Хэйт. И имя мне Ненависть

      — Ты просто скотина, Пэм. Знаешь об этом?       — Догадываюсь, — иронично отозвался собеседник, не продемонстрировав ни капли раскаяния.       Из трубки доносились звуки музыки, звон бокалов и голоса, выкрикивающие очередной тост. Та самая «просто скотина», отзывающаяся на имя Пэмбертон Фол, периодически отвлекалась от разговора, призывая гостей «вести себя потише и приглушить эту чёртову музыку». Внушения хватало ровно на пару секунд, потом помещение снова взрывалось от звуков агрессивного металла, сопровождаемого экстремальным вокалом, походившим одновременно на рык и вопль мартовского кота, которому с размаху прищемили дверью самое дорогое и ценное.       В оконном стекле завораживающе мерцал тускло-оранжевый огонёк. То вспыхивал ярче в момент затяжки, то угасал.       Эведит сидел на подоконнике, зажав телефон между плечом и ухом, периодически подносил сигарету к губам, с неудовольствием наблюдая за отражением, в точности копировавшим все его поступки.       Синева под глазами, чуть подрагивающие пальцы, потирающие переносицу, бесконечная усталость, которую реально стереть с лица разве что недельным сном, но, увы, пока такой возможности не представлялось. График, расписанный на полгода вперёд, даже не намекал, а открытым текстом говорил, что отоспаться Эведиту не светит, если только на том свете. Но туда он не торопился, потому о сне можно было позабыть.       Пэмбертон снова собрал вечеринку. Снова. Хрен знает, в какой раз. Со счёта Эведит сбивался неоднократно, потому перестал отслеживать похождения друга. Он бы с радостью закрыл на них глаза, но, увы, не мог. Их жизни были тесно связаны, и если одному предстояло пойти на дно, второго бы он, несомненно, потянул за собой.       Эведита от осознания этого подташнивало, но он старался сдерживаться и не орать, несмотря на то, что желание обложить непутёвого соседа трёхэтажным матом с каждым разом становилось всё сильнее, обещая в конце концов привести к огромному — разрушительной силы — взрыву.       — И что скажешь в своё оправдание? — спросил Эведит, подавив тяжёлый вздох.       Сигарета дотлела до фильтра, обожгла пальцы коротким кусачим прикосновением. Эведит провёл ею по стенке пепельницы, но уходить не торопился. Его несчастный перерыв в десять минут ещё не закончился, и Эведит собирался потратить это время на разговор. Не рассчитывал, что Пэм, услышав негодование в голосе, моментально вырубит музыку и разгонит приятелей, приказав им убираться на все четыре стороны, но надеялся хотя бы на минимальный эффект.       — Эв, — голос в трубке стал жалобным. — Ты же понимаешь, это исключительно ради моей карьеры. Я провожу время с важными персонами, способными устроить моё будущее по высшему разряду, и потому...       — Пэм, — прозвучало твёрдо, прерывая показные стенания в самом начале.       — Да?       — Ещё несколько таких проделок, и Алисон укажет нам обоим на дверь. С финансами у нас всё не настолько радужно, чтобы можно было раскидываться вариантами. Алисон — лучшее, что случалось с нами в этом городе, и если она скажет, что мы должны освободить квартиру, это будет катастрофа. Надеюсь, это ты понимаешь?       — Само собой.       — Тогда пусть твои друзья сделают музыку тише и не раздражают соседей. Кроме того...       — Что?       — У меня ожидается тяжёлая ночь, которую я проведу на ногах. Хочу, чтобы к моему возвращению в квартире было чисто, а твои киношные дружки не путались под ногами. Мне не улыбается перспектива подтирать с утра пораньше их блевотину, как не привлекает и необходимость собирать осколки, использованные презервативы и прочее дерьмо с пола. Это понятно?       — Эв, сегодня особенный день, — заговорщицким шёпотом произнёс Пэмбертон.       Хлопнула дверь. Кажется, он выбрался на лестничную площадку, оставив атмосферу бесконечного праздника. Больше не нужно было орать в попытках перекричать музыку, не было и посторонних голосов, напоминавших рой возбуждённых пчёл.       — Например? Удивишь меня?       Эведит подёргал пуговицу на манжете, поправил воротник рубашки. Нервозность не спадала.       — Не поверишь, но сегодня мне дико повезло. До сих пор не верю своему счастью.       — Тебя сделали лицом рекламной компании суперкаров, каких-нибудь навороченных смартфонов или, на худой конец, растворимого кофейного концентрата, предложив баснословный гонорар?       — Нет, — не заметив или попросту не оценив, что ближе к истине, иронии приятеля, продолжал Пэмбертон. — Мне удалось затащить на вечеринку не только начинающих артистов, но и одну интересную леди, занимающуюся подбором актёров для нового проекта. У неё хорошие связи в кинобизнесе и это...       — Отымей её повиртуознее, так, чтобы искры летели, и получи уже свою роль, — устало произнёс Эведит, приглаживая тёмные волосы, стянутые на затылке в хвост.       Резинка давила слишком сильно, но распускать волосы на работе запрещали правила.       — Именно это я и собираюсь сделать.       — Постарайся, как следует. Пусть она останется довольна и не сомневается, что сделала правильный выбор.       — Вот видишь! Ты тоже понимаешь всю важность момента! — торжествующе выдал Пэм.       — Понимаю. Прекрасно понимаю. Не будь этого, я бы давно вышвырнул твои чемоданы на лестницу и занялся сочинением текста объявления о поиске нового соседа. Но я продолжаю верить в твой успех, потому терплю эти выходки.       — Если я просто скотина, то ты просто душка, Эв, — томно прошептал Пэм и тут же засмеялся.       Эведит лишь криво улыбнулся отражению.       Там, за стеклом, был совершенно другой мир. На стоянке находилось множество дорогих автомобилей, каждый из которых стоил в разы больше, чем весь дом, в котором Эведит и Пэмбертон снимали квартиру. Продать одну из таких машин, и можно долгое время горя не знать. Роскошная жизнь, которой они с Пэмом когда-то грезили, была так близко, фактически на расстоянии вытянутой руки, но в то же время так далеко, что от безысходности хотелось выть.       — Не подлизывайся.       — Нельзя быть таким занудой.       — Нельзя быть таким раздолбаем, — отпарировал Эведит.       — Я тоже тебя люблю, друг.       — Почему тоже? Не помню, чтобы делал такие громкие заявления.       — Всё понятно без слов, — усмехнулся Пэмбертон. — Кстати, раз уж мы заговорили о любви, то не могу промолчать. Синди Макфайр спрашивала о тебе. Кажется, в прошлую встречу ты сразил девушку в самое сердце.       — Тем печальнее, что я её не помню.       — Как?! Неужели? Кажется, вы неплохо поладили тогда. А то, что она не проснулась в твоей постели, только подстегнуло интерес. Она считает тебя настоящим джентльменом, и это добавляет тебе шарма в её глазах.       — Какая жалость, но я не помню. Совсем.       — С ума сойти. Это же не просто девка со стороны. Это Синди Макфайр! Невообразимо прекрасная девушка с невообразимо прекрасными...       — Буферами, обтянутыми красным шёлковым платьем, — закончил Эведит вместо приятеля. — Ладно, Пэм. Твоя взяла. Вытащил признание. Помню я её. Помню.       — Тогда зачем солгал?       — Просто...       — Она тебе не нравится?       — У меня нет времени на отношения. Я устаю на работе. А когда я не на работе, я готовлюсь к поступлению. С момента окончания школы прошло четыре года, а я всё ещё не получаю образование мечты. Меня это напрягает. Ты ближе к исполнению своих желаний, чем я. Хочу сравнять счёт. Так что не прозевай свою судьбу, занимающуюся кастингами. Пусть она хватается за тебя и не отпускает.       — Ты пытаешься уйти от темы.       — Пытаюсь.       — Но всё равно подумай. Синди восхитительна, мила и безумно в тебя влюблена. Я бы и сам не против пару раз проснуться с ней, но она меня не замечает. Да и в кинобизнесе, увы, большого веса не имеет. Начинающий режиссёр без нужных связей и авторитета — не то, что мне нужно.       — Внесу напоминание о ней в свой список не слишком важных дел и подумаю на досуге, если будет подходящее настроение.       — Иногда мне кажется, что в твоём роду не обошлось без орочьей или вампирской крови. Если бы не был лично знаком с твоими предками, однозначно бы, подумал: в цепочке ДНК этого парня есть ген кровососов, — пробормотал Пэмбертон. — Ты приземлённый и продуманный, как они. Жизнь, расписанная на годы вперёд, на уме одна карьера и полностью атрофировано умение веселиться. Фейри не должны быть такими. Где смех, бесконечные улыбки, любовь к флирту и прочее, прочее, прочее?       — На твоём месте я бы не стал делать таких заявлений в городе, где так называемые кровососы стоят во главе всего. А вообще-то я неправильный фейри, — усмехнулся Эведит. — И у меня некрасивый прикус. Мне не стоит улыбаться.       — Он очарователен, просто ты так давно этого не делал, что отвык окончательно.       — Единственная улыбка, которую я могу представить на своём лице — это улыбка Глазго, — мрачно заметил Эведит.       Пэмбертон сдавленно кашлянул, вероятно, представляя данную картину и не находя её привлекательной. Он обожал всё эстетически правильное, а улыбка Глазго в его представление о прекрасном никак не укладывалась.       — Те, кто говорит, что мы — безголовые и легкомысленные создания, явно никогда не встречались с тобой. Иначе бы им пришлось кардинально изменить мнение.       — Вероятно, так и есть.       — Эв?       — Что ещё?       — Ты не сердишься?       — Сержусь. Ты и сам это знаешь.       — Но ты меня прощаешь?       — Если дама окажется выигрышным номером, а не очередной пустышкой, с удовольствием подниму бокал за твой успех.       — Точно?       — Точно. И ещё...       — Да?       — Всё-таки уберись. Я действительно сегодня буду вкалывать до рассвета, потому не уверен, что не рухну в твои объятия, как только откроется дверь. Сил на уборку квартиры у меня не останется.       — А что там у вас?       — Завтра расскажу. Сейчас моё время подходит к концу.       — Время разговора: пока тлеет сигарета? — усмехнулся Пэм.       — Время разговора: пока тлеет сигарета, — эхом отозвался Эведит. — Моя уже дотлела. Удачи тебе, Пэм. И страстной ночи.       — Тебе тоже удачи. И чистых полов. До завтра.       Сунув телефон в карман, Эведит спрыгнул с подоконника, одёрнул рубашку и жилет. В последний раз посмотрел на своё отражение, подмигнул ему и направился в сторону лестницы. Нужно было спуститься вниз и проверить, как там дела. Спросить у администратора: можно ли приниматься за уборку, или ещё не время?       Рабочая ночь постепенно начиналась.       Никто и нигде не ждёт тебя с распростёртыми объятиями, неоднократно повторяли мистер и миссис Риггз, обращаясь к единственному сыну.       Никто и никогда не будет помогать тебе бескорыстно, а бесплатный сыр лежит только в мышеловке, неоднократно говорила бабушка.       Он внимательно слушал, вяло ковыряясь ложкой в тарелке, больше размазывая её содержимое по фарфору, нежели действительно сосредоточившись на поедании пищи, послушно кивал и выходил из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Всё принято к сведению. Он подумает об этом позже, когда мечты отступят, а реальностью так придавит к земле, что не отвертеться. Обычно до этого не доходило, и он всё чаще думал о необходимости переезда, тем более что в этом плане не был одинок. Рамки городка средних размеров, расположенного на самой окраине страны, были ему тесны, они сдавливали, мешая дышать полной грудью, ломали рёбра.       Нам повезёт. Мы поставим этот мир на колени и заставим преданных поклонников облизывать наши ботинки, говорил лучший друг, с которым они были неразлучны со школьной скамьи.       Пэмбертон Фол был не из тех, кто прислушивается к советам взрослых и делает ставку на скучное, но стабильное будущее. Он хотел видеть настоящую жизнь, проживать её так, чтобы окружающие завидовали и восторженно ахали, он хотел ярко гореть, сгорать и возрождаться, подобно легендарной птице Феникс. Он хотел, чтобы им восторгались, а того восхищения, что он получал в родном городе, Пэмбертону было катастрофически мало.       Больше, больше, ещё больше.       Чувств, эмоций, красок, запахов, побед.       Больше всего этого. И никогда не останавливаться на достигнутом.       Он был жадным до жизни и заражал этой жаждой Эведита.       Они ставили перед собой разные цели, но неизменно сходились в одном. Оба понимали, что в родном городе реализовать собственные задумки и потешить самолюбие, как следует, не получится. Слишком мелкий масштаб, размаха нет, перспектив нет, желания хоть как-то шевелиться — тоже нет, поскольку затраченные усилия себя совершенно не окупят, окажутся лишь напрасной тратой времени и сил. А силы, время и упорство, пожалуй, были их единственными козырями в борьбе за место под солнцем.       Твой дружок приведёт тебя в никуда, сетовала мать.       Он безголовый и без тормозов. Не общайся с ним, с нажимом говорил отец.       Эведит снова послушно кивал и продолжал общаться с Пэмбертоном. Видел в нём родственную душу, несмотря на то, что они действительно были очень и очень разными.       Пэмбертон всегда был звездой, без преувеличения. Куда бы он ни пошёл, без внимания никогда не оставался; ему ничего не приходилось делать, чтобы оказаться центром чьей-то вселенной. Он притягивал к себе почитателей, как магнитом. Его принадлежность к роду фейри проявлялась куда ярче, нежели у Эведита. О том, что у последнего в ближайших родственниках могли быть вампиры или орки, говорили неоднократно. Не только Пэм, но и другие одноклассники. Излишне серьёзное отношение к жизни, равнодушие к чужому вниманию, сосредоточенность на строительстве стабильного будущего...       Юные фейри не ломали голову над решением важных вопросов, предпочитая отрываться на всю катушку. Обычно о будущем они задумывались, когда юность оставалась позади, а впереди неумолимо маячила зрелость. Впрочем, им не всегда приходилось решать эти вопросы. Девушки, в большинстве своём, были к тому времени давно и прочно замужем. Юноши тоже находили способы обеспечить себе безбедное существование. Иногда добивались всего своими силами, снискав успех в публичной деятельности, связанной с искусством, иногда устраивали жизнь за счёт других. Эведита от мысли о подобном будущем передёргивало, он не хотел быть зависимым от посторонних, да и выбором профессии всех удивил.       