Хэйт. И имя мне Ненависть

      Тишину, воцарившуюся в зале, можно было резать ножом на куски, настолько она оказалась ощутимой.       Самая оглушительная тишина наступает за секунду до взрыва, подумал Эведит.       И словно в доказательство его теории в зале тут же раздались одиночные аплодисменты, показавшиеся Эведиту тем самым взрывом — кто-то громко хлопнул в ладоши, а потом не менее громко воскликнул, не скрывая своей чрезмерной эмоциональности:       — Да это же идеальный, мать его, Айвен! Та же дерзость в глазах, та же аура сексуальности, скрытая под маской простого парня из соседнего двора. Эй, парень, как тебя зовут?       — Эведит Риггз, сэр, — произнёс Эведит, кашлянув, чтобы замаскировать нервозность.       — К чёрту! К чёрту твоё имя. Теперь ты не Эведит Риггз. Теперь ты Айвен Кроу. Николь! Ты слышишь меня, Николь? Вот же безмозглая девчонка... Мы нашли его. Отправляй домой остальных претендентов на эту роль. Пусть эти никчёмные сосунки рыдают в подушку, потому что им она не достанется, — взгляд вновь обратился в сторону Эведита. — Ты даже не представляешь, как тебе повезло, парень. Я сделаю из тебя звезду в два счёта. Оглянуться не успеешь, а уже проснёшься знаменитым.       — Да, сэр, — выдал Эведит.       В голове до сих пор не укладывалась новость о грядущих переменах. Так просто? Прийти за компанию с Пэмбертоном и получить роль, изначально ни о чём таком не мечтая. Что может быть удивительнее?       — И прекрати называть меня сэром. Это бесит, — раздражённо произнёс собеседник, что-то быстро записывая в открытой записной книжке.       — Хорошо, с... — начал Эведит, но тут же вспомнил о просьбе-требовании и поспешил исправиться. — Хорошо.       — Молодец. Быстро учишься, а значит — сработаемся. Люблю понятливых, ненавижу идиотов. Ты на идиота не похож. Слушайся меня, и я точно сделаю тебя знаменитым. Вот увидишь.       Эведит не особо верил и всё-таки нервно посмеялся мысленно над этими словами.       Тем удивительнее было осознавать, что в конечном итоге обещание Колина Мастерса оказалось пророческим.       Удар.       Жёлтый мячик с серыми полосками, отправленный в полёт точным движением, пролетел над сеткой.       — Хах, сейчас я покажу тебе коронный приём Пэмбертона Фола! — экспрессивно выдал Пэм, бросаясь к мячику и надеясь отбить подачу.       Подошвы кроссовок проехались по искусственному покрытию корта. Пэм поскользнулся и едва не упал, но в конечном итоге сумел удержаться на ногах. Резкий взмах ракетки рассёк воздух, мячик соприкоснулся с нею и полетел обратно.       Эведит крепче перехватил ракетку, боясь промазать.       Ещё один взмах.       — Не очень-то гордись собой, приятель! — усмехнулся, отбивая подачу. — Потому что коронный удар Эведита Риггза ничем не хуже твоего.       — Это мы ещё посмотрим.       Эведит прищурился, глядя на приятеля из-под козырька кепки. Пэмбертон ответил тем же. В воздухе разве что молнии не ударили, но напряжением повеяло основательно, вспыхнули и погасли невидимые искры.       Соревновательный момент, желание любой ценой оказаться лучше соперника. Обойти его, застолбив за собой первенство — именно этого хотелось Пэму. Если не в кино, то хотя бы на корте.       Он бы, несомненно, отбил подачу, но в этот момент его телефон зазвонил. Мячик упал на траву, игроки потеряли к нему интерес.       — Конец игры, — крикнул Пэмбертон. — Но только на сегодня. В следующий раз не надейся на лёгкую победу, Эв.       — Ради тебя я готов притащиться на корт в любой момент дня и ночи, — заверил Эведит.       — Ловлю на слове.       — Ты же знаешь, что это правда.       Пэмбертон не ответил. Он поднял мячик и, подкидывая его в руке, направился к столику, на котором лежал его телефон.       Эведит некоторое время постоял на месте, пытаясь отдышаться, после чего, приведя дыхание в норму, поплёлся к трибунам — на ограждении висело полотенце.       Промокнув лицо, он оглянулся.       Пэмбертон бросил ракетку на стол, стоял, прислонившись к нему бедром, и разговаривал по телефону. Выражение лица у него было мечтательным, как будто в этот миг ему довелось заполучить в своё распоряжение приятнейшего из собеседников.       Только сейчас, когда жар азарта отпустил, Эведит понял, насколько спонтанная тренировка вымотала. Но вместе с тем, она подарила ему немало приятных ощущений.       Отдав ракетку персоналу отеля, Эведит поспешил удалиться. Здесь ему больше нечего было делать.       Восемнадцать месяцев.       Так мало и вместе с тем — так много.       Удивительно осознавать, насколько изменилась его жизнь за какие-то полтора года.       А она изменилась. Сделала такой крутой поворот, какой в самых смелых снах не мог присниться.       Восемнадцать месяцев, отданных на строительство новой жизни.       Картинки сменяются стремительно, как в калейдоскопе.       Колин Мастерс дал ему билет в роскошную жизнь, утвердив на роль Айвена Кроу.       Колин Мастерс позволил загореться на небосклоне Бладэнфорса новой звезде.       Достаточно лишь поставить подпись, и всё.       Больше нет ночных смен, нет недовольных постояльцев, пытающихся унизить своими словами или действиями сотрудников отеля, нет необходимости держать язык за зубами, тщательно анализируя каждое высказывание. Нет нужды обуздывать порывы, терпеть, чтобы не навлечь на себя гнев сильных мира сего и не вылететь с позором, получив за свой острый язык не слишком-то вдохновляющую запись, ставящую крест на карьерном росте, в резюме.       Он больше не похож на парня из соседнего двора.       Не стрижёт волосы, как придётся, стоя в ванной и кромсая пряди на глазок. Не дышит омерзительными растворами, предназначенными для дезинфекции, от которых, кажется, лёгкие сжимаются и наполняются невыносимой болью, когда, кашляя, с замиранием сердца и содроганием смотришь на платок, приложенный ко рту, и боишься увидеть на ткани кровь. Не подтирает чужую блевоту, не собирает окровавленные осколки в ванных комнатах. Не одевается, как придётся. Не выскакивает посреди ночи в магазин за сигаретами. Не мучается от недостатка средств. Не смотрит с тоской на свои неухоженные с обломанными ногтями руки, покрытые многочисленными мельчайшими порезами и царапинами, загрубевшие всё от той же бытовой химии.       Его волосы стригут и укладывают профессионалы. Они же наносят на лицо идеальный грим, маскируя немногочисленные дефекты кожи. Они же делают маникюр и занимаются его стилем, тоже изменившимся до неузнаваемости. Теперь от него пахнет дорогим парфюмом, а не хлоркой. Рваные на коленях джинсы и куртки из кожи молодого дермантина, ранее составлявшие основу гардероба, остались в прошлом, а в шкафу поселились строгие костюмы, тёмные очки и многочисленные аксессуары, подчёркивающие наличие вкуса у их обладателя. В этом году он возглавляет рейтинг самых стильно одетых мужчин не только Бладэнфорса, но и всей страны.       Аура сексуальности, окружавшая первого сыгранного им героя, ярко проявляется и у него самого.       Каждый взгляд, каждый жест — произведение искусства.       То, как он случайно закусывает дужку очков из последней модной коллекции или прикуривает, небрежным жестом откидывая крышку зажигалки, украшенной вензелем, сопровождается восторженными вздохами.       То, как общается с журналистами, подчёркнуто вежливо и профессионально, вызывает уважение и восхищение. Излишняя эмоциональность под запретом, разговоры исключительно по делу. По существу.       Он — загадка, которую рад бы разгадать каждый.       Несколько раз в неделю он обязательно выбирается на корт и играет в теннис. Не такое уж редкое увлечение среди элиты Бладэнфорса, но на него смотреть особенно приятно.       У него нет скандальных подробностей в прошлом. Он в чудесных отношениях с родителями, не подсиживает коллег и не распускает о них сплетни, желая подогреть интерес к своей персоне за счёт скандальных выходок.       От многообразия фактов голова идёт кругом.       Но сильнее всего окружающих занимает вопрос, почему Эведит Риггз по-прежнему одинок.       Он до сих пор живёт вместе со своим приятелем — по совместительству личным помощником, но их связь исключительно деловая — ни единого намёка на интимные отношения. Вопрос, были ли они когда-нибудь любовниками, всплывал в общении с журналистами неоднократно, но ответ ни разу не менялся.       Нет.       Однозначно и непоколебимо.       И сомнений в его правдивости не возникало.       Некоторые находят одиночество странным. Молодой и красивый фейри, постоянно находящийся на виду, не может быть одиноким. Это нонсенс. Факт, производящий революцию в сознании наблюдателей, жадно отслеживающих подробности чужих жизней.       Впрочем, какая ему разница до чужих шаблонов, разорванных в клочья? Их это угнетает и заботит. Ему абсолютно наплевать.       Эведит убрал волосы от лица, провёл по нему ладонью. Футболка прилипала к спине, неприятно жгла, пропитавшись потом, вдоль позвоночника медленно стекала капля. Эведит прижался спиной к стенке лифта, ощущая лопатками её прохладу.       Впервые за долгое время — с момента увольнения, если быть точным — он вновь оказался на территории «Тёмных небес». Только теперь статус его изменился фантастически. Эведит стал желанным гостем. Швейцары распахивали перед ним двери, предлагали отогнать машину на стоянку, портье улыбался во все тридцать два зуба, изображая вселенское счастье.       Харриет улыбалась тоже. Они даже обнялись при встрече и расцеловались в обе щеки.       Возвращаться сюда было... странно. По правде говоря, на таком выборе настоял Пэмбертон, мечтавший оказаться в «Тёмных небесах» столько, сколько себя помнил. Теперь у него появилась возможность приезжать сюда на постоянной основе и активно просаживать чужие деньги, чем он, кстати, и занимался виртуозно.       Собственная карьера у Пэма так и не сложилась.       Несмотря на то, что на кастинге удача улыбнулась обоим, и Пэмбертон тоже получил в мини-сериале небольшую роль, его довольно быстро задвинули на задний план, а критики назвали героя невзрачным и невыразительным. Зрители были солидарны с профессионалами, а потому за его историей почти не следили, одаривая вниманием других.       У друзей детства были одинаковые стартовые позиции, но пришли они к финишу с разными результатами.       Десять серий.       Десять ступеней, приводящих одного к успеху, а второго к разочарованию.       Роль Айвена Кроу оказалась судьбоносной, принеся в жизнь Эведита славу, признание и многочисленные предложения — он действительно проснулся знаменитым сразу после старта сериала на телеэкранах.       Недостатка в новых ролях Эведит не испытывал и мог выбирать любой проект. Жанры сценариев были настолько не похожи друг на друга, что от этого многообразия глаза разбегались. Триллеры, мелодрамы, эротические бестселлеры, перенесённые на большие экраны.       Все режиссёры Бладэнфорса как с цепи сорвались, мечтая получить в свой проект молодого актёра, обладающего невероятным обаянием, пронзительными синими глазами, способными выражать огромное количество эмоций, живой мимикой и тем, что принято именовать природным талантом. Пока его смазливая мордашка не приелась, не стала слишком растиражированной и не начала раздражать зрителей, следовало использовать ресурсы с максимальной пользой.       Пока Эведит не успел надоесть аудитории, он мог читать прогноз погоды, а у экранов всё равно бы собирались толпы. Если он был хорош в чтении прогнозов, что говорить о действительно красиво сыгранных историях? Они тем более не должны были оставаться без внимания.       Пэмбертон, пережив неудачу, предпринял ещё несколько попыток, потратил месяц на походы по новым кастингам и поиск призвания, чтобы, спустя определённый промежуток времени, окончательно смириться с тем, что кинематограф — не его стезя.       Новая дорога привела его в личные помощники Эведита.       Створки лифта разъехались в стороны, пропуская Эведита в знакомый и изученный, как свои пять пальцев, коридор.       Остановившись перед дверью, Эведит нащупал в кармане шорт ключ-карту и вскоре скрылся в номере, желая, как можно скорее, оказаться под душем. Смыть с себя соль и усталость уходящего дня, чтобы, поработав над своей внешностью, спуститься вниз посвежевшим и, вновь радушно улыбаясь, ответить на заготовленные вопросы. Независимо от того, насколько каверзными они окажутся, нужно постараться сохранить лицо и не выйти за рамки привычного образа.       Телефон запищал, оповещая о приёме нового сообщения.       Эведит и без того знал, что там может быть написано, но притормозил и потратил несколько секунд на чтение.       Набрав ответ, бросил телефон на кровать и направился в ванную комнату.       Спустя полчаса, он, как и было обговорено заранее, спустился на первый этаж. Пэмбертон скрашивал журналистке из очередного глянцевого журнала время ожидания своим присутствием. Они довольно мило общались, и Эведит поймал себя на мысли, что его появление может быть лишним, им и без него хорошо, но, тем не менее, переступил порог.       