветных одеял, оставив пледы и одежду где-то там, за пределами, Чонгук все-таки не удерживается - тепла и любви через край - и плачет тихо, шепча, как он их обоих любит и "спасибоспасибоспасибо". Тэхен улыбается, прижимает Чонгука ближе, стирает мокрые соленые слезы собственными щеками, говорит, что Чонгук сияет ярче самых ярких звезд во Вселенной, а Юнги гладит по горячей коже, обхватывает поперек живота и целует в плечо, отвечая, что и они его, больше всего на свете, и тоже "спасибо" и еще много-много другой романтичной ерунды. На самом деле, это все ни к чему. Они и так все знают - чувствуют - без слов. Но в такие вечера - неуловимо тихие и хрустально прозрачные, когда немного грустно, - слова нужны. И слова звучат на три голоса любовью и нежностью. А они - любовь и нежность - звучат мелодией из-под пальцев, мятным чаем на языке, отблесками свечей под закрытыми веками. После таких вечеров, когда скоро и не ночь даже, а утро, после множества слов, от грусти не остается и следа - лишь нежность и тепло на троих. Для троих. Они засыпают сияющим клубком, укутанные любовью и ворохом цветных одеял.