Пока другие фейри грезили реализацией себя на творческом поприще, Эведит прикидывал, сумеет ли он поступить на юридический факультет, чтобы в дальнейшем стать известным адвокатом, обрасти обширной клиентурой и никогда ни в чём не нуждаться. Но на образование мечты нужно было заработать, в семье таких денег не водилось, а лучшие университеты, как всегда, находились в крупных городах, потому вопрос о переезде всё чаще поднимался в разговорах, обостряя и без того непростые отношения в семье.       Родители не возражали против переезда, но они отчаянно не хотели, чтобы Эведит ехал вместе с Пэмбертоном. Кто угодно, но только не этот улыбчивый клоун, который подставит и глазом не моргнёт. У Эведита на повестке дня был лишь один вариант.       Вместе было проще, легче и интереснее. Проще, как в финансовом плане, так и в плане присутствия поблизости родственной души.       Поняв, что разговоры не клеятся, каждый раз завершаясь скандалами, Эведит перестал обсуждать этот вопрос с родителями и решил поставить их в известность постфактум. После того, как все формальности будут улажены, билеты куплены, подходящее жильё найдено, он скажет им, что уезжает. Не сам. С Пэмом. Хотят они этого или нет. Ему наплевать, он давно принял решение.       — Куда вы собрались? — спросила мать, когда он поставил на стол в гостиной сумку с вещами.       Миссис Риггз сама догадалась, что едет сын не в одиночестве. Если он вбил что-то себе в голову, он это сделает обязательно, невзирая на лица.       — Далеко, — лаконично отозвался Эведит.       — А точнее?       — В Бладэнфорс.       Он думал, что вслед за признанием последует крик, но в гостиной установилась гробовая тишина, из тех, что разбиваются обычно с невероятным, оглушающим звоном, а осколки ранят — мало не покажется.       — Бладэнфорс? — переспросила мать, побледнев, как полотно.       Казалось, с её лица вмиг сошли все краски.       — Да.       Эведит поджал губы, больше ничего не говоря. Он знал, что она не одобряет это решение. Знал, что обеими руками голосует против, но всё равно не отказался от идеи переезда в город алых рассветов и кровавых закатов. Город, где роли первых лиц всегда, неизменно, принадлежали вампирам, а возможностей было столько, что голова шла кругом, и на кончике языка становилось сладко-сладко от предвкушения. И кровь бежала по венам, как пузырьки в шампанском. Упустить свой шанс на реализацию в жизни, обитая в Бладэнфорсе, мог только конченый неудачник с минимумом амбиций и полным отсутствием серого вещества в черепной коробке.       Прощание вышло скомканным и каким-то до нелепости неловким. На вокзале Эведит курил, исподтишка наблюдая, как Пэмбертон, стоя в стороне, снова отрабатывает свои таланты на стайке девчонок. Они липли к Пэму, когда он играл в школьном театре, заваливали начинающего актёра любовными записками, цветами, игрушками и шоколадками. Они продолжали липнуть и тогда, когда со школьным театром было покончено. Для них Пэмбертон всё равно оставался самой яркой звездой, не имеющей равных. Неудивительно, что после горячего приёма на родине Пэм жаждал добиться ещё больших высот в Бладэнфорсе, и мысль о главных ролях в кассовых блокбастерах стала для него идеей-фикс.       У него было всё, чтобы стать магнитом для восторженных зрителей, с лёгкостью отдающих деньги за возможность посмотреть на этого парня, блистающего на большом экране. Уверенность в себе, талант, привлекательная внешность, работоспособность и готовность пахать до умопомрачения, если это даст реальный результат, умение с лёгкостью перевоплощаться, не застревая в рамках одного амплуа. Пэм мог играть героев-любовников, обаятельных копов, сажающих преступников за решётку, а мог справиться и с ролью нарушителей закона. Мог бы, если бы ему позволили развернуться в полную силу, но в Бладэнфорсе оказалось немало талантливых и красивых, успевших расхватать желанные места раньше. Никто из них не собирался двигаться, уступая место в ряду деревенскому — по их меркам — выскочке, хоть и с довольно симпатичным лицом.       Шёл четвёртый год пребывания приятелей в Бладэнфорсе, великие свершения так и оставались пунктами в плане, написанном на истрёпанном листе бумаги. Он висел рядом с входной дверью, прикрытый верхней одеждой. Из всего многообразия мечтаний вычеркнуты были считанные единицы. Бумага успела кое-где помяться, кое-где порваться, а удача так и не улыбнулась своенравным мальчишкам, решившим поставить мир на колени.       Постоянной работы у Пэмбертона не было. В какой-то степени, он делал шаги на пути к успеху, но все они были черепашьими и не слишком вразумительными. В его послужном списке не значилось ни одной главной роли — лишь участие в массовке или эпизодические появления на большом экране. Пэм таскался по кастингам, оббивал пороги киностудий, рассылал всюду и везде резюме, пробовал получить себе должность ведущего развлекательного шоу на одном из каналов, но удача ему почти не улыбалась.       Он постоянно знакомился с начинающими актёрами и актрисами, пытался выйти через них на состоявшихся деятелей искусства, но пока что особого результата эти попытки не принесли.       Эведит до сих пор помнил, как Пэм притащил его в кинотеатр на премьерный показ фильма, в котором исполнил свою первую эпизодическую роль. Они сидели в полупустом зале, Пэм постоянно крутился, будто ему на сидение подложили подушечку с сотней иголок, оглядывался по сторонам, постукивал пальцами по подлокотнику, ожидая момента трансляции того самого эпизода.       А, когда дождался, на лице его расцвела улыбка, сравнимая по сиянию с солнцем.       — Здорово, правда? — выпалил он.       И Эведиту не хватило сил разбить мечту лучшего друга, сказав, что, если бы не неоднократное повторение о том, в каком эпизоде Пэм засветился, он бы ничего не заметил. Или заметил, но не узнал бы в этом загримированном трупе с пробитой головой давнего знакомого.       — Да, очень, — ответил, улыбнувшись.       — Следующая моя роль будет главной! — заверил Пэмбертон, выходя из кинотеатра и нацепив на нос тёмные очки, чтобы поклонники со всех сторон не окружили с требованием автографа и совместной фотографии.       Жизнь умела спускать с небес на землю и виртуозно делала прививки, купирующие начало звёздной болезни.       Следующая роль Пэмбертона была такой же крошечной, как и её предшественница.       И ещё одна.       И ещё.       Впрочем, Эведит продолжал поддерживать друга, несмотря ни на что. Даже тогда, когда сам Пэмбертон переставал в себя верить и опускал руки, начиная жаловаться на несправедливость жизни, Эведит готов был подставить плечо и постараться помочь. Хотя, что он мог сделать, не имея связей в мире кино и театра? Разве что выслушать или попрыгать рядом с невидимыми помпонами.       Поскольку огромных доходов эпопея с киноискусством не приносила, вскоре они почувствовали острую необходимость в деньгах. Мечту о юридическом факультете пришлось отложить на год.       И ещё на год.       И ещё...       Сколько лет Пэм грезил о главной роли в фильме, собирающем рекордную кассу, столько же Эведит отказывал себе в поступлении, поскольку им нужно было на что-то жить. В этом году он собирался штурмовать Бладэнфорский университет, несмотря ни на что. Даже если Пэм, пытаясь окрутить даму, проводящую кастинги, снова выстрелит в молоко.       Жизнь проходит. Вечно ждать нельзя.       То есть, можно, конечно. Никто этой возможности не отбирает, но результат будет неутешительный. И кому потом жаловаться? На кого сетовать, кроме своей нерешительности?       Правильно. Абсолютно не на кого и некому.       Знакомство с Алисон, и то, что она согласилась сдать квартиру двум парням, хотя изначально настаивала на тихих, спокойных девушках, способных поддерживать жильё в порядке, действительно можно было назвать везением. Везением, выпавшим на долю Эведита, а не Пэмбертона. Именно Эведит занимался поисками жилья, понимая, какое впечатление производит на владельцев квартир он, а какое — Пэм. У того на лице было написано, что стоит только этому фейри поселиться в квартире, и о тихой, спокойной жизни в доме можно позабыть навсегда.       Эведит внушал доверие. Одевался он строго, почти всегда носил с собой книги и вообще производил впечатление интеллигентного юноши, который не обидит и мухи, а уж о вечеринках никогда не подумает — слишком не его занятие.       Алисон колебалась недолго, вскоре ключи перекочевали в карман Эведита, и они с Пэмбертоном обрели новый дом.       Вторым большим везением Эведита Риггза можно было назвать удачное стечение обстоятельств, проложившее ему дорогу в гостиничный бизнес. Разумеется, никто не назначал его администратором. До таких почестей он не дорос, но, стоило признать, что местечко действительно было неплохим. Даже при его должности.       Расположенный в одном из самых дорогих районов города, выполненный в готическом стиле, окружённый со всех сторон живым забором из тёмно-красных, почти чёрных роз, величественный и пугающий, отель, носивший название «Тёмные небеса», тем не менее, никогда не пустовал.       Обычные посетители сюда не заглядывали. По большей части, время здесь коротали представители городской элиты. За возможность посмотреть на каждого из них хотя бы одним глазком, Пэм, не задумываясь, отдал бы руку. Эведит лицезрел их каждый раз, выходя на смену, но не впадал в экстаз, вёл себя подчёркнуто вежливо, если к нему обращались с просьбами, чаще напоминавшими приказы, а по большей части старался не попадаться постояльцам на глаза.       Должность Эведита носила гордое название «Мастер чистоты», на деле подразумевая обычного уборщика, призванного следить за порядком, убирать в номерах, когда это потребуется и крепко держать язык за зубами, не треплясь на каждом углу, какие тайны скрывают обитатели этих номеров.       Тайн и секретов разной степени омерзительности со временем накопилось немало.       В «Тёмные небеса» практически нереально было попасть с улицы, только по рекомендации. Протекция и личное знакомство сделали своё дело в девяноста процентах случаев из ста. Так что юноша, приехавший неизвестно откуда, но почти моментально получивший работу в самом знаменитом отеле города, мог собой гордиться.       Многим знакомым Эведита эта работа представлялась романтичной. Он не рушил чужие иллюзии и не развенчивал мифы, предпочитая хранить молчание, а вместе с ним — интригу. Но, наедине с собой признавал, что его работа нисколько не перекликается с романтикой. Грязи в жизни фешенебельного отеля намного больше, чем лоска. Что в прямом, что в переносном значении.       Постояльцы высокого происхождения и общественного положения точно так же напивались до беспамятства, крушили полки в ванных комнатах, били зеркала, заливая раковины кровью, блевали мимо унитаза, занимались сексом — зачастую довольно извращённым — в номерах, приводя туда не только законных вторых половин, но и абсолютно случайных пассий. Вторая раскладка случалась гораздо чаще. Количество законных супругов, которых Эведит видел, можно было по пальцам пересчитать. А сколько любовниц и любовников — сходу не скажешь.       Сотрудникам отеля предписывалось смотреть на это сквозь пальцы с равнодушным лицом. Никакого осуждения во взглядах или понимающих смешков, только непробиваемый профессионализм, который, впрочем, неплохо оплачивался. Мысли об оплате помогали Эведиту мириться с происходящим и не сетовать на жизнь.       — У тебя, на самом деле, работа мечты, — говорил Пэмбертон, когда они по вечерам лежали валетом на диване в гостиной.       Пэм просматривал в сети информацию о проводимых кастингах, пролистывая то, что считал неинтересным. Мелкие предложения его не привлекали. Он возвращался к ним только тогда, когда на другие его запросы студии отвечали отказом. Или вообще ничего не отвечали.       — Вот только мечтаю я о других вещах, — отзывался Эведит, обнимая подушку и пропуская сквозь пальцы косички бахромы. — Рано или поздно, но я стану адвокатом, как того хотел.       — Конечно. Никто не спорит, но посуди сам, сколько всего ты успел повидать за годы работы в этом отеле! Этим далеко не каждый может похвастать. Я, между прочим, видел меньше звёзд, чем ты. И это, несмотря на то, что снимаюсь в кино.       От скромности он, однозначно, не страдал. Уж что-что, а она не была коньком Пэмбертона.       «Снимаюсь в кино» звучало громко и гордо, нисколько не отражая реальное положение вещей.       Но Эведит молчал, снова тянулся за сигаретами и старался не реагировать, наплевать на пустую болтовню соседа. Иногда Пэмбертон раздражал его своим отношением к жизни. Слишком лёгким. Слишком несерьёзным. Но вместе с тем бросить его было нереально. Не будь в жизни Эведита Пэма, он бы никогда не отважился на переезд, и сейчас занимался бы тем, что расклеивал объявления в родном городе или разносил по домам агитки — десятка за сто розданных листовок, как это бывало в школьные годы. Отелей, подобных «Тёмным небесам», там никогда не было, так что и работы, схожей с той, что он имел сейчас, Эведит не получил бы при всём желании.       Спустя час после десятиминутного перерыва, отведённого под сигарету и разговор с соседом, Эведит всё же смог приступить к выполнению своих обязанностей.       Ресторан, расположенный на первом этаже, стремительно опустел. Стихла музыка, звучавшая не в пример элегантнее и красивее, нежели та, что слушал Пэм, официанты убирали со столов, двигаясь незаметными тенями, лавируя по залу бесшумно, будто на цыпочках.       Стоя в дверном проёме и дожидаясь разрешения на уборку зала, Эведит осматривал внутреннее убранство, созданное специально к сегодняшнему торжеству. Огромное количество живых цветов, полумрак, подсвеченный алым светом, официанты, одетые в старомодные камзолы и чёрные маски, украшенные перьями. С одной стороны, это завораживало, с другой наталкивало на мрачные мысли.       Ничего удивительного. Так бывало всегда, когда вампиры устраивали торжества в «Тёмных небесах».       