Знакомая веранда.       Плетёные кресла. Не те, что стояли прежде, обновлённая и улучшенная, так сказать, версия. Дизайнеры основательно потрудились над интерьерами, изменив их практически до неузнаваемости. Та же веранда, но как будто и не она вовсе.       Цветы, украшающие столики.       Эведит протянул руку и провёл кончиками пальцев по гладким лепесткам.       Вспомнил взгляд, безразлично проскользнувший по его лицу. Ледяное синее пламя, как бы странно это не прозвучало. Осколки кофейной чашечки, шорох газетных страниц, лента новостей на экране планшета.       Трёхцветный коктейль, украшенный зонтиком, в высоком бокале. Платье из эластичной ткани, разлитое шампанское и голос, наполненный презрением, скрытой угрозой и ненавистью.       Желание Гилмора Ван Хайдена исполнилось.       Больше им не доводилось пересекаться здесь. И не только здесь.       От осознания этого Эведит испытывал одновременно и облегчение, и... разочарование.       — Прошу прощения, что заставил вас ждать, — произнёс Эведит, подходя к столику и опускаясь в одно из пустующих кресел.       — Получить ваше согласие на интервью — уже прекрасный подарок, — улыбнулась журналистка. — К тому же, мистер Фол не позволил мне скучать, и мы отлично провели время за увлекательной беседой.       — Вы меня смущаете, мисс Милман, — хмыкнул Пэмбертон.       Она засмеялась.       — Впервые слышу подобные слова от мужчины, но не скажу, что мне неприятно. Люблю нестандартные случаи.       — Раз уж Эведит спустился, пожалуй, оставлю вас наедине. Не буду мешать, — Пэм отодвинул кресло, выпрямился в полный рост, но вскоре склонился и поцеловал руку девушки, не упустив возможности провести большим пальцем по хрупкому запястью, после чего удалился.       Эведит и его визави остались наедине.       — В первую очередь, я бы снова хотела поблагодарить вас...       — Простите?       — Да?       — Не могли бы вы назвать ваше имя? Беседа всегда складывается приятнее, когда знаешь имя своего собеседника.       Официант поставил на столик чашку кофе и тут же удалился, не задерживаясь надолго.       — Айлин, — ответила журналистка.       — Вот. Так намного лучше, — улыбнулся Эведит.       Он чувствовал себя не в своей тарелке. В городе было столько самых разнообразных мест, буквально на каждый вкус и кошелёк. В любом из них можно было провести интервью, но Пэмбертон потащил Эведита именно сюда, уделив большее внимание собственному мнению и не желая считаться с чужим.       Для него это место было новым. Чистый лист, с которым нет никаких ассоциаций.       Эведита здесь преследовал полный набор призраков прошлого, от которых он не мог избавиться, несмотря на то, что неоднократно успел повторить про себя волшебные слова о необходимости спокойствия. Прошлое растворилось, ушло. Он другой, жизнь другая.       Никто не пошатнёт его душевное равновесие.       Никто...       Он непроизвольно вздрогнул и повернул голову. В оконном стекле отражалось прошлое, от которого Эведит старательно убегал. Невидимая ладонь взяла за горло, сжала, вложив в прикосновение максимум силы. Лёгким жестом лишила доступа воздуха.       Прошло несколько невыносимо долгих минут, прежде чем он отвернулся и постарался успокоиться, но пальцы подрагивали, а в памяти вновь пробудился голос, доверительно шепчущий о желании убить, стереть с лица земли, избавиться от проблемы раз и навсегда. Слишком откровенно, слишком продуманно, чтобы это можно было воспринять в качестве безобидной шутки и посмеяться.       Гилмор Ван Хайден — его персональный ад на земле.       Именно его машину Эведит видел в отражении. И если вначале ещё сомневался, что просто та же марка или модель похожая, то теперь испарились последние сомнения, приказав долго жить.       Это был Гилмор собственной персоной. Сегодня вечером без сопровождения, а это означало, что он не собирается проводить в отеле ночь. Заглянет сюда исключительно на ужин. Возможно, у него деловая встреча. Может быть, снова визит вежливости к любимой матери. Лучше бы верным оказался последний вариант, тогда есть шанс, что удастся избежать столкновения лицом к лицу.       — Мистер Риггз? — осторожно позвала Айлин.       — Прошу прощения. Я немного задумался. Не возражаете, если я закурю?       Они и без того сидели в зоне для курящих, но Эведит решил уточнить.       — Нет. Конечно, нет.       — Спасибо, — он кивнул благодарно и вытащил из пачки одну сигарету.       Щёлкнула зажигалка.       Эведит мог скурить всю пачку, но всё равно бы не избавился от мелко, трусливо дрожащего напряжения внутри. Однако руки всё равно потянулись к своеобразному табачному успокоительному.       Чёрт бы побрал этих Ван Хайденов, неровно дышащих к «Тёмным небесам» и приезжающих сюда чаще, чем к себе домой.       Чёрт бы побрал Пэмбертона, решившего, что «Тёмные небеса» — идеальное место для проведения интервью.       — Могу ли я уточнить кое-что? — спросил, немного успокоившись.       — Да, разумеется.       — Как долго продлится интервью?       — Подобными вопросами вы ставите меня в тупик, мистер Риггз, — заметила девушка немного кокетливым тоном. — Я не определяла временные рамки, потому не могу однозначно ответить. Но если вы торопитесь, то мы можем провести интервью в телеграфном стиле. Это недолго.       Эведит постоянно смотрел в сторону дверей, боясь наткнуться взглядом на определённую личность. Не находил его там, но продолжал чувствовать себя так, словно ему с размаха вогнали нож между рёбер, и он истекает кровью, зная, что с минуты на минуту покинет этот мир.       — Давайте, — произнёс Эведит решительно. — Я действительно тороплюсь. Планы изменились, но мой помощник, к сожалению, не учёл этот факт и не стал переносить интервью.       Он затушил сигарету и внимательно посмотрел на Айлин, давая понять, что готов отвечать. Она может задавать интересующие вопросы.       — Как вы относитесь к оральному сексу?       — Что, простите?       — Как вы относитесь к оральному сексу? — повторила Айлин, и глазом не моргнув.       — У вас все вопросы такие? — уточнил Эведит.       — Практически.       — А издание, видимо, такое же дешёвое и грязное, как анкета?       — Мистер Риггз, послушайте...       — Я понимаю, что желание прессы влезть в чужую постель всегда было велико, но... — Эведит потёр переносицу. — Разве вы не знаете, что я не отвечаю на вопросы подобного типа?       — Однако ваш помощник сказал во время подготовки к интервью, что тема не имеет значения.       — Да?       — Думаю, вы сами понимаете, что моё интервью приурочено к грядущей премьере эротического триллера, в котором вы исполнили главную роль. Не так давно состоялся предпремьерный показ для журналистов, и мы знаем, что в этом фильме довольно много эротических сцен, — уверенно произнесла Айлин и тут же сама себя поправила, уточняя, почему вопросы получились настолько провокационными. — Откровенных эротических сцен, в которых задействованы и вы, и ваша партнёрша. Именно поэтому основное внимание в нашем интервью отведено под обсуждение таких же откровенных тем. Без цензуры, без ложной скромности и ненужной морали. Если я напишу о чём-то другом, это не впишется в формат грядущего номера. Наше издание совсем не грязное. Можете сами пролистать подшивку из нескольких номеров и убедиться в этом, хотя я не уверена, что вам интересны темы, поднимаемые на его страницах. Просто тема грядущего номера — эротика во всех проявлениях искусства, потому и материалы должны быть такими. Тематическими.       — Ясно, — коротко отозвался Эведит.       — Так как вы относитесь...       — Никак.       — То есть?       — Я никак к нему не отношусь. В эротических сценах, а тем более откровенных эротических сценах задействован не я, а мой дублёр, — хмыкнул Эведит. — Потому лучше поговорить об этом с ним, но я не уверен, что вас удовлетворит интервью с дублёром.       — Но...       — Послушайте, Айлин, ситуация довольно нелепая. Похоже, что мы все здесь неправильно друг друга поняли, отсюда столько неприятных последствий, но я могу попытаться исправить ситуацию. Сходу я ничего вразумительного не придумаю, и продолжение общения приведёт к тому, что материал ваш получится провальным. Но если вы оставите мне список вопросов, я смогу скинуть готовый материал вам на электронную почту через пару дней. Если вам подходит такой вариант, то всё замечательно, а если нет, то нам лучше отложить интервью до тех пор, пока меня не перестанет напрягать перспектива — отвечать на столь откровенные вопросы. Что скажете? Электронная почта или встреча в другое время?       Айлин достала из сумочки папку с распечатками и протянула её Эведиту.       — Там есть моя визитная карточка. На ней телефоны и адрес электронной почты, — произнесла негромко.       Судя по всему, нервозность Эведита передалась ей. Теперь они оба чувствовали себя неуютно, находясь на одной территории.       — Благодарю, — сухо отозвался Эведит. — Я не бросаю слов на ветер, так что через пару дней вы обязательно получите готовый материал. Не обещаю, что он станет бомбой и по откровенности переплюнет тот триллер, что был перенесён на большие экраны, но... Это гораздо лучше, чем всё то, что я могу озвучить сейчас.       — Спасибо, мистер Риггз.       — Пока не за что.       — Вы пытаетесь спасти положение, несмотря на то, что наша беседа пошла совсем не так, как мне бы того хотелось.       — Лучше самому проконтролировать ситуацию, чем пустить её на самотёк, а потом прочитать о себе на страницах издания какую-нибудь надуманную чушь, не имеющую сходства с реальностью, — резко ответил Эведит и не сдержал ухмылки, поняв, что попал в точку.       Не предложи он самостоятельно написать ответы, Айлин от начала до конца придумала бы текст, его и отдала бы в печать.       — На этом спешу откланяться. До свидания, Айлин.       — И вам, мистер Риггз.       Когда он покинул ресторан, Айлин всё ещё сидела за столиком, бездумно передвигая по блюдцу чашку с недопитым чаем.       Эведит зашёл в лифт, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и принялся внимательно изучать список вопросов. Сидя за столиком, он лишь пробежался взглядом по списку, выхватив отдельные строчки, теперь сосредоточился на каждой. Вопросы действительно оказались из серии «хуже не придумать». Бесконечное обсуждение темы секса во всех его проявлениях, завуалированные попытки узнать предпочтения героя интервью, его особые фетиши и так называемые кинки. Прямо-таки не беседа, а попытка подать аудитории издания информацию о том, какими методами можно приручить кумира, устроив ему пару потрясающих ночей.       Правда, для начала следовало каким-то чудом попасть к нему в постель. А вот это как раз было задачей повышенной сложности.       Лифт тащился вверх в черепашьем темпе. За время подъёма Эведит успел несколько раз пожалеть, что проигнорировал лестницы.       Впрочем, в этом можно было усмотреть положительные стороны. Например, появление времени на раздумья.       Не пороть горячку, а тщательно проанализировать, взвесить все «за» и «против». Не совершать тех глупостей, что отчаянно боролись за выход на первое место.       Увидев на пороге своего номера Эведита, Пэм приоткрыл от удивления рот, но быстро совладал с эмоциями.       — Уже отстрелялся? — спросил заботливо.       — Ты знал, о чём она будет спрашивать?       — А что...       — Знал или нет?       — Послушай...       — Значит, Айлин не солгала. Она прислала тебе примерный список вопросов, а ты одобрил. Заверил, что это не проблема, и я обязательно буду рассказывать каждому встречному столбу о том, как отношусь к оральному сексу, различным игрушкам и какие у меня эротические фантазии. Нет, ты действительно думаешь, что это допустимо?       — Да нет же! Послушай, Эведит...       — Давай. Рассказывай. Послушаю с удовольствием, при условии, что будешь говорить, а не блеять.       Усмешка получилась злой.       — Она просто сказала, что тема планируется не совсем обычной. Ни слова об игрушках и фантазиях. Неужели там, правда...       — Смотри сам, — Эведит протянул Пэму папку с распечатками. — Похоже на выдумку? Или признаем, что я не преувеличиваю?       — Эв, я действительно не подозревал.       — Ты и не должен подозревать. Ты должен знать наверняка, что и как. Твоя должность называется «личный помощник», а не «личная гадалка на кофейной гуще». А потому, если возникают форс-мажорные обстоятельства, ты обязан разрешать их на ранней стадии, не допуская катастроф. Сегодняшний разговор был одной из них.       — Успокойся. Я...       — Я спокоен, как скала.       — Скорее, как вулкан перед извержением.       — Я спокоен, — повторил Эведит, забирая — скорее, выхватывая — папку из рук Пэмбертона.       Прикасаться к ней было противно, словно каждое касание пачкало пальцы отборнейшей грязью. Самой омерзительной, какую только можно представить.       — Тогда, может, сейчас выдохнешь, переоденешься, мы спустимся вниз и сыграем ещё одну партию? Ты сконцентрируешься на игре, перестанешь зацикливаться на неудачной беседе, и всё как рукой снимет. Как ты смотришь на...       — Никаких игр не будет. Я уезжаю. Здесь мне делать нечего. У меня есть дом, и я предпочитаю ночевать там. Идея с интервью в «Тёмных небесах» мне не нравилась. Мои ожидания оправдались. К сожалению.       — Я старался ради тебя.       — Неужели?       — Хочешь сказать, тебе неприятно оказаться здесь в качестве почётного гостя, а не прислуги? Теперь ты можешь сам раздавать указания и нежиться на тех кроватях, где...       — Они примечательны только тем, что в них перетрахали десяток-другой шлюх. Это единственная их ценность. Сомнительная, стоит заметить.       — Путаешь с придорожными мотелями? Как вообще можно ставить их на одну ступень?       — Нет. Не путаю. Говорю, как есть. Этот отель отличается от придорожных мотелей лишь ценой и рангом блядей. Там — дешёвые, здесь — дорогие. Мне противно и от первого варианта, и от второго. И это тебе тоже известно, потому что прежде я неоднократно делился соображениями.       — Да, делился, но...       — Кто бы меня слушал, верно?       — Не начинай.       — Не начну. Просто хочу, чтобы ты признал: делал всё это не ради меня, а ради себя, — произнёс Эведит, прислонившись плечом к дверному косяку. — Потому что тебе здесь нравится. Ты любишь проводить время в пафосном местечке, где вечно собирается элита, вот ты и не стал принимать в расчёт мои пожелания.       Пэмбертон ничего не сказал.       И это молчание стало лучшим ответом.       — Ты ошибаешься, — произнёс Пэм только тогда, когда Эведит дошёл до двери своего номера.       Эведит притормозил, обернулся. Посмотрел на Пэмбертона, хмыкнул и благополучно промолчал. Не посчитал нужным — продолжать споры. Глаза говорили больше слов. Эмоции, плескавшиеся на дне зрачков, были откровеннее притворных слов сожаления.       Задерживаться здесь было бессмысленно. Собрав вещи, Эведит спустился вниз и вскоре уже шагал к стоянке, надеясь, что судьба окажется благосклонной, и там, рядом с ровными рядами автомобилей, он не столкнётся с тем, кого хотел видеть меньше всего на свете.       Оказавшись на месте, он вдруг почувствовал себя до отчаяния беспомощным. Как будто стоял здесь обнажённым и беззащитным.       Ключи от машины никак не желали находиться, хотя, он точно помнил, что положил их в карман. Когда же нашлись, Эведит вновь ощутил слабость во всём теле и головную боль, разрывающую виски. Некто с завидным упорством пытался забраться ему в голову, и не было сомнений, кто именно это делает. Очевидно, не только Эведит заметил старого знакомого, но и Гилмор увидел его через стекло. Не стал разыгрывать радость от встречи, но и просто так отпустить, никак о себе не напомнив, не смог.       Взгляд. Препарирующий. Вспарывающий кожу.       Веки на миг опустились.       Эведит видел себя чужими глазами. Видел и обстановку, окружающую Гилмора. Знакомые занавески. Знакомая кровать. Знакомая речь на заднем плане — отголоски слов. Снежная королева — Вэрди Ван Хайден.       Визит к матери, значит.       Она продолжает приезжать сюда, а Гилмор по-прежнему трогательно заботится о матушке.       «Отгребись от моих мозгов», — мысленно огрызнулся Эведит, не будучи до конца уверенным, что тот намеренно копается в его голове.       Любопытство одержало победу.       Желая проверить правильность или ошибочность выдвинутой теории, Эведит обернулся, нашёл взглядом нужное окно, окончательно убеждаясь, что за ним оттуда следили. О том, что у подоконника недавно кто-то стоял, можно было догадаться по покачивающейся занавеске.       Машина стремительно летела вперёд.       Скорость почти вдвое превышала допустимый предел, установленный для движения по этим улицам, но Эведит не думал останавливаться. Напротив. До упора вжимал педаль газа в пол, бросая равнодушные взгляды на стрелку спидометра, стремящуюся к максимуму. Город как будто вымер, неоднократное нарушение правил не привлекло внимание служителей закона, ни одна машина не вылетела навстречу, вообще ничего и никого не осталось — только поразительный вакуум вокруг. Вакуум, в который с отвратительной настойчивостью просачивались обрывки воспоминаний этого вечера.       Обмен взглядами, как альтернатива приветствию на словах.       Неизменное одиночество одного.       Аксессуар в виде новой пассии, повисшей на руке у второго.       Эведит не подходил ближе, чтобы в деталях рассмотреть очередное сопровождение Гилмора, он и без того знал, что компанию младшему Ван Хайдену составляет фейри. Сегодня, правда, наблюдалось одно существенное отличие.       Новый фейри оказался парнем. Но зато внешне он копировал типаж прошлого эскорта. Те же светлые до хрустальной прозрачности глаза, те же светлые волосы. Их оттенок варьировался от светло-русого до пепельного блонда, но с темноволосыми фейри Гилмор не имел дел, словно у него был пунктик на внешности.       Не будучи джентльменом, он отдавал предпочтение блондинкам.       Эведит, заметив, как пара входит в зал, напрягся. Он хотел бы не придать значения появлению новых лиц, проигнорировать их и не заметить, но привычное до тошноты и рвоты ощущение опасности напомнило о себе. Эведит уже сейчас знал, что его не обойдут вниманием и обязательно возжелают перекинуться парой слов, большая часть которых снова будет состоять из попыток зацепить, унизить и окончательно сравнять чувство собственного достоинства с землёй.       Эведит осознавал, что у Гилмора, несомненно, есть какая-то причина для ненависти, но... Окажись он на месте Ван Хайдена, вёл бы себя иначе и по возможности игнорировал того, кто одним фактом своего существования пробуждает первобытную ярость. Осознавал. Но не считал это нормальным. Эведит отказывался понимать, почему Гилмор видит в нём источник проблем — согласно прежним данным Истинные не причиняли вреда своим парам и не подвергали их смертельным опасностям. Ну, или история об этом благополучно умалчивала.       Вампир и фейри — самый омерзительный расклад, какой только можно представить, если ты — вампир, ненавидящий фейри, или фейри, питающий аналогичные чувства к вампирам.       Какая ирония, право слово.       Не случись переезд, не состоялась бы и встреча. Эведит знал, что ноги бы его в Бладэнфорсе не было, если бы не заветный юридический факультет в университете, считавшемся лучшим во всей стране по ряду показателей.       Эведит хотел быть с лучшими.       Наплевав на успехи в кинобизнесе, считая их глупостью, не заслуживающей внимания, он продолжал нежно лелеять мечту о построении юридической карьеры.       Здесь Эведита только это и удерживало.       Кино было для него временным развлечением и способом получения лёгких денег, в то время как жизнь преуспевающего адвоката по-прежнему возглавляла список мечтаний.       Сам того не желая, Эведит исполнял мечты Пэма, а свои в сотый раз задвигал на задний план, и это делало его несчастным.       Пэмбертон не верил и смеялся, когда Эведит говорил, что хочет порвать с миром кино.       — Как можно мечтать о чём-то другом, когда у тебя есть это?       — Можно, — вздыхал Эведит, прислонялся спиной к стене и снова давил в блюдце с отколотым краем сигаретные окурки.       Несмотря на изменение финансового положения и возможность перебраться в апартаменты, более подходящие известной личности, Эведит продолжал обитать в квартире Алисон.       Это была его личная прихоть — напоминание о том, кем он был прежде и кем снова может стать в любой момент, если вдруг фильмы начнут проваливаться в прокате, а у режиссёров на него замылится глаз, и они перестанут видеть привлекательное в данном типаже внешности.       Пэмбертон вынужденно соглашался, что такая терапия, применяемая в целях борьбы с развитием звёздной болезни, прекрасно работает, но Эведит неоднократно отмечал, что друг — или уже нет? — отчаянно жаждет свалить в роскошные условия и вести жизнь, максимально похожую на жизнь знаменитости.       Не носить серые толстовки, не курить на балконах, глядя на звёзды и рассуждая о судебных практиках и экспертизах, не варить самостоятельно кофе, не заниматься уборкой помещений.       Нет. Этим может заниматься кто угодно, но не он. Пэмбертон Фол — фейри высшей пробы, бриллиант чистой воды. Ему положено жить на широкую ногу постоянно, а не только в моменты вхождения приятеля в образ.       Пропасть между ними росла. Росла так стремительно, что вспоминать о «дружбе навеки», в которой они клялись друг другу ещё в младшей школе, было наивно и по-настоящему глупо.       Эведит хотел верить, что Пэм остался прежним, но видел, что это совсем не так.       Увы. Дружба отживала своё и металась в агонии.       А то, что один по чистой случайности перехватил мечту другого, привело их на самый край обрыва и разделило окончательно.       Отпусти его, ты от этого только выиграешь, шептало подсознание, но Эведит не желал прислушиваться к советам.       Тот случай, когда ему действительно хотелось закрыть уши ладонями и сказать «бла-бла-бла, я тебя не слышу».       Эведит до последнего не отпускал, он сильнее сжимал руку Пэма и пытался убедить себя, будто всё хорошо, а дальше будет только лучше. Проблема состояла в том, что он, на самом деле, всё видел и слышал. Всё понимал. В свете недавних событий уже и догадываться не приходилось. Пэмбертон перестал маскировать свои мотивы и прикрываться историей о вечной дружбе, что всем на зависть продолжается много лет. С первого класса вместе. С первого класса лучшие друзья, почти братья, хоть и не по крови.       Сентиментальная чушь. Пэмбертона рядом с Эведитом держали лишь меркантильные интересы. За деньги он мог бы и душу на продажу выставить без раздумий, а тут само плыло в руки.       Неудачное интервью стало последней каплей, переполнившей чашу и заставившей её содержимое разлиться некрасивой маслянистой лужей. От неё пощипывало кончики пальцев, а оттереть черноту можно было только радикальным способом — содрав её вместе с кожей.       Маска доброжелательности держалась на лице долго. Лишь теперь пошла трещинами и осыпалась в момент, обнажив тёмную сторону милашки Пэма.       Эведиту пришлось признать, что он не удивлён таким поворотом. Нисколько.       За последнее время они с Пэмом успели неоднократно схлестнуться в словесных баталиях, припомнили друг другу все грехи. Поругавшись накануне премьеры, расползлись по разным углам, впервые нарушив давние традиции и не помирившись через пару часов, — а то и минут — после скандала.       Эведит хлопнул дверью и скрылся в спальне. Подходить первым надоело, тем более что оступался и совершал бесконечные ошибки не только он, но и звёздный мальчик Пэмбертон, не желающий признавать: жизнь — не фабрика по исполнению желаний. Никто не обязан бросаться и выполнять его прихоти по щелчку пальцев. Вообще никто. И если родители когда-то вбили ему в голову мысль о рождении под счастливой звездой, о будущем, вызывающем зависть у окружающих, и всё такое прочее, то это не проблема Эведита. Это проблемы членов семьи Фол, не сумевших привить ребёнку трезвый взгляд на жизнь. Нацепивших ему на нос розовые очки и не позволивших снять их. За восхвалениями и бесконечными превозношениями они забыли просветить любимого сыночка о том, что мужчине этот аксессуар не к лицу.       Утром извинений не последовало. В квартире царила гулкая пустота, на столе лежала записка, придавленная кружкой с недопитым чаем. Судя по тому, насколько почернел напиток, заваривали его не с утра. Пэмбертон уехал ещё ночью, Эведит, провалившись в глубокий сон, не услышал, как открывается и закрывается дверь. Неудивительно. Перед сном он принял таблетку успокоительного, оно же и стало причиной глубокого сна.       Суть объявления сводилась к тому, что Пэмбертон на время удаляется. Ему нужно привести мысли в порядок, подумать, как быть и жить дальше. Когда у него получится разложить всё по полочкам, он вернётся обратно, и они с Эведитом поговорят, как в старые добрые времена.       Пэмбертон оставался верен себе и своим принципам. Перечислил, что собирается делать, прощения не попросил. Он ждал извинений от Эведита, в этом не возникало ни малейших сомнений.       Эведит перечитал записку несколько раз, смял её и швырнул в мусорное ведро, представляя, что это летит не комок бумаги, а их с Пэмбертоном дружба, отгоревшая своё и ставшая обузой. Им следовало разорвать отношения, тяготившие обоих. Очередное перемирие было бы таким же жалким и кратковременным, как все их перемирия, приходившиеся на прошедший год.       — Ты украл мою мечту. Ты украл мою жизнь, — выплюнул ему в лицо Пэмбертон. — Превратил в свою собачонку, заставив прислуживать и копаться в бесконечных письмах поклонников, сценариях и распорядке твоего дня. Эведит то, Эведит это... И после этого хочешь, чтобы я хорошо к тебе относился? Да единственное, о чём я мечтаю — это перерезать тебе глотку. Я ненавижу тебя с тех самых пор, как режиссёры начали носиться вокруг, наперебой предлагая роли, а меня снова сбросили в пропасть. На этом месте должен быть я, а не ты. Меня всегда любили, мне пророчили звёздное будущее, а на экране блистаешь ты. Понимаешь, каково это? И если ты сейчас собирался снова притворно меня утешать, то подавись своим утешением, оно мне не нужно.       Эти слова были, пожалуй, самым правдивым из всего, что Пэм сказал ему после переезда в Бладэнфорс. Злость развязала Пэмбертону язык, заставив сказать всё, что давно хотелось, но оставалось лишь в мыслях. Его откровенность зашкаливала, а в глазах горел такой огонь ярости, что появись у Пэма способность сжигать взглядом, от Эведита бы осталась лишь горстка пепла, осевшая на пол.       Неделя, прошедшая с момента отъезда Пэмбертона, не принесла ровным счётом ничего. Ни облегчения, ни новостей. Телефон молчал, а все попытки дозвониться до пропажи оборачивались крахом. То ли Пэм выключил телефон, то ли сменил сим-карту, а потому неизменно оставался вне зоны действия сети.       Грёбаный манипулятор умел вить верёвки из окружающих и виртуозно играть на обнажённых нервах.       Неудивительно, что перед премьерой, назначенной на этот вечер, Эведит чувствовал себя взбудораженным, разбитым на части и хаотично склеенным вновь. Он не хотел приезжать, но такое поведение со стороны выглядело странно, провоцируя недоумение у команды, работавшей над созданием экранизации. Эведит не должен был подводить их. Пришлось пересилить себя и отправляться на светский раут, чтобы по закону подлости встретиться здесь с не менее, а то и более мощным, чем Пэм, источником нервозности и раздражительности. Логично было позаботиться о своём непробиваемом железобетонном спокойствии и предварительно закинуться успокоительными, но, зная, как на его организм действуют самые безобидные из них, Эведит не рисковал.       Приходилось стискивать зубы и тренировать выносливость. Благо, что Гилмор пока не проявлял к нему интереса, сосредоточившись на общении с другими гостями вечера. Младший Ван Хайден, без преувеличения, был просто нарасхват.       Эведит наблюдал не только за Гилмором, но и за его спутником. Молодой фейри вёл себя довольно сдержанно — на фоне вульгарной девицы из отеля, однозначно, выигрывал. Может, просто боялся показаться недалёким на фоне сопровождающего, потому активно постигал науку, прозванную этикетом, тянулся к Гилмору, желая достигнуть однажды верхней планки. Может, происходил из интеллигентной семьи, а потому отличался завидными манерами. Выходы в свет не были для него в новинку. Он знал, как нужно себя подавать, чтобы выглядеть в глазах окружающих образцом воспитанности.       Он был милым. Но Эведита он раздражал.       Дальше так продолжаться не могло. Поймав на себе ещё несколько оценивающих взглядов, принадлежащих каким-то незнакомым существам, Эведит поспешил выбраться из душного зала и отправиться туда, где можно было остаться наедине с собой.       Мысли о состоявшейся премьере нервировали. Особенно ярко нервозность проявлялась, когда Эведит думал об эпизодах, которые упоминала в беседе Айлин. Они действительно имели место в киноленте и отличались повышенной реалистичностью. Только из-за них появилось неприятное послевкусие, хотя до сегодняшнего дня Эведит не сожалел о принятом решении.       Перед тем как дать согласие на съёмки, он несколько раз обдумал и тщательно всё взвесил. Мог отказаться, в принципе. Его не держали под дулом пистолета и не грозились переломать все пальцы, если он не поставит подпись на контракте. Всё было сделано по собственному желанию.       Раз он не раскаивался в содеянном прежде, то теперь и вовсе лицемерием было заговаривать о моральных аспектах и недопустимости выпуска в прокат подобных кинолент. Это были его личные тараканы, тем более что, несмотря на некие душевные метания, Эведит признавал: сняли картину красиво и очень качественно.       И он сам, и его партнёрша по фильму выглядели на экране шикарно, эротики было много, но она идеально сплеталась с основным сюжетом. Сцены, оправдывавшие упоминание триллера в жанрах, получились весьма достоверными. Эведит, сидя в зале, ощущал общее напряжение, и ему это нравилось.       Не хотелось признавать, но он немного гордился проделанной работой и наслаждался своим экранным образом. В какой-то мере, роль частного детектива, исполненная им, стала прорывом на пути к избавлению от призрака Айвена Кроу. Дебютная роль Эведита запомнилась зрителям, стала его вторым именем. Теперь он старался избавиться от этого амплуа, потому, не тратя время на раздумья, отказывался от схожих ролей, даже если ему предлагали достойные суммы.       Айвен был собирательным образом — средоточием идеальных черт, что привлекают внимание большинства. При этом сахарным и слишком приторным его бы никто не назвал. Сценаристы, создавшие персонажа, знали, каким должен быть баланс между тёмными и светлыми сторонами, чтобы герой выглядел живым, а не сошедшим со страниц сказки о благородных принцах.       Айвен нравился преимущественно подросткам.       Новая работа имела возрастное ограничение «18+», и основную аудиторию её составляли личности зрелые, не падкие на яркие картинки и таких же персонажей.       Детектив Нолан был полной противоположностью Айвену. Полный набор странностей в голове. Социофоб, социопат, любитель приложиться к бутылке, временами не брезгующий и химией разной степени опасности. По характеру — мудло полнейшее, с которым лишний раз заговаривать не хочется. Роль не слишком привлекательного персонажа, но Эведит ухватился за неё обеими руками, отклонив все остальные предложения и сказав, что они рядом не стояли с этим сценарием. Ему нравился контраст, возникающий при сравнении ролей. Если он справится с задачей и «оживит» Нолана, то это будет прекрасным достижением. Ну или поставит на карьере крест, испортив впечатление, созданное образом Айвена. Но лучше так, чем вечно оставаться заложником одной роли, преследующей до конца жизни — меняются лишь имена, а суть остаётся единой.       Для этой роли Эведиту накладывали специальный сложный грим, занимавший не менее двух часов. Искусственное старение и шрам, частично скрытый под волосами — в определённых моментах Эведит не узнавал себя на экране, при этом помнил, что снимался в данных сценах. Персонаж был старше Эведита. К тому же увлечение Нолана различными стимуляторами не могло не отразиться на внешности. Он не должен был быть писаным красавцем. Он должен был производить неоднозначное впечатление, чем-то отталкивать, но одновременно — завораживать.       Соглашаясь на роль Нолана, Эведит бросал вызов самому себе. И вышел из схватки победителем.       Он должен был чувствовать себя триумфатором вечера, но как-то не сложилось, оттого он теперь и блуждал по зданию, ища уединения и спокойствия.       Коридоры встречали его ярким слепящим светом и прохладой кондиционеров, работавших на полную мощность. А ещё — пустотой. Каждый шаг в этой пустоте и тишине звучал преувеличенно громко.       Эведит проверил телефон.       Он не питал иллюзий и напрасных надежд, да и Пэма знал не первый год. Рассчитывать не на что. Он оказался прав. Пропущенных звонков не было. Пэмбертон как в воду канул и жил припеваючи, бросая чужие деньги на ветер, будто свои собственные.       Спорно.       Свои бы он приберёг. Тратить чужое было проще и приятнее.       Эведит пообещал, что завтра же займётся поиском пропавшего, и в зависимости от полученных результатов расследования решит, какие меры предпринять в отношении Пэмбертона.       Не простить было сложно.       Простить — сложнее.       Эведит достал сигареты, но закуривать не стал. Покрутил пачку в руках, сунул сигарету в рот, пощёлкал зажигалкой и положил её обратно в карман, так и не подпалив самый кончик.       Сильвервайлд свёл их с Пэмбертоном около семнадцати лет назад. Шестнадцать и десять месяцев, если быть точным. Дружба была такой, что водой не разлить. Рука об руку и плечом к плечу в любой ситуации.       Они были отражением друг друга. Они были продолжением друг друга. Они были названными братьями.       Друзья навеки.       Ага. Как же.       Бладэнфорс с лёгкостью разрушил всё. А, может, просто обнажил давние проблемы, успевшие накопиться за время показной дружбы, препарировал безжалостно, без наркоза, но действенно. Заставил в принудительном порядке перестать жить в мире фантазии и трезво оценить ситуацию.       Эведит прислонился плечом к стене и прикрыл глаза. Бумага на фильтре размокла и порядочно бесила, но он всё равно не мог определиться: будет курить или нет.       Умей отпускать с лёгкостью. Кто-нибудь однажды обязательно уходит. Независимо от нашего желания. Однажды жизнь вынуждает нас с кем-то попрощаться, а попытки остановить не приносят радости, они усугубляют ситуацию. Лучше один раз наплакаться от души, но сказать последнее «прощай», чем постоянно подвывать, подобно раненому зверю, и продолжать насиловать себя, прогибаясь под окружающих. Друзья, любимые... У каждого чувства свой срок. Встречаются исключения из правил, но их меньше, чем хотелось бы. Не жалей ни о чём. Отпускай, если этот срок подошёл к концу. Отпускай и не трать время на сожаления.       Родители неоднократно говорили ему это. Он не вникал в суть сказанного, предпочитая думать: его потери обойдут стороной. Отмахивался, заявляя, что они слишком пессимистично смотрят на жизнь. Зачем заранее готовить себя к потерям? В этот вечер он особенно ясно ощутил, насколько слова подходят к его положению, насколько они правдивы и объёмны — ярчайшая иллюстрация.       Не жалей. Отпускай и не трать время...       Отчаяние накрывало его, затягивая сознание мутно-серой пеленой, похожей на воду в луже.       Эведит покрутил в руках зажигалку, отбросил крышку и высек пламя.       Закурить ему не удалось. Тёплые пальцы коснулись края его губ, цепляя основательно замусоленную сигарету и выхватывая её.       — Официант, наполни мне бокал, — произнёс Гилмор, смяв табачную палочку и не глядя бросив её в мусорку.       Примечательно. Не промахнулся. Попал.       — Попроси ту моль, что пришла с тобой. Она больше похожа на официанта, — процедил Эведит.       Оценил количество напитка в бокале. Его там было более чем достаточно. Лёгкое шипение, алые искры вспыхивали и гасли.       «Фейриблют», будь он неладен.       — О, простите великодушно. Не признал великого актёра. Сожалею, искренне прошу прощения, — кривляясь, произнёс Гилмор.       Он не был пьян, отлично соображал и отдавал отчёт в своих поступках, оттого становилось в разы омерзительнее.       — Можешь и дальше не признавать. Невелика потеря.       — А этот парень... Он не моль. Довольно выразительный юноша, если не смотреть на него предвзято. Сын знакомых моей матери. Друг семьи или что-то в этом роде.       — Друг семьи, которого ты тоже потащишь в кровать.       — Если он захочет, я не стану отказываться от доступного тела и такой же крови. Чистые фейри на дороге не валяются, а делать глоток первым... В некотором смысле почётно и волнительно.       — Ритуал сродни лишению невинности? — усмехнулся Эведит.       — Интимнее и в разы острее по ощущениям. Но если смотреть с позиции стороннего наблюдателя, равнодушного к тонкостям, то твоя вариация вполне подойдёт.       — Очень рад за тебя. И могу сказать сразу: вас ждёт прекрасная ночь — он захочет. Со стороны заметно, как этот друг семьи на тебя пялится. Ещё немного, и глаза на пол выпадут.       — За полтора года ты так и не научился хорошим манерам.       — Некогда было. Заучивал сценарии, играл всяких циников и форменных козлов, чтобы избавиться от имиджа милого парня, на которого поклонники пачками вешаются. Вроде даже преуспел, — хмыкнул Эведит.       — Стоит спонтанно отлучиться из города, и сразу столько перемен вокруг.       — Ты уезжал?       — Очевидно. Меня больше года не было в Бладэнфорсе. Но откуда тебе знать, если ты больше не работаешь в «Тёмных небесах», а пересекались мы обычно именно там.       — Почему вернулся?       — Дела позвали, и я поддался их зову.       — Какая жалость. Больше не планируешь отлучаться?       — Только кратковременные поездки. Год, потраченный впустую, не оправдал ожиданий, потому я принял решение: оставить всё, как есть.       — И на что же ты потратил целый год?       — Не имеет значения.       — Ладно, — безразлично произнёс Эведит.       — Ладно, — в тон ему ответил Гилмор.       Не улыбнулся. И не пытался. Взгляд стал холоднее обычного.       — Беги в зал и охраняй сокровище, а то твоего приятного и во всех отношениях чистенького фейри испортят, — Эведит изобразил кривую усмешку.       — Завидуешь?       — Было бы чему.       — Тому, что он приятный и во всех отношениях чистенький, — передразнил Гилмор.       — Не такое уж достижение.       — Для фейри, известных своим умением раздвигать ноги по первому требованию? Почти нонсенс.       — Вот и радуйся, что тебе достался подобный экземпляр. Один на миллион. Парень на вес золота. Не упусти свой шанс. Забери невинность его крови, сделай его одним из тех, кого так сильно презираешь. Но не забудь предупредить заранее, что твоим истинным фейри быть не может, потому пусть не рассчитывает на счастливый брак и любовь до гроба.       — Неужели настолько зацепило высказывание? Столько времени прошло, а ты до сих пор вспоминаешь.       — Нет. В отличие от обитателей Бладэнфорса, жители Сильвервайлда не делают культа из вампиров, не превозносят их и не стремятся в обязательном порядке найти себе подобного покровителя. Там их немного боятся, вспоминая стародавние времена, но чаще презирают.       — Сильвервайлд?       — Город, расположенный на севере страны. Ехать оттуда до Бладэнфорса полтора дня. На поезде. Самолётом лететь — часа два-три, наверное. Сильвервайлд небольшой, но очень уютный. У него богатая история и бесчисленное количество легенд, так любимых местными жителями. Самая известная, пожалуй, связана с появлением названия. Говорят, много лет назад там жили необычные фейри, в чьих жилах текла уникальная серебряная кровь. Все они отличались диким нравом — отсюда и вторая часть названия. Больше всего на свете они любили свободу, подчинение кому-либо было для них хуже смерти. Но, конечно, нашлись те, кто жаждал покорить эти земли и этот народ. Как думаешь, кому не сиделось на месте?       — Вампирам?       — Разумеется. Это противостояние, длившееся почти сотню лет, вошло в историю, как война красной и серебряной розы. Как ни печально признавать, но фейри проиграли. Когда король был убит, оставшаяся в живых немногочисленная армия была вынуждена сложить оружие и признать поражение. Тело короля предали огню, прах его развеял ветер. А на той земле, куда попали частицы праха, теперь растут ослепительно-белые цветы с тонкой серебристой каймой на лепестках. Они раскрываются всего на один день с первыми лучами солнца. На закате, когда они увядают, лепестки окрашиваются алым оттенком, а потом скручиваются, чернеют и вновь обращаются в пыль. Этот цветок изображён на флаге Сильвервайлда и служит напоминанием о тех несчастьях, что принесли в наши земли вампиры.       — О войне серебряной и красной розы я слышал неоднократно, но там всё было гораздо проще и настолько приземлёно, что остаётся поражаться размаху фантазии того, кто придумал иной вариант событий. Хотя я не удивлён. Романтизировать всякое дерьмо любят не только фейри. Вампиры недалеко от них ушли, и эта чушь об Истинных парах — прямое тому подтверждение. Легенда, рассказанная тобой, красивая и трогательная, в какой-то степени. Она могла бы стать ещё лучше, если бы не одно упущение, противоречащее логике, — усмехнулся Гилмор.       — Какое?       — Фейри с серебряной кровью — выдумка. Нет гемоглобина — нет и крови. Его не заменит ни серебро, ни золото, ни платина.       — На то она и легенда. — Эведит пожал плечами. — В них всегда найдётся место для частицы волшебства, которое в жизни давно не встретишь. Насчёт цвета крови спорить не стану, поскольку наблюдать уникальное явление мне не доводилось. Зато цветы видел. Мы считали это хорошей приметой — найти хотя бы пару-тройку за лето.       — Зачем пересказывать легенду? Мог ответить, что это город. И всё.       — Просто и скучно. Без моей краткой лекции ты бы так и не узнал, почему город носит подобное название, а оно тебя заинтриговало.       — С чего ты взял?       — Читаю твои мысли, — иронично заметил Эведит.       — Да?       — Да.       — Если ты действительно это умеешь, скажи, что я сейчас сделаю.       — Лучше я скажу, чего ты не сделаешь никогда.       — Вот это интереснее исторических справок. Я почти заинтригован. Приготовиться к откровению? Перечислишь все мои страхи?       — Всего один.       — И?       — Ты будешь перекусывать кем угодно, но только не мной. И виной тому не брезгливость. Ты боишься, что я окажусь твоим Истинным, после чего убеждения рухнут, и тебе придётся принять, как данность: истинный Ван Хайдена-младшего может быть носителем крови фейри.       — Это завуалированное предложение? — поинтересовался Гилмор.       — Констатация факта, — ответил Эведит.       — Даже подумать страшно, откуда у тебя появилась такая мысль.       — Допустим, моё предположение — глупость. Тогда зачем ты говорил в отеле об этом? Развлекался бы со своей дамой и горя не знал. Сомневаюсь, что ты каждой горничной рассказываешь о готовности заключить брак с орком или представителем прочих, не слишком привлекательных рас. Ради развлечения и в целях ликвидации безграмотности, наверное. И как я сам не додумался до такого простейшего решения?       — Наглая самоуверенная блядь, — засмеялся Гилмор. — Не знаю, что ты себе вообразил, но придётся спуститься с небес на землю. Ты не можешь быть моим Истинным.       — Почему?       — Потому что его уже давно нет в живых.       Бокал опустел за считанные секунды.       Гилмор выплеснул вино на Эведита. Не в лицо, а на шею, и со всей силы рванул на себя, схватив за воротник рубашки — оторвалась и стукнулась об пол очередная верхняя пуговица.       Вино пропитывало ткань, расползаясь по белому материалу бордовыми струйками, словно клыки уже вспороли кожу, и это кровь растекается, оставляя за собой липкие следы, собираемые обжигающе-горячим кончиком языка.       Голова снова закружилась от привычного ощущения, когда собственные мысли теряются за чужими, смешиваются с ними и причудливо переплетаются — не разобрать, где и чьи. Единое целое, иначе не скажешь.       Эведит, обычно равнодушный к крови, сейчас не мог спокойно о ней думать. Эведит не был собой. В его сознание проник Гилмор. Это Ван Хайдену хотелось вонзить клыки в шею и пить. Пить до умопомрачения, пока не погаснет внутреннее пламя.       Пока не утихнет жажда.       Пока эта мразь не умрёт.       Эведит считывал эмоции Гилмора, словно смотрел в открытую книгу. Бегущей строкой отражались на чистых листах мысли. Одна за другой.       Дурманящий запах, никем не тронутая шея, гладкая кожа, лишённая шрамов, которую хочется прокусить или расцарапать, чтобы полнее и ярче ощутить аромат наслаждения.       Так близко. Так соблазнительно. Глоток чужой жизни.       Настоящая кровь фейри, а не ягодный суррогат, пусть и приятный, но всё-таки незаслуженно получивший аналогичное название.       Кровь Истинного существа.       Кровь во всех смыслах невинного Истинного существа.       Возьми его. Возьми, возьми, возьми... Сделай своим. Сделай это прямо сейчас, пока не поздно, и ты узнаешь, каково на вкус блаженство. Ты получишь то, о чём никогда и мечтать не мог.       Возьми и убей. Выпей его целиком, разорви ему глотку, уничтожь, сожги дотла, развей прах над Бладэнфорсом. Разорви, как лист бумаги. Сломай. Сломай! Не медли, иначе он получит контроль над тобой и нанесёт удар первым. Убей его, или он убьёт тебя.       Желание, сродни одержимости, захлёстывало Гилмора. Одурманивало.       Ярость не меньшей силы стремилась получить пальму первенства.       Противоречия. Бескрайний океан противоречий. Сознание Гилмора раскалывалось надвое. У него ломило в висках — спор двух сторон, призывающих к совершению противоположных поступков, был бесконечным,       Одна часть тянулась к Эведиту и верила в реальность появления едва заметной метки, другая всеми силами протестовала и способствовала пробуждению ненависти, пестовала её, лелеяла и заставляла пламя презрения разгораться всё ярче.       Гилмор отчаянно хотел попробовать Эведита на вкус.       Но вместе с тем хотел разорвать на клочки.       Полное безумие.       Гилмор помотал головой и отступил на шаг назад, закрывая лицо одной рукой и пытаясь выровнять дыхание.       Потрясающая выдержка, потрясающий самоконтроль.       Он не выпустил клыки. Не позволил себе ни капли. Даже маленькой царапины не оставил, не говоря уже о полноценном укусе.       Достаточно одного глотка, и я его убью.       — Неужели за прошедшие полтора года тебя так никто ни разу и не пил? — спросил хрипло, облизывая пересохшие губы.       Эведит хотел сказать что-то остроумное, но вместо этого ограничился лаконичным ответом:       — Нет.       Гилмор стоял, положив ладонь ему на плечо, вцепившись до боли и побелевших костяшек, смотрел в глаза.       — Как бы там ни было, я ненавижу всех фейри. Без исключения, — произнёс, спустя несколько минут обмена красноречивыми взглядами. — И тебя тоже ненавижу.       — Как будто я был волен выбирать, с какой кровью рождаться.       — Ненавижу, — повторил Гилмор.       — Знаю, — усмехнулся Эведит, сбрасывая ладонь со своего плеча. — Ненавидишь. Так пойди и отомсти. Отымей друга семьи, испорти ему кровь, сделай ещё одним типичным фейри. Только смотри не переусердствуй. Будь нежнее хотя бы ради приличия, а то друзья твоей матери не обрадуются, получив обратно обескровленного сына, не подающего признаков жизни.       — Откуда ты...       — Я читаю твои мысли, — произнёс Эведит и, на этот раз, не солгал.       Никто не знал, что ему удалось сохранить спокойствие ценой невероятных усилий. Никто не знал, насколько сложной оказалась задача — пройти спокойно по коридору, ощущая пристальный взгляд, направленный в затылок, и не вздрогнуть. Никто не знал, что Эведит пережил, услышав голос, от которого мурашки пробежали по коже.       Только когда Гилмор исчез из поля зрения, он позволил себе перейти на бег. Выскочил из здания и, не попрощавшись с остальными гостями вечера, убрался отсюда, как можно скорее.       Но даже сейчас в голове звучал приглушённый голос, озвучивающий страшный секрет, залитый невыносимо-красным цветом.       Мой Истинный умер двенадцать лет назад. Я сам убил его. И я не помню, как это произошло. Я ничего не помню, только кровь на руках и тело с разорванной грудной клеткой, лежавшее на полу... Он мёртв, я знаю это.       Но иногда мне кажется, что он жив, и я должен добраться до него, как можно скорее, пока этого не сделали другие.       Эведит был уверен, что Гилмор не планировал признаваться ему в этом. Обернувшись, Эведит убедился, что Гилмор и рта не раскрывал. Он стоял и молчал, методично убивая взглядом.       Причиной осведомлённости стал стихийно проснувшийся навык чтения мыслей, чьё действие распространилось на младшего Ван Хайдена. Именно благодаря этому дару Эведит случайно узнал тайну чужого прошлого.       Радости ему новое открытие не принесло.       Внутренняя дрожь утихала постепенно.       Отпускало по капле, а не сносило переживания бурным потоком.       Оказавшись за закрытой дверью, Эведит прижался к ней спиной и крепко зажмурился. Голос, произносивший страшное признание, продолжал звучать в мыслях, но с каждым мгновением становился всё тише и невыразительнее, пока не смолк окончательно.       Эведит бросил ботинки посреди прихожей, не удосужившись убрать их, снял пиджак, расстегнул рубашку и теперь держал её на вытянутых руках, рассматривая в деталях. Красные пятна на ткани. Вино в качестве замены. Вылить его, чтобы не соблазниться кровью, собрать с дрожащей от прикосновений кожи сладковатые капли, имеющие слабо выраженный привкус спирта, чтобы избежать настоящего укуса. Чтобы прошлое не повторилось. Любой ценой избежать трагедии.       Я убил своего Истинного.       Признание, страшнее которого не придумать, ставящее под сомнение само явление. Полностью перечёркивающее его ценность и важность. Случалось ли такое прежде, с другими? Или это происшествие можно с лёгкостью записывать в категорию уникальных, печально известных эпизодов? Может, таких историй было много? Может, именно поэтому прекратилось финансирование исследований, связанных с Истинными, а то, что активно насаждалось, стало едва ли не запретной темой, которую следовало выпалывать из сознания, подобно сорнякам? Уничтожать на начальной стадии.       Пик популярности теории идеальных партнёров, дополняющих друг друга на сто процентов, пришёлся на прошлое столетие. Она существовала и прежде, но лишь в виде легенд и преданий, а тогда получила научное обоснование.       В детстве Эведита это явление весьма и весьма оживленно обсуждали, продвигали и даже внедряли в массы. О нём говорили научные сотрудники, активно проводились исследования, феномен максимальной совместимости изучали, постоянно напоминали о нём с экранов телевизоров и по радио, появлялись статьи в авторитетных изданиях — солидных, толстых, с глянцевыми страницами и морем заумных слов на страницу текста. После массированной атаки на сознание сложно было представить, что однажды о теории истинности будут отзываться с презрением и насмешками.       