Стоило им появиться на территории отеля, и Эведит ощущал, как вдоль позвоночника проходит неприятный, щекочущий холодок. И хочется бежать отсюда, как можно скорее, как можно дальше. Не столь важно куда, только бы не задерживаться надолго на одной территории с ними.       Пожалуй, тут только он так открыто демонстрировал истинное отношение к любителям кровавых удовольствий.       Другие сотрудники отеля бросались к ним со всех ног, желая исполнить тотчас же любую просьбу.       Самые щедрые, а потому самые любимые клиенты. Они никогда не скупились, оставляя здесь целое состояние, а потому администратор готов был припадать губами к полу, по которому ходили их ботинки. Хотя, стоило признать, что так к вампирам здесь относились почти все, ведь Бладэнфорс действительно находился под покровительством одного из старейших и известнейших кланов. Ван Хайдены имели огромный вес в обществе, диктовали тут свои условия, их мнение становилось решающим в большинстве вопросов, а остальные обитатели города выполняли их прихоти.       Из школьного курса истории средних веков Эведит помнил, к каким кровопролитным столкновениям приводило нежелание оборотней и фейри подчиняться воле вампиров. С каждым разом битвы становились всё более ожесточёнными, методы ведения войн — изощрённее, а потери восставших — масштабнее.       Именами вампиров пугали ни одно поколение юных фейри. Эведит и Пэмбертон в своё время тоже побывали на образовательной лекции. Пэмбертон слушал без особого интереса, его вниманием владела одноклассница, с которой они вели любовную переписку, наплевав на страшные факты истории, озвучиваемые учителем. Эведит отмечал про себя, как сходят краски с лица, бледнеют губы, дрожат руки, выводящие на пыльной, испещрённой глубокими царапинами доске годы войн, в которых фейри гибли не сотнями и тысячами — десятками тысяч.       Наука не прошла даром. Эведит запомнил и подсознательно чувствовал опасность, исходящую от вампиров. Она с лёгкостью оплетала его, сковывала по рукам и ногам.       Он кусал губы и надеялся, что никогда, ни при каких условиях, не привлечёт внимание одного из представителей этой расы. А если нечто подобное вдруг случится, то ненадолго. Мгновение, изучающий взгляд, минимум интереса, и любитель крови проходит мимо, а он вздыхает с облегчением. В конце концов, зачем аристократии тратить время на парня-полотёра, когда вокруг множество других фейри? Благородных, красивых, готовых на создание любых союзов...       Харриет, леди-администратор, была занята разговором с шеф-поваром, а потому подходить к ней Эведит не рисковал, однако, невольно прислушивался, чтобы быть в курсе того, какие проблемы обсуждают коллеги.       — Утром я не стану им подсовывать то же самое. Кто-кто, а они свежесть определить смогут на раз. А других постояльцев здесь сейчас нет. Всё занято ими и их гостями. Для всех нужно готовить новое, а чтобы готовить новое нужно избавиться от старого.       — И что ты предлагаешь?       — Ничего. Жаль выбрасывать, потому прошу совета.       — Простейший вариант. Накорми окрестных собак, — предложила Харриет, воздев глаза к небу, словно пребывала в состоянии бесконечного раздражения от осознания чужой глупости. — Они будут счастливы.       — Я могу их накормить дважды, трижды, а то и десять раз. Нет в округе такого количества собак, — проворчал Норман. — Они столько не съедят, а продукты испортятся.       — Не морочь мне голову. Оно либо первоклассное, либо протухшее и подлежит утилизации.       — Харри. Неужели ты не понимаешь? Оно первоклассное, но для наших дорогих во всех смыслах гостей — просроченное.       — Устрой благотворительный обед. Или раздай остатки персоналу. Накормишь собак, соберёшь по пакету каждому работнику ночной смены, и ничего не останется, — отчеканила Харриет, повернула голову в сторону выхода и, заметив созерцателя, радушно улыбнулась. — Эведит, подойди сюда.       — Что-то случилось, мэм? — вежливо поинтересовался он.       — Ничего. Всё прекрасно. Мы тут вместе с Норманом распределяем остатки праздничного пирога, — произнесла Харриет. — Вообще-то официально всё это нужно списать и выбросить, но... Не пропадать же такому количеству добра. Ты возьмёшь что-нибудь?       — Я... — начал Эведит.       Вообще-то он собирался отказаться. Подобное распределение не столько пирога, сколько подачек с королевского стола, казалось ему унизительным жестом. Но Норман слушать его не стал, перебив.       — Конечно, он возьмёт. А ты, парень, не отказывайся. Оно того стоит, — Норман не удержался и подмигнул Эведиту. — Ван Хайдены угощают. Такое не каждый день в жизни случается.       — Эм... Ну... Хорошо, — не очень уверенно выдал Эведит.       — Вот и славно. Вот и договорились, — Норман сложил пухлые руки перед грудью, изобразил умиление и пошёл обратно на кухню.       Харриет проводила его взглядом и тяжело вздохнула.       — Голодное детство сказывается, не иначе. Тот, кто когда-то мучился от голода, вечно будет труситься над едой, как над величайшей ценностью. Но ты не думай, что мы подсунем вам нечто обкусанное и неудобоваримое. Там не объедки. Там действительно хорошая еда.       — Да, мэм, — кивнул Эведит, хотя замечание по достоинству не оценил.       Голодное детство обошло его стороной, а вот голодная юность периодически вспоминалась. Бладэнфорс и, правда, не встретил их с Пэмом, распахнув объятия.       Но окружающим не обязательно было знать об этом.       Харриет улыбнулась, поправила воротничок его рубашки с дотошностью истинного педанта, и направилась к выходу из зала, оставив Эведита в компании грязных полов и чистящих средств.       Окинув зал ещё одним взглядом, Эведит распечатал упаковку резиновых перчаток, надел их и принялся разводить в воде дезинфицирующие растворы, не имеющие запаха.       Чужой бал закончился, Золушке пора выходить на работу и драить тут всё так, чтобы блестело.       Подумав об этом, Эведит нервно усмехнулся. С определённых пор, устойчивое выражение провоцировало у него противоречивые чувства. Пэмбертон умел выворачивать всё наизнанку и ставить с ног на голову. С его лёгкой руки выражение о блеске приобрело новую трактовку.       Вернувшись домой после очередной ночной смены, Эведит увидел ковёр в гостиной, засыпанным блёстками. Всё действительно блестело, но грязи при этом было в разы больше, чем обычно.       Тогда они с Пэмом впервые подрались, и Пэмбертон, зажимая рукавом толстовки разбитую губу, свалил из квартиры, прихватив с собой сигареты Эведита. Свои у него закончились. Хотя... Как свои. Обычно вещи первой необходимости ему подгоняли очередные пассии. Не светские львицы, прожигающие жизнь и тратящие папины денежки, а студентки театральных вузов, такие же нищие, как сам Пэмбертон. Он стал старше и перебрался в город побольше, а контингент его поклонниц остался прежним.       В итоге Пэмбертон вернулся и первым пошёл на контакт, клятвенно пообещав, что больше не будет никаких вечеринок, сделал умилительно-кошачьи глаза и две недели что-то стряпал на завтрак, выносил мусор и варил соседу чёрный кофе, поднося его по утрам вместе с одним кусочком сахара и сигаретой. Всячески давал понять, что без него Эведит никак не справится.       А сегодня снова взялся за своё.       За всю жизнь у Эведита было не так много друзей. Ещё меньше нашлось тех, кого он мог назвать без сомнения единомышленниками, максимально близкими ему по духу. Лучший друг и вовсе имелся в единственном числе, но если прежде прощать его промахи и многочисленные косяки было столь же просто, как множить два на два, то с годами механизм стал менее подвижным. Шестерёнки отказывались двигаться, а слова прощения давались с большим трудом.       Эведит всё чаще вспоминал о словах родителей.       Эведит всё чаще приходил к выводу, что они были правы.       У него нет друзей.       Он — трамплин, с которого Пэмбертон пытается прыгнуть. Его активно эксплуатируют сейчас, получая определённый профит, и выбросят сразу же, как только он перестанет приносить пользу, если он не разорвёт порочный круг и не сделает это первым.       Что-то было не так. Что-то определённо было не так, но он никак не мог понять, что именно. Внутреннее напряжение не ослабевало. Напротив. С каждой минутой оно становилось всё сильнее.       Эведит медленно поднимался по лестнице, натирая перила чистящими средствами, а после проводя по ним сухой тряпкой.       Отель в ночное время выглядел ещё более пугающим, нежели обычно, при дневном свете. Подвески ручной работы ловили отблески сотен ламп, искусственное освещение было таким ярким, что невольно хотелось приложить к глазам ладонь или крепко-крепко зажмуриться.       Ступени лестниц в честь торжества тоже украсили живыми цветами, ныне начавшими понемногу увядать. В шесть утра должны были прибыть флористы и заменить эти букеты свежими.       Сегодня за Эведитом, помимо банкетного зала, был закреплён четвёртый этаж. Почти все постояльцы, остановившиеся там, предпочли уведомить сотрудников отеля о нежелании быть побеспокоенными, на дверях мерно покачивались таблички с этими надписями. Их не оказалось только на двух дверях, расположенных друг напротив друга.       Эведит улыбнулся, заметив такую странность.       Прошмыгнув в туалетную комнату, предназначенную для персонала, он стянул резиновые перчатки, бросил их на раковину, пустил воду и умылся. По ночам ему хотелось спать, но правила отеля были против физиологических потребностей. На работе нужно работать, а не прохлаждаться, иначе никакого поощрения в конце месяца, а вот поругание и лишение премии — это сколько угодно.       После тщательной уборки банкетный зал выглядел, как новенький. Ни единого пятнышка. Можно поискать с микроскопом, но всё равно не найдёшь.       Эведит постарался на славу и поспешил оттуда убраться. Вампирский дух преследовал его по пятам, заставляя ощущать себя в ловушке. В капкане, что вот-вот захлопнется, и вырваться, не пострадав, не получится. Как минимум, останутся окровавленными зубцы, а на коже отпечатаются на долгую память уродливые шрамы.       Оторвав внушительный кусок бумажного полотенца, Эведит промокнул лицо и собирался покинуть помещение, но в этот момент замер на месте, будто невидимая сила приклеила подошвы его ботинок к полу. Рот сам собой приоткрылся от удивления. Страх липкой волной взметнулся вверх по позвоночнику, парализуя. На ещё недавно сверкавшем и отдраенном на совесть полу были капли крови.       Одна, вторая, третья. Их количество росло с каждым мгновением, но Эведит видел всё, как в замедленной съёмке.       Раз.       Небольшая капелька срывается и падает вниз.       Каждая секунда полёта чётко отображается на сетчатке глаза.       Бурая лужица расплывается на плитке.       Два.       За ней вторая.       Три.       До бесконечности...       Запах соли и мокрого железа будоражил сознание не в лучшем смысле этого слова. Он заставлял огонь прокатываться по венам, сердце — стучать быстрее, и не там, где положено, а почему-то в горле. Три составляющих коктейля, принятого в этот момент: тошнота, отвращение, слабость.       Он понимал, что нужно бежать. Скрыться отсюда и сделать вид, будто этой ночью не заходил в туалет для персонала, ничего не знает, ничего не видел. Но пошевелиться с места не получалось. Чужая воля завладевала сознанием, подчиняла, прогибала и ломала под себя. Он был открытой книгой для того, кто находился там, за дверью кабинки, и это влияние со стороны незнакомца пугало сильнее всего.       Эведит услышал слабый стон, наполненный то ли невозможной болью, то ли таким же невозможным удовольствием. Девушке, чья кровь стекала на пол, было одновременно и плохо, и хорошо. Так плохо, что хоть на стену лезь, срывая ногти до мяса и царапая пострадавшими пальцами гладкую поверхность, служащую опорой. Так хорошо, что и умереть не страшно — лучшее, что могло быть в её жизни, уже случилось.       Эведит не видел её, но чувствовал, что она одного с ними рода — тоже фейри. Юная, не слишком опытная, не слишком раскованная, в общем-то, но, несомненно, жадная до прикосновений того, кто находился рядом с ней. Она бы пошла за ним по раскалённым углям, если бы её попросили, но просьб не было.       Девушка была всего лишь едой. Ничем непримечательной едой.       Всё это открывалось перед Эведитом, как на ладони. Он не понимал, что происходит, но с лёгкостью считывал эмоции парочки, находившейся совсем рядом с ним.       Раздался тихий щелчок. Открылась дверь кабинки.       Этот щелчок как будто послужил руководством к действию, позволил вырваться из состояния транса. Эведит сделал несколько шагов в сторону двери и почти успел скрыться за ней. Почти. В тот миг, когда он собирался ухватиться за ручку, на неё легла ладонь, и вместо холодного металла Эведит прикоснулся к тёплой, едва ли не обжигающе-горячей коже. Поднял глаза и посмотрел на того, кто посмел преградить ему дорогу.       Ответ был очевиден. Вампир.       Лет на шесть-семь старше самого Эведита.       Кончик языка скользнул по губам, собирая красные капли, слизал их отточенным движением с клыков.       Красиво подстриженные и классически уложенные тёмные волосы, ярко-голубая, почти синяя радужка и алые отблески на дне зрачков. Мужчину можно было бы назвать красивым, если бы не эти пугающие, а вместе с тем гипнотизирующие блики.       Костюм из серии «Таким, как ты, зарабатывать на подобную шмотку десятилетиями, а купить только перед восхождением на смертный одр. И то не факт, что купить. Может, тебе только прокат и светит».       — Подсматривать нехорошо, — произнёс мужчина, улыбнувшись. — Подслушивать немногим лучше. Ты занимался и тем, и другим. Как думаешь, какое впечатление сложится о тебе у окружающих?       Словно подначивал и пытался вывести на словесную пикировку.       — Пытаться лезть в чужие мысли и использовать туалеты в качестве траходрома, когда есть номера с куда более подходящими условиями, тоже довольно странно, не находите? — поинтересовался Эведит.       — Я забочусь о персонале. В данном случае, даже не об абстрактном работнике, а непосредственно о тебе. Подтереть пару капель крови с пола проще, чем отстирывать её от простыней. И вообще... Кажется, я что-то пропустил?       — Пару занятий, посвящённых правилам хорошего тона?       — Когда в этот отель стали брать столь хамоватых сотрудников? Ты давно здесь работаешь?       — Несколько лет.       — Странно. Я заглядываю сюда довольно часто, но прежде тебя не встречал.       — До этого вечера нам везло.       — Сегодня повезло ещё больше.       Оказаться прижатым к стене — то, чего Эведит ожидал меньше всего.       Оказаться прижатым к стене — то, что с ним произошло.       Он посмотрел в сторону, вновь зацепился взглядом за багровую лужицу на полу, увидел короткое чёрное платье, больше походившее на футляр, в который девушка старательно себя вбивала, острую шпильку элегантной босоножки и бледную руку.       Мертва?       Или нет?       Кажется, он задался этими вопросами вслух, поскольку ответ не заставил себя ждать и последовал незамедлительно.       — Нет, всего лишь отдыхает. Немного не рассчитали с нашими играми. Увлеклись и вот результат.       Не дышать, потеряться.       Стать невидимкой.       Ему хотелось, чтобы мысли хотя бы частично материализовались, но, разумеется, мечты о возможном исчезновении были чем-то на грани фантастики.       Пальцы подцепили верхнюю пуговицу на рубашке. Не расстегнули, а потянули уверенно, вырывая с мясом.       Горячее дыхание коснулось обнажившейся ключицы, острые клыки прошлись по коже, как будто приноравливаясь, но не прокалывая её.       — Какого чёрта? — прорычал Эведит, пытаясь оттолкнуть незнакомца.       Тот неожиданно поддался и отошёл на несколько шагов назад.       — Восхитительный запах, — произнёс, подводя итог. — И, наверняка, столь же восхитительный вкус. Одурманивает, как и всегда, когда встречаешь кого-то нового и не успевшего приесться. Гладкая, ни разу не тронутая клыками кожа. Тебя ведь ещё никто не пил, верно? Или попался предельно нежный и заботливый любовник, сумевший добиться идеального сращения и в благодарность за подставленную шею не оставивший памятных шрамов? Впрочем, это не важно. Жаль, что я уже не голоден и получил свой десерт, а смешивать несколько вкусов за один раз — моветон. Лет пять назад точно бы не удержался и попробовал, но с годами учишься себя контролировать. Потому придётся ограничиться пресной дрянью, которой я так не вовремя налакался, пропустив более занимательный экземпляр.       — Судя по стонам, доносившимся из кабинки, всё прошло не так уж и пресно, как мне пытаются рассказать.       — Ей было хорошо. Мне уже привычно. Это... надоедает. Теряется новизна, становится неинтересно.       — Мне не обязательно это знать.       — Зато... Возможно, тебя заинтригует мысль о том, что я бы с удовольствием тобой позавтракал? Хочу посмотреть на тебя в лучах восходящего солнца. Принеси себя в мою постель ранним утром. Можно с кофе, а можно и без всяких предлогов. Люблю откровенные поступки, лишённые показной морали. Мне понравится подобный жест и всё, что последует за ним. Тебе, возможно, тоже будет неплохо.       — Нет.       — Время покажет, — насмешливо произнёс мужчина и, раскрыв ладонь Эведита, вложил в неё упаковку с круглой таблеткой в ярко-бордовой оболочке. — Накорми леди этим. Пусть поскорее приходит в себя.       — Наркотики, чтобы побыстрее откинулась, а меня сделали виновным?       — Какая поразительная по своей силе подозрительность. Всё в рамках закона. Безобидные витамины для поддержания сил. Неспокойной тебе ночи, мальчик.       Исчез он стремительно.       Эведит остался наедине с девушкой, продолжавшей сидеть на полу, прислонившись спиной к одной из стенок. Меловая бледность кожи пугала, кровь на плитках по-прежнему провоцировала приступ тошноты.       Эведит достал телефон, вбил название препарата, выданного ему вампиром. Пробежался взглядом по строчкам, выхватывая необходимую информацию. Комплекс витаминов и несколько других, не представляющих опасности ингредиентов... Восстановитель гемоглобина, не вызывающий привыкания и побочных эффектов. Действительно полезная штука, если твой любовник всем десертам в мире предпочитает кровь и ничего иного, кроме неё.       Эведит разорвал упаковку, подобрался ближе к девушке, стараясь не наступить в тёмную, подёрнутую плёнкой, лужицу. Прикоснулся к шее, стараясь найти пульс. Он был слабым, но всё-таки прощупывался. Эведит осторожно протолкнул таблетку в приоткрытый рот. На нижней губе девушки и на пальцах Эведита был чуть заметный алый след, оставленный липкой оболочкой.       Воспользовавшись подвернувшейся возможностью, Эведит внимательно разглядел любительницу острых ощущений и не менее острых клыков на своей шее. Представив, неосознанно потёр место над ключицей — обожгло фантомной болью.       Девушка была красива. По-настоящему. Той красотой, что принято именовать природной и ценить на вес золота. Прекрасная светловолосая фейри. Как он и предполагал, на вид немногим моложе его самого. Только лицо более породистое с тонкими чертами лица и острыми скулами, похожими на лезвия. Шедевральные скулы, не иначе. Её происхождение наверняка было выше, чем у него.       И зачем ей вампир? Могла бы найти достойного супруга, а не того, кто сначала самозабвенно имеет в сортире, а потом поливает грязью и бросает, словно вещь, передавая из рук в руки случайному парню.       Девушка постепенно приходила в себя. Таблетка действовала.       Распахнув глаза, девушка внимательно посмотрела на Эведита.       Он как раз дотирал пол, особое внимание уделяя швам между плитками. Перчатки пришлись, как нельзя кстати. Лазить в чужой крови голыми руками Эведит не рисковал.       — Привет, — голос у незнакомки был не менее приятный, нежели внешность; только звучал неуверенно. — Кто ты?       — Мастер чистоты, — отозвался Эведит, разрывая упаковку с салфеткой, пропитанной дезинфицирующим раствором, и протирая пол ещё раз.       — Интересное имя, — усмехнулась девушка.       — Это не имя, конечно. Это суть работы.       — Я Делия.       — Эведит.       — Приятно познакомиться. А Гилмор... — начала Делия, осеклась и замолчала, поджав губы.       — Гилмор? — повторил Эведит.       — Он ушёл?       — Да. Лишь попросил накормить тебя восстановителем гемоглобина. Кажется, всё прошло успешно.       — Почти, — девушка усмехнулась.       Хлопнула, закрываясь, крышка унитаза. Делия опустилась сверху, сев боком, закинула ногу на ногу. Провела ладонью по шее, проверяя целостность покровов. Брезгливо поморщилась, ощутив на пальцах влагу, и выразительно посмотрела на Эведита. Тот протянул ей ещё одну запечатанную салфетку.       — Спасибо.       — Да вроде не за что.       — Как минимум, за антисептик. Как максимум, за то, что не выбросил таблетку и не сбежал отсюда в страхе.       — Подобные происшествия — привычное дело, когда работаешь в этом отеле.       — Не сомневаюсь, — Делия в очередной раз грустно улыбнулась, достала из сумочки сигареты, выхватила одну, пощёлкала зажигалкой и швырнула обратно.       Незажжённая сигарета так и осталась зажатой между пальцами.       — Я такая жалкая, — внезапно произнесла Делия. — Знаешь, отчаянно хочется сделать или сказать что-то такое, что могло бы поднять меня в твоих глазах. Или наоборот, такое, чтобы унизить тебя. Подчеркнуть пропасть, которая между нами. А потом я вспоминаю, что ты тут вытирал мою кровь и смотрел, как я валяюсь на полу. Вот тогда-то неловкость и возрастает в разы. Сижу в убогом сортире, на грёбанном унитазе и пытаюсь строить из себя королеву жизни, когда сама точно знаю, что никакая я не королева, а очередная девка, которую тут поимели и бросили. В какой-то там раз.       — И зачем откровенничать об этом со мной? — удивился Эведит, впервые за годы работы в отеле так долго разговаривавший с постояльцами.       — Просто хочу дать совет, — вздохнула Делия. — Не влюбляйся, парень. Любовь смоет твоё чувство собственного достоинства вот в этот толчок, разрушит до основания личность и превратит в чужого питомца — собачку на коротком поводке с пайетками. Привяжешься к хозяину, начнёшь бегать за ногами и выпрашивать порцию ласки, а тебя будут пинать и периодически... перекусывать тобой.       — Не знаю, как насчёт остального, но последнее — не обязательно. Не помню такого законопроекта, согласно которому было бы постановлено, что на каждого или каждую фейри обязательно нужно найти свою вампиршу или вампира.       — Фейри тоже играют в постели с кровью, — хмыкнула Делия. — Мы любим острые ощущения не меньше вампиров. Ты и сам знаешь.       — Играют, но исключительно по желанию. Не в обязательном порядке. Нравится не всем.       — До тех пор, пока тебе не встретится профи, с которым боль будет казаться счастьем и подлинным наслаждением, которого прежде не знал.       — Вроде этого Гилмора?       — О, да. Не смейся. Я тоже когда-то смеялась, а теперь могу на собственном опыте сказать, что фатально ошибалась. Сегодня ты отнекиваешься и говоришь, что никогда, ни за какие деньги, не говоря уже о бесплатных действиях, этого не сделаешь, а завтра сам подставляешь шею, желая снова и снова переживать неповторимые ощущения. Гилмор... умеет доставлять удовольствие, когда находится в хорошем настроении.       — Оно у него часто такое?       — Во всяком случае, действительно грубым он со мной ни разу не был.       — Оставить девушку на полу в туалете — верх воспитанности и утончённости. Так я и понял. Запомню на будущее, применю на практике, как только у меня появится постоянная подружка, готовая к экспериментам.       — Просто я не его Истинная, — произнесла Делия, повернув голову и посмотрев на Эведита. — В этом всё дело. Если бы была Истинной, он бы и относился иначе, но я не думаю, что он ошибается, когда говорит о пресном вкусе и равнодушии. Ходят слухи, от вкуса крови Истинных можно сойти с ума.       — Так себе перспектива.       — В переносном значении. Не в прямом. Она, как бы сказать... Особенная. Неповторимая. Вкус, который завладеет твоим сознанием, отпечатается на языке. Он просто твой на сто процентов. Не нужно выкачивать её в большом количестве, чтобы утолить особый голод. Достаточно одной капли. Всего лишь одной. Кстати, поговаривают, что и реакция на укус у Истинных совсем не такая, как у временных заменителей. Не знаю, как их описать. Мне такое никогда не светит. Но, говорят, блаженство.       — Много чего говорят, половина из этого обычно оказывает выдумкой.       — В этом, определённо, что-то есть, — продолжала Делия, не замечая ремарок.       — Глупое?       — Волнительное.       — Что за чушь? — скривился Эведит.       — Никогда не слышал об Истинных?       — Слышал и много раз. Но больше в детстве, тогда все по этой ерунде с ума сходили. Да и родители рассказывали, как всё было в времена их юности, но я не особо проникся.       — У них были метки?       — Нет. Когда они поженились, сводить эту дрянь специалисты ещё не научились. Родители не хотели рисковать. Они были молоды, по-настоящему влюблены, а такая мелочь могла разрушить их отношения. Не понимаю, неужели есть разница, в какой оттенок окрасилась бы их метка? Хоть бежевый, хоть алый — не имеет значения.       — Мне в отношениях с Гилмором светит лишь чёрная.       — Та, которую принято называть рабской?       — Ага. Я отдаю ему свою жизнь, но ничего не требую взамен. Пусть только никогда меня не бросает. Чёрт...       — Что такое.       — Я действительно жалкая.       Есть немного. Или много.       Вслух этого Эведит, разумеется, не сказал.       — И ты бы разрешила ему это сделать?       — Да. Я когда-то сама предложила, но он отверг предложение.       — Поразительно.       — Что именно?       — До недавнего времени я был уверен, что жители Бладэнфорса не подвержены влиянию стереотипов, а романтику считают отжившим анахронизмом. А здесь такие страсти происходят.       — Ты ошибся, — со снисходительной улыбкой сказала Делия. — Здесь каждая вторая девушка из высшего общества спит и видит себя Истинной Гилмора Ван Хайдена. Из тех, кто попроще, каждая первая. Да и парни, в общем, не отказались бы от чести быть носителями нужного гена.       — Гилмора... Что? Ван Хайдена?       — А ты... Как можно жить здесь и до сих пор не знать?       — Знаю я, знаю. Только запутался кое в каких фактах.       — Что смущает?       — Разве его зовут Гилмор? Насколько я помню, глава Совета носит имя Лиддел Ван Хайден. Или нет?       Эведит попытался вспомнить многочисленные плакаты, развешанные по городу. Они призывали... Да много к чему они призывали, честно говоря. Всего не перечислишь. И почти со всех полотен на Эведита смотрел именно глава Совета Бладэнфорса, а не тот, кого довелось встретить сегодня. Несомненно, что-то общее в их внешности проскальзывало, но Эведит нарочно отгонял от себя мысли о возможном родстве. Подумал, что показалось.       — Всё правильно. Главу совета зовут Лиддел. Они с супругой сегодня праздновали в отеле очередную годовщину свадьбы. Лиддел — отец.       — Чей? — глупо спросил Эведит.       — Гилмора, — невозмутимо ответила Делия. — Ты не знал?       Разумеется, он не знал.       Иногда создавалось впечатление, что жители Бладэнфорса вообще не спят. Здесь можно было в любое время дня и ночи выйти из дома и слиться с толпой. Кто-нибудь куда-нибудь обязательно спешил, в то время как в родном городе улицы почти круглые сутки пустовали, а ночью на них и вовсе опасно было появляться. Единственные, на кого там можно было наткнуться — подвыпившие подростки или бомжи, вечно пребывающие в состоянии поиска денег на спиртное.       В эту ночь Эведиту очень хотелось, чтобы город погрузился в сон и пребывал в данном состоянии вплоть до окончания смены.       Ночное происшествие осталось позади, но при мыслях о столкновении с младшим представителем семьи, имеющей непосредственное отношение к Совету, становилось откровенно не по себе. И снова по позвоночнику проходил отвратительный холодок, и снова внутри что-то замерзало, обращаясь глыбой льда. И снова становилось страшно.       Потому-то Эведит всеми правдами и неправдами старался поскорее расправиться со своими обязанностями, передать полномочия сменщику и покинуть отель. А вернувшись через день на рабочее место, с облегчением выдохнуть, узнав, что Ван Хайдены полным составом выехали, и нет здесь больше любителей кофе и доступных тел, принесённых в постель ранним утром.       По пути с работы Эведит завернул в круглосуточный хозяйственный магазин, смёл с полок несколько видов чистящих средств и, посчитав миссию оконченной, пошёл домой. Надежды на Пэмбертона не было, да и привести в порядок мысли как-то следовало. Странно, но Эведит обрадовался бы, узнав, что просьбу о содержании квартиры в чистоте проигнорировали. Сейчас он вернётся, переоденется и затеет уборку, а там, вместе с грязью настоящей исчезнет и грязь, заполнившая до отказа голову.       Не сложилось.       Пэм превзошёл самого себя.       В квартире было вылизано, а из кухни доносился запах свежеприготовленного кофе и тостов с сыром. Пэмбертон неизменно добавлял в них базилик, категорически выступая против применения этой приправы в других блюдах, так что спутать было практически нереально.       Убрав бытовую химию в шкаф в ванной, Эведит заглянул на кухню.       Друг орудовал лопаткой, ловко переворачивая очередные тосты-заготовки. Первая порция готового блюда уже лежала на тарелке.       Эведит поставил на стол фирменные пакеты, попутно отмечая, как вытягивается от удивления лицо Пэма.       Он, наверное, подумал, что друг ограбил ресторан. Сейчас они впервые до отвала наедятся деликатесов, а потом в квартиру ворвутся вооружённые до зубов полицейские, и сладкая жизнь закончится, не начавшись толком.       — Можешь разбирать и разогревать, что приглянётся, — произнёс Эведит, стягивая куртку и направляясь в спальню; Пэм копался с пакетами. — Наше по праву, никто не придёт и кусок изо рта не вытащит.       — Что за магия?       — Та же, что помогла тебе навести порядок в доме.       — Имя моей дорогой помощницы — Синди Макфайр. Узнав, что это ради тебя, она тут же пришла на выручку. Неужели потом она приехала в отель и оплатила твои покупки? Нет, я точно плюну на всё и женюсь на ней, если это так. Прощу ей влюблённость в тебя. Всё прощу.       — Мисс Макфайр не имеет отношения к организации праздничного стола.       Эведит потянул резинку, снимая её с хвоста. Надел на запястье, растрепал волосы. Они были неровно острижены. С одной стороны часть прядей длиннее, с другой — короче, но в обоих случаях ниже плеча они не опускались.       — Тогда... Кто? — Пэмбертон возник на пороге комнаты, подобно призраку, быстро и бесшумно, он всё ещё выглядел шокированным. — Смотри-ка, что у меня есть.       — Что?       — Невероятная вещь под названием «Фейриблют».       — А точнее?       — Игра слов, смешение нескольких древних языков. Если разбить на два слова, то получится «Кровь феи».       — Я знаю перевод. Это действительно она? — Эведит криво ухмыльнулся, вспоминая недавний разговор.       — Естественно, нет. Это вино. Невероятное по вкусовым качествам и очень, поверь мне, очень дорогое. Думаю, попробую его и сдохну от счастья, потому что прежде и мечтать не мог, что однажды буду держать в руках почти полную бутылку. Ты понимаешь... Нет. Ты точно не понимаешь, какую ценность оно имеет, если волок его, как мешок с картошкой.       — Надо было положить на бархатную подушечку и нести на вытянутых руках?       — Как минимум.       — Доверю это дело тебе. Ты справишься лучше меня. Впервые вижу такой восторг от упоминания еды.       — И всё-таки?       — Всё-таки что?       — Открой секрет. Кто постарался?       — Ван Хайдены угощают, — произнёс Эведит, скопировав фразу Нормана. — Они же и постарались, но не для меня, а для себя. Семейное торжество, а это — остатки, которые гости не доели. Если брезгуешь, можем выбросить.       Переодевшись, Эведит лёг на кровать, подсунул ладонь под подушку. По-хорошему следовало бы принять душ и только после этого ложиться спать, но глаза закрывались сами собой — ничего не поделать.       — Выбросить? Ты точно сошёл с ума. Я обязан попробовать то, что едят члены Совета.       Кровь фейри. Но не ту, что делают из ягод и разливают по бутылкам, а настоящую, подумал Эведит.       — Ты не уснёшь просто так, — продолжал вещать Пэмбертон из гостиной.       Бутылку, ещё недавно нежно лелеемую, — будто не стекло, а ребёнка обнимал, — он оставил на столе, и Эведит мог внимательно рассмотреть этикетку — лаконичную и строгую. Никаких силуэтов крылатых дев, коих прежде ошибочно называли фейри, ни прочего китч-трэша, свойственного дешёвым напиткам.       — Предварительно я станцую от радости, а потом напишу благодарственное письмо от твоего и своего имени. Только боюсь, что Ван Хайдены подхода не оценят, и ответа не последует. Друзьями мы не станем.       — Предварительно ты попробуешь это вино.       — Я не люблю спиртное. Да и пользы от него...       — Капля никотина убивает лошадь, — хмыкнул Пэмбертон. — Мифических существ никотин убивает ещё быстрее, но что-то не припоминаю, когда последний раз видел тебя без сигареты. Кажется, это было ещё в далёком прошлом, когда мы называли себя детишками и бегали на болото ловить лягушек и отрывать крылья стрекозам. Если быть объективным, то от вина пользы в разы больше, чем от табака.       — Но я не...       — После одного бокала изменишь мнение навсегда.       — В последнее время мне с завидным постоянством пророчат перемены во взглядах на жизнь.       — А кто ещё?       — Не имеет значения, — отмахнулся Эведит. — Почему ты уверен, что оно мне понравится, если сам никогда...       — Может, и не пробовал, но читал неоднократно. Не понимаю, как ты, целыми днями глядя в книгу, не знаешь и не подозреваешь о существовании стольких вещей.       — Вероятно, всё дело в том, что я читаю уголовно-процессуальный кодекс, а не светскую хронику, — вздохнул Эведит, прикидывая, стоит ли продолжать перепалку или уступить и сделать пару глотков, чтобы, разочаровавшись, с чувством выполненного долга, выплеснуть содержимое бокала в раковину.       — Это не данные из светской хроники. Это дань легенде.       — Напиток?       — История появления названия.       — Ну да.       — Не веришь мне, спроси у интернета.       — Воздержусь, пожалуй, — Эведит протянул руку, принимая бокал, наполненный почти до краёв.       Когда речь заходила о цвете, вино оправдывало название. Более чем оправдывало. Завораживающе тёмно-красная жидкость мерцала в бокале, на поверхности её вспыхивали и тут же гасли с лёгким шипением алые искры.       Подобные метаморфозы, происходящие с напитками, Эведит наблюдал впервые, вместе с тем признавая, что его легко удивить в этом плане. Он действительно практически не прикасался к алкоголю, считая его довольно-таки... Не столько пресным, сколько отталкивающим. Он не различал их вкусы, для него все спиртные напитки были на «одно лицо». И эффект производили одинаковый. Другим становилось весело, а у Эведита после нескольких глотков начинало проламывать изнутри виски. Неудивительно, что он всеми правдами и неправдами отнекивался и отказывался от выпивки.       — Принято считать, что у фейри самая сладкая кровь. Самый большой соблазн для кровососов, — произнёс Пэмбертон. — Не могу сказать, насколько утверждение правдиво, но... Уж кому, как не им, разбираться во вкусах этого своеобразного напитка? Среди вампиров немало тех, кто держит рядом с собой представителей нашего народа исключительно ради кровавых забав. Законные супруги — отдельно, фейри для утех — отдельно. На первый взгляд, достаточно унизительное положение, но если посмотреть правде в глаза, на такие предложения отказом отвечают единицы, большинство само радо повиснуть на шее у благодарного вампира, оплачивающего все прихоти. На роль официальных вторых половин не претендуют, но держатся за своего благодетеля крепко — уходить не хотят. К хорошим вещам привыкаешь быстро, а покровительство вампира — штука такая, соблазнительная. Быть Истинным — вообще шоколадно, но маловероятно. В целом, количество таких пар снизилось до минимума. Никто не заморачивается. Перестали искать, живут с тем, кто под руку подвернётся. На поиски можно потратить всю жизнь, а кому это нужно?       — Неужели? — иронично поинтересовался Эведит, вспоминая Делию с её ненормальной привязанностью к Гилмору Ван Хайдену и желанием любой ценой остаться рядом с ним.       Поёжился, воскресив в памяти прикосновение острых клыков к ключице и пальцы, с лёгкостью отрывающие пуговицу от рубашки. Ладонь дрогнула, вино пролилось на пол. Благо, что здесь не было ковровых покрытий, иначе пришлось бы изрядно попотеть, стараясь свести пятно.       — Эй, осторожнее! — воскликнул Пэм, бросив на паркет салфетку, моментально пропитавшуюся красной жидкостью. — Не трать драгоценности попусту.       — Смею напомнить, что оно досталось мне даром.       — Это не повод поливать им паркет.       — Я не нарочно.       — У тебя руки дрожали.       — На моём жизненном пути стали часто попадаться философствующие фейри, рассуждающие об истинности. Это... раздражает и нервирует.       — Почему?       — Твои и мои родители никогда не ставили меток принадлежности, что не мешало им жить счастливо.       — Фейри проще к этому относятся, — пожал плечами Пэмбертон. — Зверюгам-перевёртышам и вовсе наплевать, они могут тащить в кровать всех подряд, удовлетворяя потребности. Инстинкты у них на первом месте.       — Вампиры немногим от них отличаются. У них в отношениях преобладает та же физиология. Пожалуй, даже омерзительнее. Потрахаться и пожрать за один присест. Совместить приятное с полезным. И это, несмотря на то, что мы не в дремучем средневековье, а они уже не те, что были прежде. Они не безумные живые мертвецы, ведомые инстинктами, а разумные живорождённые существа. Они могут себя контролировать. И насыщаться обычной едой они тоже могут. Но всё равно продолжают высасывать кровь других существ, следуя за древними инстинктами.       — Не скажи. Они сильнее других существ повёрнуты на теории истинности. Они когда-то ввели моду на это понятие. Возможно, они же её и уничтожили. Мерзкие твари, но вместе с тем, они же больше остальных тяготеют к романтике с этим их «навеки вечные едины».       — Навеки? Они живут в среднем двести лет.       — Как и все мы. Так и быть, чтобы ты не цеплялся к словам, изменю формулировку. Не навеки. До гробовой доски.       — Истинность — прекрасна, — фыркнул Эведит. — Вкус не приедается и не становится пресным. Всегда экстаз на грани с оргазмом. Всегда чудесная еда под боком. Сплошная экономия. Видишь, Пэм? Или тайное знание доступно только мне?       — Что именно я должен был увидеть?       — Всё снова сводится к еде.       — Обычный голод не имеет ничего общего с особой жаждой.       — Мне не интересно.       — И это не столько процесс поедания пищи, сколько особый ритуал. Магия крови, всё такое проч...       — Я тебя не слушаю.       — Сделай, как в детстве. Закрой уши ладонями и скажи «бла-бла-бла». Такое чувство, что за прошедшую ночь что-то изменилось.       — Что?       — Например, тебя облапал и, не спрашивая разрешения, укусил какой-нибудь налакавшийся до состояния нестояния вампир, и ты теперь столь остро реагируешь на их упоминание. Эй, Эв, не делай такое лицо. Я просто пошутил, ничего особенного.       — Меня бесят такие шутки.       — Извини. Не хотел обидеть. Просто... Они действительно слишком падки на нашу кровь, потому я бы нисколько не удивился, узнав, что моё предположение оказалось правдивым. Особенно, если учесть, в каком месте ты работаешь, и как много кровососов могло собраться на празднике Ван Хайденов. Но вместе с тем, я прекрасно понимаю, что они могут щёлкнуть пальцами, и к их ногам упадёт любой, добровольно подставляющий шею, потому нет необходимости в совершении насилия, а ты бы просто так им не дался. Случись это, ты бы сейчас вернулся домой не с пакетами, набитыми ресторанной едой, а с сообщением о грядущем увольнении.       — Хватит, — твёрдо произнёс Эведит.       — Хватит, — согласно кивнул Пэмбертон и улыбнулся. — Давай лучше пить и наслаждаться жизнью. Я всё ещё хочу услышать от тебя признание, что жизнь никогда не станет прежней, и ты теперь навеки фанат этого напитка. Эведит осторожно провёл кончиком пальца по краю бокала.       — Впервые пробуешь что-то. Загадывай желание, Пэм.       — А ты?       — И я тоже загадаю.       Стекло соприкоснулось с тихим мелодичным звоном. Эведит поднёс бокал к губам, зная, какое именно желание загадает. Он всегда это загадывал, не слишком доверяя приметам, но, надеясь, что однажды их терпение будет вознаграждено, и мечта Пэмбертона исполнится.       Пэм мог составить достойную конкуренцию оборотням, не прикладывая к этому перевоплощению ни малейших усилий. У него и так виртуозно получалось изображать тигра в клетке, бегающего из одного угла в другой, готового то с рыком броситься на собеседника, то жалобно заскулить от безысходности.       Собственно, именно этим Пэмбертон и занимался уже две недели подряд. Квадратик кафеля в ванной комнате каждый вечер покрывался тёмными разводами, оттуда то и дело раздавался грохот. Пэм пытался хоть как-то успокоиться, но методы для этого выбирал сомнительные. Он причинял себе боль. К исходу второй недели костяшки на обеих руках были сбиты и постоянно кровоточили, не успевая заживать.       Эведит смывал кровь с кафеля, доставал аптечку и обрабатывал раны Пэма, а по ночам, когда не был вынужден ночевать на работе, старательно исполнял роль няньки при маленьком ребёнке, успокаивая, развлекая разговорами, обещая златые горы, великое множество разноплановых ролей, пробуждение в лучах славы, семизначные гонорары и толпы поклонников.       Пэмбертон успокаивался и засыпал. Дыхание выравнивалось, он закрывал глаза и обнимал подушку, а Эведит поднимался с кровати и на цыпочках, чтобы ненароком не разбудить друга, выбирался на балкон, садился прямо на пол и закуривал, глядя в ночное небо. Здесь оно даже по ночам как будто имело красноватые отблески.       Блюдце с отколотым краем, исполнявшее роль пепельницы, было доверху набито окурками. Эведит каждый раз обещал себе, что выбросит их и вымоет блюдце, но потом забывалось, затиралось, и ночью, устраивая стандартный перекур, он созерцал привычную горку мусора.       