Кажется, четырнадцать лет назад учёные собирались провести какое-то масштабное исследование, обещавшее поставить генетику на колени, максимально облегчить поиск Истинных и, таким образом, сделать счастливыми как можно большее количество существ. Найти другие доказательства совместимости, кроме цвета меток, ставить которые решались далеко не все. Родителям предлагалось подать заявку на участие своего ребёнка в эксперименте. И хотя это был риск, попасть в проект хотели многие — стать одним из первых экспериментальных фейри было почётно и престижно. Тем, кого выбрали для участия, завидовали остальные, оставшиеся за бортом. Одним из таких разочарованных и опечаленных отказом был Пэмбертон. Его прокатили уже тогда. Он банально не подошёл по возрасту.       Для исследований выбирали шестнадцатилетних или семнадцатилетних фейри, чистых душой и телом, находящихся в возрасте, идеально подходившем для любовных переживаний.       Пэмбертону с Эведитом на момент начала исследований исполнилось десять — какой уж тут поиск идеала.       Эксперимент начался в срок, и старт его показал положительные результаты.       А потом всё стремительно утихло. Чем завершился опыт, никто так и не узнал. Воспоминания остались. Они не стёрлись окончательно. Истинными всё ещё грезили многие, родившиеся в конце прошлого столетия и ставшие свидетелями эксперимента, но со временем большинство разочаровывалось. Представители нового поколения теорию идеальной совместимости всё чаще рассматривали с иного ракурса, воспринимали больше в качестве красивой легенды, нежели, как руководство к действию.       Название этого эксперимента, как назло, напрочь вылетело из головы, а по общему запросу поисковые системы ничего вразумительного отыскать не смогли. Эведит точно помнил, что в названии упоминался то ли близнец, то ли двойник, но это не сильно облегчило поиск.       Единственная доступная в интернете информация и так была ему известна. Антинаучное сотрясание воздуха, дополнительно украшенное мишурой и яркими блёстками — сказка для романтичных личностей.       Ничего особенного.       Легенды всегда должны быть красивыми.       Кровь в них не застывает густой багряной лужей, подёрнутой плёнкой, а имеет свойство оборачиваться прелестным цветком. Души умерших становятся прекрасными бабочками, стрекозами или белоснежными птицами, уносящимися в небо, чтобы затем получить перерождение и вернуться обратно в новом теле.       Нет ни одной легенды, в которой бы с упоением смаковалась жестокость, а финал правдиво рассказывал, как тело героя в конце концов истлело в земле, его сожрали черви, и единственное, что осталось на память об усопшем — желтоватые кости, которые рассыплются, если прикоснуться к ним неосторожно.       Никакой романтики, никаких диковинных растений.       Эстетика сдохла в корчах.       Из легенд можно было почерпнуть немало полезных знаний — ни одно предание не возникает на пустом месте. В легендах выдумка тесно переплетена с правдой. Вот только способа отличить одно от другого не существовало, и Эведит не знал, сумеет ли отыскать среди необъятного количества вымышленных фактов столь нужные ему крупицы правды. Результаты научных исследований были выжимкой, избавленной от лишней воды. Они были чистым экстрактом, состоящим из наиболее важных открытий, но доступа к ним обычный пользователь интернета не имел.       Прошедшая ночь оказалась отмечена бессонницей и поиском интересующей информации в сети. Эведит сидел на диване, подсунув под спину подушку и устроив на коленях ноутбук. Потирал глаза, чтобы не уснуть, курил прямо в комнате и запивал табачный привкус крепким чаем — от кофе, после трёх чашек, его уже воротило. Оторвавшись от созерцания мерцающего экрана, Эведит посмотрел в окно. Отложив ноутбук, подошёл к балконной двери, но выходить не стал.       Бладэнфорс просыпался.       По улицам шли редкие прохожие, проезжали ещё более редкие автомобили.       Поднимались жалюзи на окнах, открывались двери магазинов.       Мирная, тихая, спокойная жизнь, лишённая тайн и загадок.       Поразительный контраст с его размышлениями.       Эведит думал о пугающей картине прошлого Гилмора, которую ему довелось неосознанно, непреднамеренно перехватить.       Руки, покрытые багровыми разводами, испачканное лицо с застывающими на коже тёмными каплями, затравленное выражение синих глаз. Непонимание, недоумение.       Как это произошло?       Как так получилось?       Разве я это сделал? Я? Но ведь... Этого не может быть. Нет. Не может. Не может! Кто-нибудь спасите меня. Кто-нибудь помогите мне. Кто-нибудь избавьте меня от этого ада, иначе я сгорю в нём заживо.       Гилмор на негнущихся ногах поднялся, на ощупь нашёл выключатель, оставляя на нём бордовые разводы, бездумно осмотрелся по сторонам и, спустя несколько бьющих по нервам минут, закричал, наткнувшись взглядом на мертвеца.       Сетчатку резал слишком яркий, поразительно холодный свет с голубоватыми отблесками, бетонный пол был усыпан битым стеклом и залит кровью. В центре комнаты лежал мёртвый фейри; рядом с ним опустился на колени Гилмор.       Ладонь касалась бледной ледяной щеки, расписывая кожу неаккуратными красными мазками, а губы подрагивали.       Он не понимал, что натворил.       Не помнил, как это произошло.       В его сознании была только эта картина. Пробуждение и запах крови, пробивающийся в ноздри. Этот запах не разжигал жажду, он лишь заставлял желудок скручиваться в спазме, и Гилмору приходилось с завидной периодичностью подавлять рвотный рефлекс.       Кровь мёртвого существа.       Эведит прогонял в памяти эти картинки раз за разом. Круг за кругом. Пытался найти хоть какую-то зацепку, но всё равно ничего не понимал. Да и разве под силу ему было — распутать в два счёта, по щелчку пальцев, адский клубок?       Мысли об этом сводили Гилмора с ума больше десяти лет, и он до сих пор не отыскал выход из своей персональной камеры пыток, хотя — Эведит не сомневался, — находился в активном поиске. Но память его хранила фрагментарные воспоминания, а не целую картину. Результат, а не всё, что было до.       Эведит с радостью избавился бы от полученных знаний, но, увы, стирать память самому себе и окружающим он не умел. Потому единственное, что ему оставалось — смириться.       Собрав на подносе пустые чашки и пепельницу, он отправился на кухню. Голова после бессонной ночи была тяжёлой. Он двигался по инерции, словно на автомате. Четыре одинаковых подхода, одни и те же движения. Выплеснуть содержимое чашки в раковину, прополоскать, вытереть, вернуть на полку.       Он потянулся за тряпкой, чтобы протереть поднос, но в этот момент в дверь позвонили. Эведит нахмурился. Он не ждал гостей, хотя, на пороге вполне мог оказаться не кто-то незнакомый, а Пэмбертон, завершивший спонтанный вояж и вернувшийся в родные пенаты. Как вариант, потерял в дороге ключи от квартиры, потому теперь и названивал в дверь с поразительной настойчивостью.       Эведит выключил воду, вытер руки и, швырнув полотенце на стол, направился к двери. О том, что предварительно следовало посмотреть, кто стоит на лестничной площадке, он подумал с опозданием, когда дело уже было сделано, и двери распахнулись настежь.       — Эведит Риггз? — спросил парнишка с веснушчатым носом.       Не очень высокий и совсем юный, вчерашний выпускник, а, может, ещё школьник, решивший подзаработать в свободное от учёбы время.       — Да.       — Распишитесь за доставку.       Мальчишка, получив подпись, улыбнулся, пожелал хорошего дня и скрылся в лифте, а Эведит стоял и смотрел на подношение, с которого началось его утро.       Корзина, до отказа набитая цветами.       Возможно, кто-то другой, оказавшись на месте Эведита, обрадовался бы подобному подарку-сюрпризу. Но Эведит был собой, а не кем-то другим, и потому подарок произвёл на него своеобразное впечатление.       Ни единого проблеска счастья. Полное отсутствие восторга.       Ему хотелось, чтобы корзина исчезла, растворилась, подобно миражу. Без следа. Но она никуда не девалась, продолжая стоять посреди гостиной.       Крупные бордовые бутоны роз с тёмной каймой, больше походившей на чёрную, по краю лепестка. Любимые цветы вампиров, почти что их отличительный знак.       И белая с золотистыми буквами карточка, чей краешек маячил посреди тёмно-зелёных листьев, гипнотизируя и провоцируя пробуждение страха.       Ресторан, носивший громкое и гордое название «Кровавый закат», был ещё одним пафосным заведением Бладэнфорса, пользующимся повышенным спросом у представителей элиты данного города. Но если в «Тёмных небесах» Эведит постоянно находился по долгу службы, то сюда однозначно не заглядывал. Прежде всего, потому, что основной контингент посетителей составляли вампиры.       Встречались и фейри, несомненно, но как раз из той породы, которую так ненавидел и презирал Гилмор — охотники за чужими кошельками, активно выставляющие себя на продажу. Желательно не на одну ночь.       Никаких коротких юбок и вырвиглазного макияжа у девушек, никаких кожаных брюк и сетчатых маек у парней. Они продавали себя, но не были совсем уж дешёвками. Сами себе эти фейри устанавливали высокую цену, некоторые даже гордились, что сумели стать игрушками для постельных кровавых удовольствий. Какое-то время им не приходилось прыгать из одной в кровати в другую, на определённый период они находили себе постоянную «любовь», а покровители давали им красивую жизнь.       Они не заключали контрактов, но это было подобие делового соглашения. В основе — товарно-денежные отношения; кровь в обмен на материальное благополучие. Ходили слухи, что иногда вампиры обмениваются своими игрушками. Специфический круговорот.       Признавать правоту Гилмора не хотелось, но всё-таки в его словах было рациональное зерно. Фейри создали себе сомнительную репутацию и ничего не делали, чтобы вернуть былую славу и честное имя.       Приехав немногим ранее обозначенного в приглашении времени, Эведит уже двадцать минут не мог заставить себя выйти из машины, вместо этого сидел и гипнотизировал взглядом вывеску, надеясь, что отсутствие пунктуальности сыграет ему на руку, и тот, кто назначил сегодняшнюю встречу, уйдёт, не дождавшись. Отправитель не посчитал нужным — назвать своё имя, потому Эведиту предстояло свидание вслепую, что нисколько не воодушевляло, а вот сомнений порождало сотни и тысячи.       Одно он знал наверняка — на встречу его пригласил не Гилмор. Это ощущалось на подсознательном уровне, а Эведит доверял своей интуиции.       Полученные цветы не оставляли простора фантазии. Принадлежность дарителя к вампирам была очевидна. Эведиту осознание этого не льстило. Он по-прежнему относился к ним с подозрением, считая их источником многочисленных проблем, а потому хотел бы свести количество контактов с представителями их кланов к минимуму. Основной причиной тому служила, так называемая память крови, о которой неоднократно говорили учителя в школе, на уроках биологии. Для жителей Сильвервайлда вампиры с давних пор стали врагами, и то, что их главенство, в конце концов, было признано, ничего толком не изменило.       Отличительная особенность потомков носителей гена серебряной крови.       Так уж сложилось.       Ладонь сжалась в кулак, ногти вонзились в кожу, причиняя лёгкую боль.       Иди, шепнуло подсознание.       И Эведит, сделав ещё несколько глубоких вдохов, сопровождаемых протяжными выдохами, выбрался из машины.       Швейцар услужливо распахнул перед ним дверь.       Стоило показаться в холле, как сразу же подскочил управляющий, предлагающий пройти вместе с ним в отдельный кабинет. Эведит рассчитывал на ужин в общем зале. Перспективы провести вечер с незнакомым вампиром тет-а-тет были не слишком радужными. Этот штрих, добавленный к общей картине, наталкивал на определённые подозрения. Тем не менее, назад пути не было.       Первым делом в глаза бросалось обилие алого цвета в оформлении кабинета. От него кружилась голова. Сладкий запах каких-то ароматических свечей головокружение усиливал. Эведиту он казался не только сладким, но и липким, прилипающим к коже. Он успел пропитаться этим ароматом за считанные доли секунды, и уже сейчас ему отчаянно хотелось вымыться.       Управляющий в кабинет заходить не стал. Тот, кто там находился, жаждал увидеть Эведита в одиночестве, обслуживающий персонал только мешался под ногами.       — Прошу прощения за опоздание, — произнёс Эведит, проходя в кабинет.       Он хотел сказать что-то ещё, но все слова, крутившиеся на кончике языка, испарились. Эведит замер на месте, не имея возможности пошевелиться.       Страх. Липкий, противный страх, препарирующий и проникающий под кожу, накрыл с головой, парализовал и утянул за собой в тёмную ледяную пучину.       Туда, откуда ещё никто не возвращался.       На тонких губах появилась ироничная улыбка. Синие глаза посмотрели с интересом.       — Когда я заинтересован в ком-то или в чём-то, несколько минут ожидания не имеют значения. Вас я готов был ждать до утра, не жалея о потраченном времени. Не стойте на пороге, мистер Риггз. В ногах правды нет, к тому же, мне куда сильнее импонирует мысль о дружеской беседе, проходящей в непринуждённой атмосфере. Судя по первому впечатлению, вы напряжены и изумлены. Мне бы не хотелось, чтобы это напряжение продолжало висеть над нами, как Дамоклов меч. Пожалуйста, присядьте и по возможности расслабьтесь. Хотите чего-нибудь выпить?       — Благодарю за предложение, — слова давались Эведиту с трудом.       Вырвавшись из хватких когтей оцепенения, он подошёл ближе к столу и сел напротив собеседника. Исполнить его желание о лёгкой, непринуждённой и дружеской беседе было сложнее.       От слов о расслаблении он напрягался ещё сильнее.       Немногие поспорили бы с ним, что причины такого поведения нельзя назвать вескими.       — Так гораздо лучше, — заметил мужчина. — И всё же...       — Что?       — Выпьете чего-нибудь?       — Нет, спасибо. Я не любитель алкоголя.       — Жаль, здесь весьма достойная винная карта, но настаивать не буду.       — Не хотелось бы показаться излишне любопытным, но в разы сильнее еды меня занимает вопрос, ради чего вы пригласили меня на встречу.       — Быть может, мне просто интересно поговорить с умным и разносторонне развитым собеседником?       — Не думаю, что у вас есть в них недостаток.       — Недостатка нет, но и разбрасываться новыми кадрами — неблагоразумно. Вы мне нравитесь, мистер Риггз. В этом всё дело. Мне нравится ваша точка зрения на некоторые аспекты жизни, остроумные заявления, некоторые роли. Мне хочется узнать, действительно ли вы такой в жизни, или это всего лишь грамотное продвижение, и реклама, как всегда, приукрасила действительность.       — Роли? Неужели вы смотрите подобные фильмы?       — Ничто из развлечений не чуждо членам Совета. Мы вполне можем смотреть на досуге фильмы, играть в теннис или заниматься фехтованием. У каждого свои увлечения, но они не такие уж уникальные. Одни мои знакомые коллекционируют фигурки кошек, другие — пустые винные бутылки, третьи и вовсе препарируют на досуге лягушек. Любовь к кинематографу — не самое странное из увлечений, верно?       — Полагаю, что да.       — Вот видите. Потому нет ничего удивительного в моей осведомлённости. Это наша первая встреча, но, думаю, бессмысленно задавать вопрос о том, известно ли вам моё имя. Не так ли?       — Лиддел Ван Хайден, — произнёс Эведит. — Да, конечно, я знаю, как вас зовут. Вряд ли в Бладэнфорсе, да и за его пределами, найдётся существо, которое этого не знает.       Эведит протянул руку к бокалу с водой.       Во рту давно пересохло, язык напоминал кусок пенопласта, каждое слово давалось с трудом, а в мыслях без остановки проносилось одно и то же. Лучше бы отправителем презента оказался Гилмор. В случае с ним хотя бы наполовину было понятно, чего можно ожидать. Вторую половину — прочитать самостоятельно, как только подвернётся удобный случай.       Лиддел Ван Хайден, на первый взгляд, выглядел доброжелательно, но Эведит знал, что это обманчивое впечатление. Он был овеян аурой жестокости и жёсткости. От него не просто пахло, а разило ими за три километра. Он подавлял, сам того не замечая, а, может, замечая и наслаждаясь произведённым впечатлением.       Эведит на подсознательном уровне чувствовал в нём врага. На шее мелко подрагивала жилка, в горле стоял ком.       Лиддел отмечал малейшие перемены, происходившие в настроении Эведита. Потому его губы то и дело изгибались в подобии улыбки. Его это напряжение и этот страх забавляли.       — Верно. Но вы можете называть меня по имени.       — Так запросто?       — Почему бы и нет?       — Может, из-за вашего положения в Совете? — предположил Эведит, выпив почти половину бокала в несколько глотков.       — Сегодня оно не имеет значения.       — Правда?       — Да. Как я и говорил, мне нравится идея дружеской беседы. А для друзей вполне приемлемо обращение по именам.       — Это странно, — произнёс Эведит, отважившись посмотреть Лидделу в глаза.       — Не вижу ничего необычного в своём предложении, но, если хотите, считайте это предложение сумасбродством. Я хочу слышать обращение, лишённое официальности, только и всего. Лучше скажите, вам понравились цветы?       — Да.       — Нет.       — Почему нет? Красота же.       — Потому что вы лжёте, — заметил Лиддел.       — С чего вы взяли?       — Чтобы уличить кого-то во лжи, достаточно быть внимательным к собеседнику, а не витать в облаках. Вы дали ответ слишком быстро, и это больше походило на желание отделаться отговоркой, чем на искреннее восхищение. Выходит, всё-таки не понравились? Жаль. Они были доставлены прямиком из Редчестера. Это...       — Город, известный своими цветами, — сказал Эведит. — Точнее, их многообразием, начиная от самых распространённых, заканчивая редчайшими видами, которые в других городах достать практически нереально. И розы «Королева ночи», растущие там, особенно прекрасны. Их цвет более насыщенный, а аромат сильнее и ярче, чем у роз того же сорта, выросших в других городах. Потому ценность их возрастает в разы, а транспортировка проводится с особой осторожностью, чтобы аромат оставался таким же насыщенным, как и в момент, когда розу срезают с куста.       — Прекрасно, — произнёс Лиддел.       — Что именно?       — И ваши познания о цветах, и голос, который поведал мне историю о ценности данного сорта роз. Знаете, как они появились?       — Нет, — покачал головой Эведит. — Они какие-то особенные? И почему именно «Королева ночи»?       — Вам действительно интересно?       — В противном случае, я бы не стал спрашивать.       — Эведит, вы всегда настолько прямолинейны?       — Не мне судить. Сложно разглагольствовать о собственных достоинствах и недостатках, — произнёс Эведит. — Но на моём пути встречались те, кто говорил, что мне недостаёт манер. Возможно, к прямолинейности это тоже относится. В обществе ведь принято лицемерить, а мне это не слишком нравится.       Лиддел понимающе хмыкнул.       В его глазах мерцали алые блики.       Единственное, о чём Эведит мог думать, глядя на своего визави — это опасность, подбиравшаяся всё ближе и ближе. Она буквально стояла за спиной и дышала в затылок, готовая в любой момент свернуть Эведиту шею.       — Вернёмся к нашим розам, — предложил Лиддел; он не нуждался в согласии и одобрении со стороны, это было не столько предложение, сколько стремление поставить перед фактом, гласящем, что теперь они обсуждают цветы, а не что-то другое. — Она действительно особенная по ряду причин. Хотя бы потому, что напрямую связана с историей рода Ван Хайденов. Вампиры всегда любили розы, вот только цветы не всегда отвечали им взаимностью, начиная увядать на глазах, стоило только прикоснуться к лепесткам. Благородные существа, благородные цветы. Казалось бы, они созданы друг для друга. Но розы осыпались прахом в наших руках до тех пор, пока одна прекрасная леди, из числа наших далёких предков не нашла способ приручить эти создания. Девушку звали Квин Ван Хайден, собственно, потому и сорт носит название «Королева ночи».       — А что за способ? — спросил Эведит.       — Она поила их своей кровью.       — Кровожадные цветы? Что-то новенькое, — усмехнулся Эведит. — Сколько должно быть крови, чтобы напоить большое количество растений? Мне сложно представить нечто подобное.       — Они не кровожадны. Они не становятся зависимыми от крови, а для установления своего рода связи нужно совсем немного, — произнёс Лиддел. — Буквально две-три капли, растворённые в воде. Этого хватит на множество растений. «Королева ночи» — результат своеобразной селекции. Когда-то она была обычной белой розой, а красной стала лишь после того, как попробовала кровь вампира. С тех пор она не увядала от контакта с детьми ночи, и лепестки её не рассыпались в пыль от прикосновения — на них появлялась тёмная кайма, и именно она отличает «Королеву ночи» от множества других сортов красных роз, делая её поистине уникальной.       — Цветок Ван Хайденов востребован и у представителей других кланов.       — Неприглядная сторона популярности, побочный эффект моды. Мода и популярность идут рука об руку. То, что модно, становится популярным, а, значит, получит широкое распространение, и неизбежно будет копироваться. Так же и с этими розами. Но в Редчестере цветы действительно лучшие из лучших. Возможно, потому, что именно там жила Квин. Именно там располагалась некогда основная резиденция Ван Хайденов. В Бладэнфорс мы перебрались много позднее, но он оказался довольно гостеприимен и принял нас. Потому мы решили задержаться.       — На несколько веков.       — Именно так. Мне здесь нравится, хотя, признаюсь, иногда я скучаю по Редчестеру. Но никто не мешает периодически возвращаться туда и прогуливаться по родовому поместью.       Лиддел упёрся локтем в подлокотник, чуть склонил голову и пристально посмотрел на Эведита. Покрутил в пальцах бокал, сделал небольшой глоток.       Эведит так и не притронулся к порядком остывшей еде. У него от мысли о необходимости пребывания на одной территории всё внутри скручивалось в узел. Какой уж тут аппетит? Но осознание, что всё было заказано и подано заранее, до того, как он пришёл на встречу, уже говорило о многом. Например, о том, что его мнение никто не учитывал и учитывать не собирался. Будь он голоден, пришлось бы ужинать тем, что подали. Тем, что выбрал сам Лиддел, на своё усмотрение и на свой вкус. Официанты сюда всё равно не заглядывали, заказать что-то другое было некому.       — Хотели бы составить мне компанию?       — Я?       Вопрос получился неуместным, Эведит сам понимал, что сказал глупость, но слова собеседника застали врасплох. Они не намекали — открытым текстом говорили, что скрывается под невинным, на первый взгляд, высказыванием.       — Разумеется, Эведит. Кроме вас здесь нет никого, кому я мог бы адресовать этот вопрос, — произнёс Лиддел.       — Зачем вам это?       — А у вас и, правда, несколько нестандартная реакция на определённые жесты и предложения.       — Они ставят меня в тупик и заставляют без перерыва размышлять, что послужило поводом для подобного отношения, — Эведит допил воду и едва не пронёс бокал мимо стола, успев исправить положение в самый последний момент. — Конечно, приятнее верить в безвозмездные подарки со стороны судьбы, но... Такие суждения позволительны в детстве и ранней юности. Вырастая, все понимают, что даром ничего не даётся, любой подарок рано или поздно приходится оплачивать. И я сильно сомневаюсь, что вы увидели во мне родственную душу, увлечённую ботаникой, а потому решили провести экскурсию по саду, оставшемуся со времён дамы-селекционера, приручившей розы.       — С годами традиции не меняются, — заметил Лиддел, тоже осушив бокал и поставив его на стол. — Страсть, которую мы прежде питали к прекрасным и редким цветам, никуда не делась, скорее, стала сильнее. И, когда появляются особо примечательные экземпляры, пройти мимо них невозможно. Ими обязательно захочется обладать.       — Что вы хотите этим сказать?       — Именно то, о чём вы подумали, Эведит. Небольшое иносказание, спонтанная аллегория, но смысл сравнения угадывается и с лёгкостью читается между строк.       — То есть...       — Не секрет, что кровь фейри имеет ряд вкусовых особенностей, что делает её наиболее привлекательной и выделяет на фоне других видов, а потому желающих попробовать её не так уж мало. Как не секрет и то, что многие фейри охотно этим пользуются, давая вампирам пить себя в обмен на определённые материальные блага. Я не исключение из правил, мне тоже нравится вкус этой крови.       — А ваша супруга...       — Надо же. Кого-то ещё смущает такой незначительный факт?       — Его сложно назвать незначительным.       — Сущий пустяк, — отрезал Лиддел.       — Вы не Истинные?       — Вы тоже верите в эту чушь, Эведит?       — Чтобы упоминать что-то, не обязательно истово в это верить. Когда мне было десять лет, о теории идеальных пар орали из каждого утюга, а я не страдаю провалами в памяти.       — Эта теория — одна большая ошибка, долгие годы считавшаяся лишь красивой легендой, в реальность которой слепо верили многие существа. Верили так ретиво, что решили найти ей научное подтверждение. Ошибка, на исследование которой были впустую потрачены время и средства, а в итоге всё обернулось крахом. Никакой пользы — сплошное разочарование и разбитые мечты. В наше время упоминают эту теорию редко и больше ради шутки, но не всерьёз. В существование идеалов верит не так много существ, разве что последние романтики, а их количество значительно уступает прагматикам.       — Я бы поспорил относительно частоты и цели упоминаний, но не стану. Просто скажу, что и в наше время есть существа, мечтающие оказаться чьей-то истинной парой — для них поиск равен смыслу жизни, но я, пожалуй, отношусь к числу скептиков.       — Тогда, несомненно, понимаете, насколько утопично общество, целиком состоящее из идеальных партнёров.       — Да.       — Вы вообще всё прекрасно понимаете, — произнёс Лиддел. — И мне это импонирует. Знаете, почему я выбрал именно вас?       — Нет.       — Впервые вы появились на экране полтора года назад, привлекли внимание и почему-то продолжали удерживать его, несмотря на то, что сначала показались мне очередным неинтересным экземпляром. Однако всё это время я наблюдал за вами и остался доволен. Давно известно, что фейри — создания довольно легкомысленные и порочные. Обнаружить среди них настоящий бриллиант — сложная задача, но, кажется, в вашем лице я нашёл его. Ваша чистота одна из самых больших ценностей, которые может быть у фейри. Чистота, которую я хочу получить любыми способами.       — То есть...       — Я предлагаю вам стать моим официальным любовником.       — Если говорить точнее, то не просто любовником, а бладилавером. Вам нужен не только секс, но и моя кровь.       — Именно так. Я не требую моментального ответа и готов дать определённое время на размышления.       — Нет.       — К чему относится этот ответ?       — Нет. Мне не нужно время на раздумья. Нет. Это мой ответ, который я даю прямо сейчас, — спокойно сказал Эведит.       Лиддел посмотрел на него со снисхождением и очередной полуулыбкой, расшифровать смысл которой можно было сотней разнообразных способов, так и не узнав, какой из вариантов правильный.       — Эведит.       — Что?       — Если мне не изменяет память, а она этого не делает, то мы всё ещё в Бладэнфорсе. Моя фамилия всё ещё Ван Хайден. И я по-прежнему глава Совета. В Бладэнфорсе не отказывают ни членам этой семьи, ни любым другим членам Совета.       — В таком случае, считайте, что в вашей жизни наступил переломный момент. Вам только что впервые отказали, — произнёс Эведит, резко отодвигая стул и поднимаясь на ноги. — До свидания, мистер Ван Хайден.       Он шёл по коридору, подгоняемый мыслями о том, что покинуть ресторан ему не позволят. Схватят на выходе, заставят вернуться обратно и насильно выбьют согласие.       Он боялся, но этого не произошло.       Однако внутренняя дрожь, присущая моментам, подобным этому, колотила в разы сильнее обычного. И Эведит знал, что даже закрытая дверь не избавит его от страхов, идущих следом и наступающих на пятки.       Они его догоняли, они становились частью его сознания. Они обещали никогда с ним не расставаться.       Их голоса звучали по-разному, но все они неизменно складывались в одни и те же фразы:       Беги отсюда, парень. Беги, пока не поздно.       На пассажирском сидении лежала тонкая папка с отчётом, зачитанная за последние два часа до дыр, и смятый бумажный стаканчик из-под кофе.       Эведит оставил машину на стоянке и вскоре уже пересекал холл отеля, в котором, если верить отчёту, предоставленному частным детективом, остановился мистер Фол.       Уехав из Бладэнфорса, Пэмбертон размышлял о жизни, думал, что делать дальше, как вывести отношения с лучшим другом, стремительно попавшим в категорию врагов, из глубокого кризиса, писал длинную речь с извинениями, и делал всё, что принято делать в случаях, подобных этому...       На самом деле, нет.       Извиняться он не собирался, переложив данную обязанность на плечи Эведита, как и размышления о преодолении неразрешимых противоречий. Так уж исторически сложилось. В этом скандале, как и во всех остальных, Пэм считал пострадавшей стороной себя, потому занимался активной восстанавливающей терапией, и для этих целей выбрал город свободы, больших денег и таких же трат, дорогих отелей и сказочно красивых казино — Плэйграунд.       Всего-то полтора-два часа езды от Бладэнфорса.       Тот, у кого в кармане есть деньги — король Плэйграунда.       У Пэмбертона они были. То, что не его, а чужие — незначительная мелочь, на которую так просто закрыть глаза. После чего продолжить тратить с удвоенным рвением.       Надолго задерживаться здесь Эведит не собирался. Ему хотелось посмотреть бывшему другу в глаза и попрощаться навсегда. Теперь — точно. Без оглядки на годы дружбы. Воспоминания о детстве и юности, проведённых в Сильвервайлде, не теряли ценности.       Он возвращался к ним, думал о моментах счастья, совместных прогулках по холмам и поиске легендарных цветов, первой сигарете, раскуренной на двоих рядом с теми же холмами, о первой бутылке распитого алкоголя и приторном послевкусии, оставшемся во рту — Пэм утащил у родителей начатый ликёр.       О стрекозах, пойманных в плен ладоней. Оба нашёптывали насекомым свои желания, а потом отпускали в небо, надеясь, что однажды мечты исполнятся.       О том, как они вместе заходили в поезд, в последний раз глядя на Сильвервайлд. А потом долго стояли у окна, боясь отлипнуть от него. По щекам у обоих катились слёзы. Одновременно посмотрев друг на друга, они заметили это и вновь отвернулись. Одна ладонь скользнула по стеклу, приближаясь к другой, накрыла её и несильно сжала.       — Прорвёмся, братишка?       — Прорвёмся.       О том, как Пэм, стоя у распахнутого настежь окна в дешёвом хостеле, кричал поздней ночью: «Держись, Бладэнфорс! Мы приехали тебя покорять!». Пэмбертон снова был пьян, и Эведит всё старался оттащить его от окна, но терпел поражение. Пэм слишком сильно цеплялся за подоконник и не желал отлипать от него. Как на него со словами «Заткнись и дай людям выспаться, покоритель» вылили ведро воды, попутно намочив и Эведита, высунувшегося некстати в окно. И они, сидя там, на полу, хохотали до колик. Мокрые, растрёпанные, почти нищие — запасы денег иссякали, а высокооплачиваемая работа мечты всё не желала находиться, — но счастливые, как дети, не знающие ни бед, ни проблем. Успокаивались, смотрели друг на друга и вновь начинали хохотать, ещё громче, чем прежде.       О получении Пэмбертоном первой эпизодической роли.       Он пришёл тогда посреди ночи, плюхнулся к Эведиту на кровать и, толкнув его в бок, возмущённо выдал:       — Эй, просыпайся! Как ты можешь спать в такой момент?!       — Какой момент?       — Твой друг получил первую роль.       — Где? Какую роль?       — Настоящую роль. В настоящем фильме!       Отмечать радостное событие было нечем. Они пили из фужеров бледно-жёлтый чай — дважды заваренный пакетик, до зарплаты Эведита надо ждать несколько дней, а денег уже нет — представляли, что это дорогое шампанское и фантазировали о том, как карьера Пэма пойдёт в гору семимильными шагами.       И много-много таких моментов.       Но больше всего Эведита царапала сцена из родного Сильвервайлда, где в глубине леса росло дерево, ничем не примечательное на первый взгляд, но ставшее местной достопримечательностью. На его коре многие пары вырезали лезвием ножа свои имена. Обводили надпись рамками-сердечками и верили, что эта любовь продлится вечно.       Эведит и Пэм, добравшись до места, забрались на верхушку дерева, где не было ещё ни одной надписи, и оставили свою. Никаких сердечек, а вместо слова «любовь» — обещание. «Друзья навеки».       Сейчас перед глазами Эведита вновь вставала эта надпись. Как будто много лет назад обещание процарапали на коже. Она зажила, но теперь раны открылись вновь и кровоточили. Он поскрёб ногтем по запястью, пребывая в состоянии задумчивости, ощутил слабую вспышку боли и приказал себе позабыть о сентиментальности.       Пэмбертон сам сказал, что их дружба осталась в прошлом.       Теперь есть желание перерезать глотку, а не подставить плечо.       Теперь они — враги.       Отпускай без сожаления.       Наблюдение за лестницей вскоре дало результат. Пэмбертон спускался вниз, на губах у него играла улыбка. С собой у него была небольшая кисть винограда. Он отщипывал по одной ягоде и тут же отправлял их в рот.       Эведит точно знал, что бывший друг направляется к банкомату. Пэмбертон не снимал всю сумму разом, предпочитая каждый вечер брать понемногу, но за время его отсутствия эти малые порции уже превратились в приличную сумму.       Сегодня его там ждал неприятный сюрприз.       Эведит заехал в банк сразу после получения отчёта от частного детектива. Колебался недолго — секунды две. После чего резко перекрыл деньгопровод, заблокировав карточку Пэмбертона.       — Что за чёрт?! — с недоумением выдал Пэмбертон, когда банкомат в очередной раз его послал, выдав сообщение о невозможности проведения операции.       Эведит, подойдя к нему на расстояние, равное приблизительно тридцати шагам, следил за происходящим без тайного превосходства или радости от удавшейся шалости. Радости как раз не было. Эведит думал о том, что Пэмбертон с момента переезда нисколько не повзрослел. Менялись цифры их возраста, должно было претерпевать изменения и мировоззрение, но Пэм продолжать и сейчас смотреть на всё глазами избалованного ребёнка, знающего, что рядом обязательно появится кто-то, способный исполнить его желания. Появится. Иначе быть не может.       — Лимит закончился, — произнёс Эведит.       Пэмбертон резко вскинулся, как будто его током дёрнуло, обернулся и посмотрел на Эведита, как на привидение.       — Ты? — спросил изумлённо.       — Как видишь. Думаю, глаза тебя не обманывают, хотя, поручиться на сто процентов не могу.       — Что ты здесь делаешь?       — Тот же вопрос хочу задать тебе.       — Я, кажется, всё подробно расписал в...       — Вот именно. Тебе кажется, — усмехнулся Эведит. — На самом деле, мы оба понимаем, что ты не собирался ничего обдумывать, а свалил сюда и начал с завидной регулярностью просаживать мои деньги на свои прихоти. Не подумай, что я тебя упрекаю в чём-то или пытаюсь ущемить в правах, но настало время разделить наши финансы. Мне есть, на что потратить средства, и, по секрету, эти траты не имеют ничего общего с обогащением казино Плэйграунда. Насколько я помню, тебя от меня тошнит, и должность личного помощника представляется тяжким трудом. Считай, что от этой обязанности я тебя тоже освобождаю. С этого дня ты уволен.       — Ты заблокировал карточку? — догадался Пэмбертон.       — Это единственный вывод, который ты сделал из сказанного мной?       — Ну ты и тварь.       — Ага. Омерзительная и гнусная.       — И как...       — Что?       — Как я, по-твоему, должен жить без средств?       — Сказать, что это не мои проблемы? — иронично поинтересовался Эведит. — Так вот. Это не мои проблемы. Ты взрослый мальчик, Пэм. И ты сам сможешь заработать себе на жизнь. Как ты будешь это делать, мне наплевать. Хоть на панель иди. Конечно, на первое время я дам тебе денег. Здесь вполне хватит на сегодняшнюю игру, оплату съёма квартиры на месяц, повседневные траты и прочие мелочи, без которых ты жизни не представляешь. Распоряжайся ими, как хочешь. Можешь поставить на карту всё. Можешь большую часть обменять на фишки, надеясь на благосклонность со стороны удачи, а остаток отложить, чтобы потом пойти и купить пистолет. Или ограбишь банк, или застрелишься в случае проигрыша. Нести ответственность за твою жизнь я не намерен.       Он протянул Пэмбертону конверт с деньгами.       Пэмбертон взял, выхватил практически. Достал деньги из конверта, пересчитал и презрительно усмехнулся.       — Вот, значит, во сколько ты оцениваешь нашу дружбу?       — Чего я никогда не делал, так это не мерил чувства деньгами.       — Раз такой благородный, мог бы накинуть пару сотен по доброте душевной.       — Посчитай, сколько ты слил в сортир своими проигрышами, и не наглей.       — Да пошёл ты со своими деньгами! — рявкнул Пэмбертон, швырнув купюры в лицо Эведиту. — Подавись ими, ублюдок.       Эведит изумлённо вскинул бровь, но отвечать на оскорбление не стал.       С безразличием он смотрел, как оседают на пол разноцветные бумажки, в последний раз заглянул в глаза Пэму и, прошептав одними губами последнее слово, быстро зашагал к выходу из отеля.       Так просто. Так легко. Так обречённо.       «Прощай».       Задерживаться в Плэйграунде надолго Эведит не собирался. Оказавшись в салоне автомобиля, он зацепился взглядом за пустой стаканчик и отчёт детектива. Руки сами собой потянулись к последнему.       Он рвал бумагу с ожесточением, вымещая на ней всю злость, накопившуюся в душе, всю ненависть и всё отчаяние, поглотившее его, подобно цунами.       Отпускай, не жалея.       Он отпустил.       И остался совсем один.       У него больше нет друзей. Сегодня он потерял близкое существо. Пэмбертон не умер, но... как будто именно это и произошло. Они умерли друг для друга.       Бладэнфорс встретил Эведита темнотой и своим по-настоящему зловещим небом с красноватым отливом. Хотелось поскорее оказаться дома, закрыться в квартире, отключить телефон и напиться до поросячьего визга. Напиться так, как он никогда себе не позволял. Да. Лучший вариант. Он сделает это, похоронив, помянет дружбу, а с завтрашнего дня начнёт новую жизнь.       Телефон зазвонил в тот миг, когда Эведит потянулся к дверной ручке и собирался скрыться в подъезде. Эведит полез в карман за телефоном, но почувствовал болезненный укол в шею. За ним ещё один. И ещё.       Проклятые комары.       Насекомые стали последним, о чём Эведит подумал прежде, чем в теле появилась слабость, глаза закрылись, а земля стремительно закружилась и ушла из-под ног.