Пэмбертон в депрессии — разговор особый.       Пэмбертон в депрессии — это то, чего врагу не пожелаешь, не говоря уже о друзьях.       Пэмбертон, пребывая в данном состоянии, трепал нервы не только себе, но и тому, кто находился рядом. Он в очередной раз устал от неудач, опустил руки и разучился верить в чудеса.       — Я не могу больше.       С таких слов начинался каждый совместный вечер.       Пэмбертон закрывал лицо ладонями, запрокидывал голову и повторял как заведённый всего одну фразу.       — Не могу. Не могу. Не могу.       — Я тоже не могу, — хотел сказать Эведит, но вновь прикусывал щёку изнутри и старался гореть энтузиазмом за двоих, умом понимая, что хватит смотреть на этот спектакль одного актёра.       Пора открывать сайт вакансий, кликать на первое попавшееся объявление и отправлять Пэмбертона туда. И плевать, что там будет. Хоть работа официанта на половину ставки, хоть курьерская служба, хоть предложение стать личным помощником какого-нибудь вампира.       Логическая цепочка прослеживалась с лёгкостью. Будут деньги — появится возможность обучиться на курсах актёрского мастерства. Будет свидетельство об окончании курсов — появится больше предложений. Наличие заветной бумаги служило куда более убедительным доказательством актёрской состоятельности соискателя, нежели упоминание нескольких эпизодических ролей в малоизвестных фильмах.       Сосредоточившись на проблемах приятеля, Эведит окончательно отвлёкся от собственных переживаний и перестал вздрагивать от каждого шороха, оказываясь на территории «Тёмных небес». Всё вошло в привычное русло, форс-мажоров не наблюдалось, вампиры обходили его стороной. Окровавленным девушкам первая помощь более не требовалась.       Несколько раз Эведит действительно сталкивался с представителями семьи Ван Хайден, но они не проявляли интереса к его персоне, полностью сосредоточившись на своих делах.       Лиддел Ван Хайден не только годовщины здесь праздновал, но и деловые переговоры предпочитал проводить именно в «Тёмных небесах».       Периодически заглядывала его супруга. Она всегда выглядела сдержанной, холодной, чопорной. Словно изо льда высеченной. Белоснежные волосы, собранные в узел, пугающе-светлые глаза, серьги с прозрачными камнями, покачивающимися при каждом шаге, длинные платья, чей подол доставал до пола, а воротник скрывал шею, оставляя открытой лишь небольшую полоску кожи.       Её звали Вэрди. Она частенько проводила вечера в одиночестве. Поднималась в королевские апартаменты, заказывала в номер вино. Улыбалась грустно, скупо благодарила и смотрела на Эведита, намекая, что он со своей задачей справился, пора знать честь и выметаться. Он выметался, ведь желание клиента — закон.       Выходя за дверь, он неизменно представлял, как она, оставшись наедине с собой, стремительным порывом срывает с шеи, царапая её, дорогие украшения и швыряет их на пол. Рвутся застёжка и нить, рассыпается жемчуг, закатываясь в укромные уголки. Приводя номер в порядок, он несколько раз находил на полу одиночные жемчужины. Бросает серьги-подвески, позволяя им проехаться по столешнице. Наливает себе вино, садится на кровать и плачет, слизывая с губ солёные капли.       Иногда она разбивала бокалы, и он поднимался к ней, чтобы сделать внеплановую уборку.       Вэрди не оставляла номер в его распоряжении, она стояла у окна, глядя в стекло, но, на самом деле, исподтишка поглядывала на работу мастера чистоты.       — Знаешь ли ты, мальчик, как я устала? — спросила она однажды, оторвавшись от созерцания и повернувшись к Эведиту лицом.       Потянулась к волосам, вытаскивая из них все шпильки. Рассыпались по плечам белоснежные волны.       Восхитительный цвет.       Эведит мог сказать, что заметил усталость по опущенным вниз уголкам губ и потухшим глазам, но вместо этого выдал заученное и более уместное в его ситуации:       — Нет, мэм.       — Так сильно, что никакими словами не передать.       И он готов был с уверенностью заявить, что она не лжёт.       Оживление появлялось на бескровном равнодушном лице лишь в те моменты, когда на пороге номера возникал Гилмор. Он не таскал за собой подружку, приезжая в одиночестве. Вэрди распахивала объятия, обнимала сына, он целомудренно целовал её в щёку. Темы их разговоров оставались для Эведита тайной, но он ни разу не пытался подслушать.       Гилмор его игнорировал.       Возможно, и вовсе не помнил, что сказал тогда, в туалетной комнате.       Один случайный эпизод с одним случайным существом.       Лишь однажды им довелось пересечься на близком расстоянии. Вытянутой руки, а, может, и ближе. Сидя на веранде ресторана, Гилмор случайно зацепил локтем чашку с недопитым кофе и смахнул её на пол.       Брызнули во все стороны осколки.       Эведиту пришлось собирать их. Гилмор следил за действиями работника отеля без особого интереса, между делом. Сидел, откинувшись на спинку плетёного кресла, пролистывал на экране планшета новостную ленту, потом и вовсе отвлёкся на телефонный разговор.       Эведит сделал свою работу и удалился, осознавая, что чем большее количество шагов разделяет их, тем легче становится дышать. Правильнее сказать, он только теперь вспоминает, каково это — получать порцию живительного кислорода.       Когда поблизости находился Гилмор, каждый вдох и выдох давались с большим трудом, принося не облегчение, а порождая подобие боли. И, само собой, никуда не девались опасения. Вполне возможно, что странности с дыханием были побочным эффектом страха.       Равнодушие не вызывало сожаления.       Оно облегчало жизнь Эведита.       В его представлении, вампиры были лишь источником бесконечных проблем, а ему вполне хватало своих.       Незаметно в повседневных заботах пролетели два месяца.       Пэмбертон окончательно перегорел. Исчезли кровавые разводы на стене в ванной комнате. Прекратились жалобы на жизнь. Прекратилось вообще всё.       Он больше не бросался к телефону, стоило только услышать его трель в гостиной, не кричал, что это ему. Он лежал на диване, глядя в потолок. Разговаривал мало и неохотно, иногда плакал. Даже вечеринки не собирал, что было жутко на него не похоже. Как будто парня подменили. Эведит не представлял, как поступить в такой ситуации. С одной стороны, он жалел Пэмбертона, от всей души ему сочувствовал. А с другой... Мысленно возвращался к размышлениям о необходимости серьёзного разговора и напоминания о том, что ни одно благо не даётся даром, за всё нужно заплатить. Всё имеет определённую цену.       Он сам неоднократно сетовал на судьбу, но потом опять становился пусть показным, но оптимистом и продолжал верить в счастливую звезду и перспективы построения юридической карьеры. Это была его давняя, заветная мечта. Он хотел добиться высот не меньше Пэмбертона, но продолжал жертвовать собой и своим будущим ради чужих призрачных надежд.       И кому из них следовало громче голосить, бросаясь обвинениями?       В начале третьего месяца раздался очередной телефонный звонок.       — Пэмбертон, возьми трубку! — крикнул Эведит, сдувая с лица пряди, вылезшие из хвоста.       — Не хочу, — меланхолично отозвался приятель.       Эведит с трудом подавил в себе желание подойти и швырнуть грязную тряпку, которой драил ванну, в лицо Пэма.       — Я тоже много чего не хочу делать, но мне приходится. Какая неожиданность, правда?       — Я тебя не заставляю.       — Поднимись с дивана и ответь на этот грёбанный вызов! — рявкнул Эведит. — Тем более что звонит не домашний, а мобильный. Твой мобильный. Может, мне уволиться с работы и устроиться твоим личным секретарём? Занятная, на самом деле, перспектива. Только боюсь, что при таком раскладе мы сдохнем с голоду, потому что от тебя всё равно никакого толка нет. И платить тебе будет нечем.       — Это от меня нет то… — голос Пэмбертона прозвучал ближе, чем прежде.       И потерялся за шумом воды, уносящей в сток комья пушистой пены.       Эведит бросил тряпку на дно ванны. В воздухе стоял резкий запах чистящего и дезинфицирующего средств. Такой насыщенный, что глаза начинали слезиться. Ванна давно блестела, равно, как и кафель, но Эведит продолжал натирать гладкую поверхность. Успокоиться не получалось. Пэм виртуозно доводил Эведита до белого каления. Капризный ребёнок с комплексом дивы, перед которой должны были преклоняться все окружающие. Типичный представитель фейри. Так уж сложилось, ничего не поделать. Разве только смириться, закрыть глаза, досчитать до десяти, вдох-выдох. Успокоиться и перестать замечать. Может тогда Пэмбертон прекратит сучить ногами и начнёт действовать.       Пэмбертон? Начнёт действовать?       Довольно смешно.       Он всегда и всюду выезжал на посторонних. Родители, подружки, теперь лучший друг. Он всегда был королём, а они его обхаживали, исполняя роли придворных. Сам по себе он ничего не умеет. Только блистать в обществе. Лишённый былого восхищения, он чахнет, как цветок, оказавшийся в пустыне без капли воды.       За четыре года ему не удалось стать звездой большого экрана, заработать миллионы и завести команду из огромного количества поклонников. Он и королём эпизода не стал. Проходной актёр, коим имя легион. Он осознавал это, потому и бесился.       Телефон полетел прямо в лицо, но был перехвачен в полёте. Судя по всему, целился Пэмбертон в переносицу Эведиту, но промахнулся.       — Если он тебя так бесит, бери и отвечай самостоятельно, — прошипел.       Звонок к тому времени уже оборвался.       Эведит посмотрел на незнакомые цифры, отразившиеся на дисплее.       — Неудачи — не повод ставить на себе крест, — произнёс тихо, но уверенно, без раздражающего назидания.       — Мне просто надоело бороться, — ответил Пэм. — Понимаешь? На-до-е-ло. Я делал это так долго, как мог. Теперь не могу. Запас моей энергии иссяк, сил не осталось.       Телефон в руках Эведита повторно ожил. Несколько секунд Эведит сомневался, но потом провёл пальцем по тачскрину, решив, что невежливо заставлять звонящего ждать.       Пэмбертон прожигал его взглядом, как будто уже сейчас мысленно разбирал на куски за равнодушие в отношении новой порции жалоб. Хорош друг! Не посочувствовал, по голове не погладил, не принялся утешать, в миллионный раз рассказывая о завидном таланте, подобных которому прежде не рождалось. Все режиссёры ещё локти будут кусать, когда поймут, какое сокровище потеряли, хватаясь за свои бриллианты мутной воды и не замечая истинную драгоценность.       — Да. Нет, это не Пэмбертон, — произнёс Эведит устало. — Он не в настроении и не хочет ни с кем разговаривать. Не уверен, что он сделает исключение для кого-нибудь, но всё-таки спрошу... Эй.       — Что там? Неужели сами Ван Хайдены?       — Увы, это не они. Всего лишь какая-то Ива Хансен. Будешь разговаривать, или...       — Кто?       — Ива Хансен, — терпеливо повторил Эведит.       — Ива? — недоверчиво переспросил Пэмбертон.       — Да. Да! Именно она.       — Этого не может быть.       — Он не верит, что это вы, — усмехнулся Эведит. — Передать ему что-нибудь? Да, разумеется. Вы можете на меня положиться. Я обязательно всё ему обрисую в деталях. Спасибо за звонок.       — Что... — голос Пэма дрожал. — Что ты мне должен передать?       — На следующей неделе, в четверг, в десять утра, она ждёт тебя в центре «Бладэнфорс-филмз». Там будет проводиться отбор на главную роль в каком-то новом молодёжном проекте. Она так быстро протараторила название, что я не очень понял, как именно оно звучит. Повторять не буду, боюсь ошибиться. Не забудь поставить напоминание в телефоне и не проспи. На тебя возлагают большие надежды.       — Но...       — Что?       — Этого не может быть.       — Повторяешься. Я это уже слышал. Не далее, как две минуты назад. Тогда ты тоже не верил, что тебе может звонить Ива, однако... — Эведит развёл руками. — Как считаешь, это хорошая новость, или меня стоит сразу же убить, как гонца, приносящего плохие вести?       В следующую минуту Эведит от удивления вытаращил глаза. Благодарность последовала, но не совсем такая, как он ожидал. Он был уверен, что друг скажет ему буквально пару слов, а потом, вспомнив о недавней ссоре, по-быстрому ретируется. Ведь теперь у него — будущего героя прайм-тайма — появился весомый повод, чтобы задрать нос и перестать общаться с полотёром. Знакомство с представителем такой незавидной профессии восходящей звезде не к лицу.       Благодарность Пэмбертона была горячей и крайне выразительной. Он схватил Эведита за руку, заставив резко подняться, рванул, потянув его на себя, и прижался к губам в совершенно не целомудренном поцелуе. Отстранившись, провёл пальцем по нижней губе и с жаром выдохнул всего одно слово:       — Спасибо.       — Мог бы сразу на словах это сделать, — заметил Эведит, не до конца осознав, что произошло ранее.       — Они бы и половины моих чувств не передали, а в этот момент я тебя отчаянно любил. До помутнения рассудка, дрожи в руках и сердца, выпрыгивающего из груди.       — Продажный фейри, — поддел его Эведит, усмехнувшись. — Пять минут назад ты готов был кинуться на меня с кулаками, а в итоге бросаешься с поцелуями.       — Какой есть, — отозвался Пэмбертон, улыбнувшись в ответ. — Прости. Я, правда, перегнул палку.       — Ничего. Со всеми бывает. Ты пойдёшь на кастинг?       — Само собой. Я не могу пропустить такое событие.       — Надеюсь, всё пройдёт удачно. Нет, не так. Я уверен, что всё пройдёт удачно. И возражения не принимаются.       — Ты свободен в четверг?       — Приглашаешь меня на свидание после подписания контракта?       — Нет. Хочу, чтобы ты пошёл вместе со мной.       — Зачем?       — В качестве моральной поддержки. Без тебя не справлюсь.       — Пэмбертон, я...       — Пожалуйста, — Пэм сложил руки перед грудью в умоляющем жесте. — Я не могу пойти в одиночестве. Мне нужна твоя помощь, чтобы выйти и сделать там всех. Отчаянно в ней нуждаюсь. Правда.       — Я пересмотрю свой график. Кажется, у меня смена в ночь со среды на четверг, но к началу отбора я освобожусь, — пробормотал Эведит, в очередной раз отмечая, что идёт на поводу у друга, жертвуя своими интересами.       — Помнишь то утро, когда мы сидели на полу в спальне и пили «Кровь феи»?       Пэмбертон посерьёзнел. Не было больше ни единого намёка на смешливые искорки в зелёных глазах.       — Само собой.       — Тебе оно понравилось?       — Ну...       — Да или нет?       — Я по-прежнему, не фанат спиртного, но стоит признать, что от большинства других напитков оно отличалось в лучшую сторону. Если в двух словах, то было весьма неплохо.       — В трёх.       — А?       — В трёх словах, а не в двух, — поправил Пэмбертон.       — Как получилось.       — Скоро мы будем пить его не только по большим праздникам, а так часто, что оно успеет нам опротиветь. И это будут наши собственные покупки, а не чьи-то объедки. Обещаю, — уверенно произнёс Пэмбертон.       Запечатлел на губах Эведита ещё один кратковременный, невесомый поцелуй и скрылся из ванной комнаты.       Ад пуст. Все его обитатели здесь.       Эведит вставил купюру в автомат, нажал на кнопку и вскоре получил на руки баночку с ледяным напитком. Сгрёб сдачу и, не глядя, сунул её в карман. Потянул ключ, открывая баночку, и сделал несколько небольших глотков.       Слишком много сахара, слишком много пережжённой карамели, слишком мало пользы, но зато есть кофеин, а, значит, он не уснёт здесь в ожидании Пэмбертона.       Центр, в котором проходил кастинг, к десяти утра был уже до отказа заполнен начинающими, независимо от возраста, актёрами. Множество желающих получить роль. Такие же энтузиасты, как Пэм. За плечами — годы ожидания, сотни упущенных шансов, огромное количество пролитых от отчаяния слёз, перед глазами — картина будущего успеха. Каждый верит, что именно он создан для роли. Каждый верит, что именно он её получит, вырвав победу из рук недостойных конкурентов.       В этой разношёрстной толпе можно было потеряться за считанные секунды. От большого скопления народа голова шла кругом, и Эведиту захотелось поскорее провалиться сквозь землю, стать невидимкой, раствориться в воздухе. Он надеялся отыскать в пределах центра укромный уголок и побыть в одиночестве, дожидаясь появления Пэмбертона. Перед временным расставанием договорились, что как только с проверкой на прочность будет покончено, Пэм обязательно позвонит, и они встретятся в холле, либо у лифта, либо рядом с лестницами, конечно, если не пересекутся раньше.       Здание «Бладэнфорс-филмз», расположенное в центре города, впечатления на Эведита не произвело, зато Пэмбертон замер напротив главного входа и некоторое время простоял, не шевелясь. Да что там шевелиться... Он лишний раз вздохнуть боялся, опасаясь, как бы сказка не разрушилась, а карета с наступлением десяти часов не превратилась в подгнившую тыкву, наполненную копошащимися червями.       На его лице ясно прочитывалась решимость перецеловать каждую ступеньку этого здания. До этого дня бывать здесь Пэмбертону не доводилось, и он мог лишь мечтать о пропуске в мир большого кино, больших возможностей и таких же гонораров.       Эведит прилива восторженных эмоций не испытал.       Обычное здание из стекла и бетона, огромного размера окна, немалое количество этажей, бесконечные лестницы и лифты. Выдрессированная секретарша, посмотревшая на прибывших соискателей с долей презрения в умело подкрашенных глазах. Она выдала обоим временные пропуска — Пэм сумел выклянчить у Ивы второй для Эведита, — и тут же позабыла об очередных охотниках за счастьем.       Через неё ежедневно сотни молодых дарований проходили.       Много чести — каждого запоминать. На это и жизни не хватит.       Эведит прислонился лбом к стеклу и посмотрел вниз.       Неслись в бесконечном потоке машины, на пешеходных переходах то тут, то там мелькали прохожие.       Бладэнфорс жил своей жизнью, продолжая двигаться в безумном ритме. Нужно или соответствовать или сойти с дистанции, уступив место другим — пробивным, способным ломать под себя, а не подстраивающимся под остальных.       Если до недавнего времени Эведит верил, что относится к первому типу, то сейчас ловил себя на мысли о схожести со второй категорией.       Ад пуст, снова пронеслась в мыслях фраза, ставшая классикой.       Действительно.       Почему бы не пустовать, если обитатели его вырвались на свободу и прожигали жизнь в злачных и не очень местах Бладэнфорса?       Эведит едва держался на ногах, и виной тому была безумная ночь, максимально подходившая под определение адской. Не меньше.       На протяжении всего периода времени, что длилась смена, о спокойствии оставалось только мечтать. Стоило остановиться, сделать небольшую передышку, как Эведиту находили очередное важное задание, и он отправлялся выполнять чужие указания.       К утру он возненавидел всех постояльцев отеля и начал ради развлечения придумывать наказание для каждого из отличившихся.       Особое место в персональной камере пыток отводилось, что неудивительно, Гилмору Ван Хайдену, заглянувшему по старой привычке в так любимое им место.       Пересекаясь с Эведитом прежде, Гилмор изображал равнодушие, словно впервые видит этого сотрудника, и это было более чем желанное развитие событий. Сегодня что-то с самого начала пошло не так, перевернулось с ног на голову. Породило знакомое ощущение вселенского холода, побежало вдоль позвоночника тонкой лентой, словно по коже медленно ползла ядовитая змея, готовая броситься и укусить. Пустить в ранку яд, привести к неминуемой смерти.       Всего один обмен взглядами в холле «Тёмных небес». Расстёгнутая верхняя пуговица на рубашке, небрежно переброшенный через плечо пиджак, изящное движение руки. Подцепить ключи и сунуть их в карман. Пристальный взгляд, похожий одновременно на вызов — проверку выносливости и крайне нескромное предложение — подняться в номер вместе. Особенно неприятным оно становилось оттого, что рядом с Гилмором отиралась очередная девица.       Не Делия. Прежней пассии дали отставку. Из неё выжали всё, что можно. Её выпили. Ею насытились. Ею пресытились, и она стала ненужной вещью, а от них, как известно, принято избавляться.       Никто не станет хранить в доме разбитую чашку и надколотые стаканы, когда в магазине полно новой посуды, а стеснения в средствах потенциальный покупатель не испытывает. Для Гилмора Ван Хайдена финансовых проблем не существовало в принципе, он имел возможность менять свою посуду хоть каждый день. По всему выходило, что он долго продержался, используя лишь кровь Делии, но однажды она совсем перестала приносить удовольствие, вкус потерял сладость, став водой. Воды Гилмор мог хлебнуть из-под крана. Только зачем? Ведь искал он не этого.       Так появилась новая любовница.       Очередная фейри.       Моложе предшественницы и несколько вульгарнее. Если Делия вполне могла учиться курсе так на четвёртом, то тут всё ограничивалось первым или вторым.       Одета она была вызывающе, смеялась громко, сильно запрокидывала голову, то и дело обнажая красивую длинную шею, подчёркнутую тонкой цепочкой с подвеской в виде прозрачной слезы-капли — демонстрировала товар лицом. Чисто визуально она привлекала, но подсознательно Эведит питал к ней отвращение и постарался поскорее отвернуться.       Очередное живое доказательство легкомыслию фейри.       Очередное живое доказательство повышенной любви к деньгам и склонности к облегчённому поведению.       В последнем, конечно, оборотни могли им сто очков вперёд дать, но их уважали не в пример сильнее. По ряду причин. Перевёртыши обычно занимались сексом не за деньги, а из любви к искусству, не были подстилками для кровопийц, предпочитая себе подобных и, в общем-то, многого в жизни добивались не постельными талантами, а упорством, трудолюбием и звериной хваткой. Вцепится — не уйдёшь.       Разумеется, оборотни стояли выше. Они были личностями. С их мнением считались. К ним прислушивались.       А фейри, когда-то вполне заслуженно носившие звание гениальных тактиков и стратегов, занимавшие немало высоких должностей, с годами мельчали. Они теряли завидный генофонд и к настоящему времени скатились в самый низ социальной лестницы, получив в качестве определяющего ярлык готовых на всё шлюх. Им и первая ступень не была доступна. Они сидели у подножия. Не все, но многие.       Судить же, как ни прискорбно, принято по большинству.       Всего лишь сосуды для вкусной крови, пачками падающие к дорогим ботинкам из крокодиловой кожи, так любимым вампирами.       Не более того.       Её платье — клочок эластичной ткани — больше открывало, чем скрывало, не оставляя простора для фантазии. Додумывать там было попросту нечего.       Оставалось догадываться, где Гилмор умудрился подхватить это сокровище. И как вообще польстился? Явно же не потому, что выбор был ограничен. В его случае об ограничении речь никогда не заходила. Достаточно намекнуть, и сразу появятся на любой вкус и цвет. На вкус, да.       Подниматься в номер Гилмор со своей пассией не торопился. Первым делом они вновь отправились в ресторан, устроились на веранде. Плетёные кресла, белоснежные скатерти с монограммой в углу, букеты из белых и кремовых роз, большинство из которых ещё не раскрылось окончательно, оставаясь собранными в крепкие бутоны, выглядевшие со стороны намного строже, гармоничнее и изысканнее, нежели большие цветы.       Гилмор неторопливо пил кофе и пролистывал газету. Его спутница цедила через трубочку яркий коктейль, украшенный разноцветным зонтиком.       Эведита едва не стошнило, и он поспешил уйти, чтобы лишний раз не натыкаться на обоих взглядом.       Он искренне надеялся, что борьбой взглядов в фойе всё и ограничится. И, конечно, ошибся.       Гилмор решил, что одной игрушки в этот вечер ему мало, потому методично вписывал в список участников развлекательных мероприятий ещё одного персонажа. Мнение Эведита в расчёт не принималось, права голоса ему не давали.       В номер парочка всё-таки удалилась. Предварительно девица не упустила возможности немного покапризничать и выпросить для себя шампанское.       — Хочешь чего-нибудь? — поинтересовался Гилмор.       — Головную боль, — томно произнесла она и нежно улыбнулась своему спутнику, а вскоре с недовольством посмотрела на прислугу.       Эведит и бровью не повёл. Таких, как эта девушка, он видел немало. Все они на что-то надеялись, а в итоге получали отставку.       — Принеси, — равнодушным тоном выдал Гилмор, обращаясь к Эведиту.       — Да, сэр. Будет исполнено.       Под кодовым выражением подразумевалось шампанское, которое незнакомка даже выпить нормально не смогла. Спустя полчаса после получения своего заказа, они вызвали Эведита в номер. На полу красовались осколки и прозрачная лужица.       Жидкой головной болью накачивалась лишь девушка, сжимавшая второй, пока ещё целый бокал в пальцах с — на удивление — красивым и элегантным маникюром; основное внимание Гилмора было направлено на экран дорогого лэптопа.       Дела на первом месте, ебля подождёт.       Ага. Конечно.       — Убери это, — небрежно произнёс Гилмор, махнув рукой в сторону битых стёкол.       Сам Гилмор девчачий напиток не пил, в его стакане плескалось немного виски.       Девушка хихикнула.       — Да, сэр, — привычно отозвался Эведит, собирая осколки и опускаясь на колени, чтобы вытереть лужу.       Исподтишка он наблюдал за спутницей Гилмора.       Слишком молодая, слишком глупая, слишком потерявшая голову от внезапно привалившего счастья. То ли не понимает, что стала грелкой на одну ночь, то ли испытывает приятное головокружение только от того, что вообще смогла попасть в этот бесконечный список.       Как там говорила Делия?       Здесь каждая вторая девушка из высшего общества спит и видит себя Истинной Гилмора Ван Хайдена. Из тех, кто попроще, каждая первая.       Тогда Эведит подумал, что она преувеличивает. Теперь не сомневался, что Делия говорила правду. Действительно, мечтали и хватались за любую возможность оказаться ближе с объектом желания, закрывая глаза на истинное положение вещей и отношение, которое Гилмор не скрывал, а всячески подчёркивал.       Ты вещь, и вещью останешься всегда. Со временем ничего не изменится. Я через пару дней забуду твоё имя, можешь не надеяться на сказочный финал в стиле «они жили долго и счастливо, а потом откинулись в один день».       — Гил.       Из её уст его имя звучало противнее обычного. Ещё и это сокращение. Оно заставило Эведита встрепенуться и начать работать активнее. Почему-то было неприятно, почему-то его цепляло и раздражало.       — Что?       — Мне скучно, — произнесла девушка, присев на край кровати.       Закинула ногу на ногу, чуть покачивая туфелькой. Платье задралось, обнажая стройные бёдра с гладкой кожей, покрытой ровным слоем приятного загара.       Гилмор отвлёкся от созерцания экрана, невидяще посмотрел на обоих. Бросаться и тут же выполнять прихоти юной любовницы он не собирался.       — Скучно? — переспросил.       — Очень.       — Поиграй вон с ним, — усмехнулся Гилмор. — Вряд ли он станет возражать.       Эведит прикусил нижнюю губу, сильнее провёл тряпкой по полу. Он как раз покончил с уборкой и собирался покинуть номер, но не тут-то было.       Девушка предложение об игре интерпретировала на свой лад.       Бокал на тонкой ножке, сжимаемый между пальцами, накренился сильнее обычного.       Эведит это заметил.       Девушка засмеялась.       На паркете образовалась очередная лужица.       — Убери, — произнесла девушка уверенным тоном хозяйки жизни, как будто была не девкой на одну ночь, а законной супругой младшего Ван Хайдена, и весь мир — или, как минимум, весь Бладэнфорс — крутился вокруг неё.       Поднесла бокал к губам и сделала небольшой глоток, гипнотизируя взглядом Гилмора. Словно жаждала получить его одобрение. Что-то из серии «ты отлично справляешься, детка».       — Да, мэм, — заученно выдал Эведит, вмиг стирая разлитое шампанское. — Теперь я могу...       — Нет.       Она очаровательно улыбнулась и вновь пролила небольшую толику содержимого своего бокала на пол.       Дрессировка.       Намеренная демонстрация своего превосходства.       Попытка выработать условный рефлекс, чтобы от одной мысли о шампанском на коже появлялась сыпь, а за ней подтягивались и другие симптомы аллергии.       Всё, несомненно, ради того, чтобы Гилмор обратил внимание.       Он обращал. Эведит чувствовал, что экран лэптопа — прикрытие. На самом деле, Гилмор с интересом наблюдает за ними, прикидывая, когда же у подопытного кролика сдадут нервы, и он, ведомый агрессией, попытается добиться торжества справедливости.       Девчонку происходящее забавляло. Она смеялась. Ей нравилось смотреть, как другой фейри стоит перед ней на коленях, унижаясь. Он был рабочей лошадкой, она — хозяйкой положения.       Ровно до того момента, пока у Эведита не отказали тормоза, и он, выхватив бутылку из ведёрка со льдом, не вывернул половину содержимого на голову посетительницы, мысленно прощаясь со своим местом полотёра в «Тёмных небесах». Попутно прикидывал, куда сможет устроиться после такой выходки, упоминание о которой не заставит себя ждать и вскоре окажется в резюме, неслабо его подпортив.       — У леди трясутся руки? Какое совпадение! У меня тоже.       Её визгом можно было разбудить половину постояльцев. Но к счастью, в отеле звукоизоляция находилась на достойном уровне, потому вряд ли девушка своими воплями подняла их на уши.       Она вскочила, как ужаленная.       Липкое, остро пахнущее виноградом шампанское стекало по волосам и по лицу, искажённому ненавистью.       — Сука, что ты себе позволяешь?! Да тебя...       — Мне нравится идея.       Крышка ноутбука захлопнулась слишком резко. Гилмор поднялся из-за стола, подходя ближе.       Девица непонимающе посмотрела на него.       — Гил?       — Нравится, — повторил он, забирая из рук Эведита бутылку и выливая остатки напитка на спутницу. — Он нашёл шампанскому интересное применение. Это лучше, чем расходовать напиток впустую.       Влажные дорожки по коже, мокрая эластичная ткань. Летящие во все стороны капли, золото прядей, прилипающих к шее. Мигом исчезающая злость из глаз, сменяющаяся предвкушающим блеском.       — Можешь облизать её, — произнёс Гилмор, не глядя в сторону Эведита. — Вам обоим будет приятно и не скучно.       — А ты? — томно поинтересовалась девица.       — С удовольствием посмотрю.       — Тогда...       Она собиралась сделать шаг в сторону Эведита, выполняя желания своего спутника. Если он посмотрит с удовольствием, то она с не меньшим удовольствием покажет ему эротическое шоу.       Наверное, удивительно было осознать, что следовать чужим инструкциям и исполнять прихоти готовы не все.       — Я не буду в этом участвовать, — произнёс Эведит.       — Что? — тихо, но вполне различимо спросил Гилмор, соизволив одарить его королевским взглядом.       — У меня плохая дикция, или как? Было нечто настолько непонятное в моих словах, что понадобилась расшифровка? Я не буду в этом участвовать, — громче повторил Эведит.       — Что мне делать? — спросила девушка, растерявшись.       Думать своей головой.       — Не в этот раз, милая, — улыбнулся Гилмор, притянув её к себе на мгновение, обнял за талию, но вскоре ладонь соскользнула ниже и, смяв ткань, забралась под платье. — Иди в душ, я скоро к тебе присоединюсь. Только раздам ценные указания и вплотную займусь тобой.       Обещание, видимо, девушку воодушевило. Она присосалась к губам Гилмора, как пиявка, оставляя на коже алые следы своей помады.       Эведит не смотрел на них, но всё равно умудрялся не столько видеть, сколько чувствовать каждое движение этих грёбаных губ, как будто целовала девушка не Гилмора, а его самого. Как будто к нему прижималась всем телом, забираясь пальцами под воротник рубашки и до дрожи хотела ощутить его клыки на своей шее.       Подарив Гилмору ещё один поцелуй, девушка удалилась.       Уже стоя в дверях, обернулась и произнесла:       — Не задерживайся.       — Обещаю, — улыбнулся Гилмор и вновь посмотрел на Эведита.       Очередная борьба взглядов.       Очередное столкновение.       Очередная стена за спиной и горячее дыхание над ключицей? Или одного раза было достаточно?       Последний пункт остался всего лишь данью ушедшим дням, не получив новой реализации.       — Я могу идти? — спросил Эведит.       — Куда?       — Делать уборку на этаже. Как вариант, писать заявление об уходе. Может, ещё что-нибудь придумаю, но пока это наиболее актуальные предложения.       — Ты же не думал, что я забыл нашу первую встречу?       — Надеялся.       — Тебе и, правда, недостаёт хороших манер.       — Мне стоит расплакаться?       — Нет.       — А что сделать?       — Скажи два простых слова, — хмыкнул Гилмор, расстёгивая манжеты на тёмно-синей рубашке, отлично подчёркивающей цвет его глаз.       Эведит отступил на шаг назад.       Тело словно огнём опаляло. По неизвестным причинам.       Очередная попытка покопаться в мыслях?       Стремление поделиться своими ощущениями?       Если да, то как Гилмор вообще это делал?       — И какие слова ты хочешь услышать?       — «Трахни меня», — с лёгкостью произнёс Гилмор.       Как будто предлагал вместе сходить во время выходного дня на футбольный матч и выпить пива в ближайшем баре, обсуждая итоги.       Как будто он сам был соседским парнем, с которым это всё так легко и запросто делается.       — Если скажу, куда ты её денешь? — спросил Эведит шёпотом, склонив голову набок.       — Выставлю за дверь.       — Без сожалений?       — Без.       — Какая честь.       — Так что? Скажешь? Подождать, пока ты решишься или засчитать за согласие уточняющий вопрос?       — Не стоит. У меня есть ответ. Я обойдусь всего одним словом.       — И каким?       — Отъебись.       — Как грубо.       — Зато теперь я могу с чувством выполненного долга идти и писать заявление об уходе. Неспокойной вам ночи, мистер Ван Хайден-младший. И прощайте.       Эведит собирался покинуть помещение. От входной двери его отделяло несколько шагов, и он намеревался преодолеть расстояние в кратчайшие сроки.       Теперь он узнал, что минута промедления имеет слишком высокую цену.       Гилмор оказался рядом, ухватил за запястье, сжимая. Сдавливая. Словно жаждал сломать его и удовлетворённо улыбнуться, услышав хруст.       — Не пытайся казаться лучше и благороднее, чем ты есть на самом деле, — произнёс холодно. — Не пытайся играть и не думай, что сможешь обмануть меня. Я столько вас в своей жизни повидал, и все были одинаковыми. Одурачить меня тебе не удастся, даже если будешь стараться так же убедительно, как и сейчас. Рано или поздно сучья натура прорвётся наружу, а от показного целомудрия не останется и следа.       — Чего я точно не делал, так это не ставил перед собой целей по соблазнению, — усмехнулся Эведит. — Лекция окончена?       — Размышляя о прошлом, я всё чаще прихожу к выводу, что в венах моей истинной пары не может течь кровь фейри. Какая угодно, хоть орочья, хоть троллей, хоть гномов. Если бы кто-то из этих уродов оказался моей парой, я бы ещё подумал, стоит ли связывать с ним или с ней жизнь и делать Истинного своим мужем или своей женой. Но сейчас это уже не имеет значения. И тебе не удастся изменить моё мнение, как бы ты не пытался. Ты не он, хотя временами мне кажется... Нет. Этого при любом раскладе не может быть. Ты — подделка, которая наверняка...       Он замолчал, не доведя мысль до конца. Прикусил язык, поняв, что ещё немного, и наговорит лишнего.       — А я пытался? — удивлённо вскинул бровь Эведит. — По-моему, нет. Но я приму сказанное к сведению и даже сделаю вид, что мне не всё равно. Лучше скажи, мне отправляться к начальству, или...       — Или. Унеси пустые бутылки. Смени постельное бельё. Выметайся к чёртовой матери, — бросил Гилмор, с трудом сдерживая ярость. — И чтобы я тебя сегодня здесь больше не видел.       — Будет сделано, сэр, — с профессиональной улыбкой произнёс Эведит. — Но только после того, как вы отпустите мою руку.       Гилмор подарил ему последний пристально-уничтожающий взгляд, резко оттолкнул от себя и направился в сторону ванной комнаты, по пути расстёгивая пуговицы на рубашке.       Эведит выдохнул. Повторил про себя первое правило работника отеля подобного уровня и решительно принялся за дело.       Быть незаметным.       Делать работу быстро, но качественно, чтобы она не вызывала нареканий.       Новые полные бутылки в баре вместо старых и пустых.       Чистые простыни вместо залитых шампанским.       Изумительно яркий красный цвет, чтобы кровь не была так заметна.       Роскошной вам ночи, мистер Ван Хайден-младший.       Пусть вас до скончания веков мучают кошмарные сны.       Эведит и без того не планировал надолго задерживаться в номере, а после разговора желание поскорее свалить оттуда возросло в десятки раз. Сделав всё, что требовалось, он выскочил за дверь, плотно прикрыл её и... не сдвинулся с места. Прижался затылком к гладкой поверхности, сделал глубокий вдох.       Твою мать.       Твою. Мать.       Сотню, тысячу раз.       Неведомая сила тянула его обратно. Он сопротивлялся, а она хотела, чтобы он вернулся. Он собирался сбежать, а она выкручивала его наизнанку, заменяла одни стремления другими — противоположными. Ещё немного: он опустился бы на пол под дверью номера и заскулил от отчаяния, царапая её ногтями, как верная собака, желающая оказаться ближе к хозяину. Ещё немного, и он бы вцепился в рукав Гилмора, не позволяя уйти и шепча пересохшими губами нужные слова. Ещё немного...       Совсем чуть-чуть.       Пара шагов, отделяющих от падения.       Его преследовали видения. Он ощущал жар соприкосновения обнажённых тел, чужую страсть, похоть, боль и наслаждение.       То оказывался в теле самого Гилмора, то наблюдал за ним со стороны, то погружался в мысли, которыми Ван Хайден с удовольствием с ним делился. С каким-то изощрённым удовольствием подкидывал пищу для размышлений.       Стоя рядом с мусорными баками, Эведит курил, делая короткие лихорадочные затяжки и с завидным постоянством прикладываясь затылком о стену в тёмном тупике. Он бы разбил голову в кровь, если бы был уверен, что это поможет избавиться от наваждения, но он знал другое.       Не поможет.       Не стоит и пытаться.       Даже сейчас, находясь в здании «Бладэнфорс-филмз», прижимаясь лбом к стеклу, он продолжал думать о ночных приключениях, гневной отповеди и мыслях Гилмора, где на скомканных простынях вместо девушки должен был оказаться он, Эведит.       Гилмор сжимал худые бёдра, столь доверительно раскрытые перед ним, водил ладонью по тонкой коже, похожей на гладкий шёлк, и думал о нём.       Гилмор яростно, с ожесточением, вбивался в женское тело, непохожее на мужское, и всё равно думал о нём.       Гилмор разрывал клыками кожу на шее, жадно глотая сладковатую кровь с лёгкой примесью — по вине алкоголя — горечи, тут же зализывал место укуса, и... снова думал о нём.       О своей ненависти. О желании не просто сделать глоток из прикушенного горла, а разорвать так, чтобы не срослось.       Убить, выпить до дна, уничтожить.       Только бы самый большой страх не оказался правдой, а вкус этой крови не свёл его с ума, навеки привязав к себе.       Только бы метка принадлежности, оставленная на этом теле, не окрасилась светло-бежевым цветом, почти не отличающимся от основного тона кожи.       Иначе его самого ждёт смертельный исход.       Эведит залпом допил остатки сладкой газировки и швырнул пустую банку в мусорную корзину.       Резко повернулся и оказался лицом к лицу с девушкой, облачённой в светло-синие джинсы и тунику цвета топлёного молока. Судя по алым отблескам в глазах, девушка была вампиршей.       — Какой у вас номер? — поинтересовалась она, быстро набирая текст на экране смартфона.       — Номер чего? — уточнил Эведит.       — Кредитной карточки.       — Что, простите?       — Шутка. На самом деле, карточка мне не нужна. Меня интересует ваш номер в очереди на кастинг, — со вздохом пояснила она. — Это же очевидно.       — Я не принимаю участия в отборе. Просто поддерживаю друга.       — Да?       — Да.       — Какая жалость.       — Почему?       — Режиссёр хотел поскорее провести пробы с вами, вне очереди, — произнесла вампирша. — Идеальное совпадение, по его мнению. А когда есть безупречный исполнитель роли, глупо тратить время впустую.       Эведит, наконец, разглядел её имя на бейджике. Николь.       — На роль главного героя?       — Главных героев несколько. Вы действительно очень походите внешне на одного из них. Типаж идентичный. Но если вы не принимаете участия в отборе...       — Я могу забрать свои слова обратно? — спросил Эведит, вспомнив прошедшую ночь и подумав о том, что готов куда угодно податься, только бы не возвращаться в «Тёмные небеса».       Кино — не худший вариант.       — Возвращаемся на старт. Ваш номер?       — У меня его нет.       — И почему я не верю, — произнесла Николь в сторону. — Имя?       — Эведит Риггз.       Николь вновь обратила взор на экран смартфона, пролистала представленный список и посмотрела на Эведита с недоумением и укором.       — Вы принимаете участие в отборе, и номер у вас есть — 327, — протянула немного обиженно. — Зачем было говорить, что не...       — Последовал вашему примеру. Я тоже пошутил, — с лучезарной улыбкой произнёс Эведит.       — С режиссёром так лучше не шутить. Да и с остальными членами жюри. Вряд ли они оценят.       — А моя очередь...       — Уже совсем скоро. Ещё десять участников. После них — вы. Вас проводить в зал? Или...       — Пожалуй. И заранее спасибо за помощь.       — Это моя работа, — заметила Николь.       Эведит ничего не ответил.       Холод, сковывающий внутри, в очередной раз заставил вздрогнуть.       Ошибка.       Под этим номером должен быть кто-то другой.       Или никого не должно быть вовсе.       Затея с кастингом не выдерживала никакой критики, но раз уж Ива Хансен — других кандидатур просто быть не могло — допустила промах, внеся его в список, этим шансом следует воспользоваться. Нарочно она так поступила или непреднамеренно — не имеет значения.       Сама того не подозревая, она сделала незнакомому юноше подарок, о котором и мечтать нельзя.       Во всяком случае, Эведиту так казалось, и он уверенно следовал за Николь.       Вперёд.       Навстречу судьбе.