Хэйт. И имя мне Ненависть

      — Ничего личного, парень. Но сегодня на сцену вместо тебя должен подняться я, — произнёс Эведит, глядя в зеркало и поднося к лицу маску. — В твоей жизни эта встреча большой роли не играет, а для меня она важна. Ты себе даже представить не можешь, насколько.       Ответа не последовало.       Парень, к которому Эведит обращался, в принципе, не мог ничего сказать, поскольку находился без сознания. Эведит постарался вывести его из игры с максимальной осторожностью и минимальными потерями. Никаких синяков, никаких открытых ран, никакой крови, лишь безобидное и приятное погружение в беспамятство часа так на полтора. Когда отведённое время подойдёт к концу, юноша придёт в себя и не вспомнит, что с ним случилось. Никаких страхов. Только красивые, воздушные, похожие на тонкое кружево ручной работы сны.       Одна из многочисленных методик Тайвина. Более чем ценный навык.       Эведит опустился в кресло и закинул ноги на низкий столик, покрутил в руках маску, то прилаживая её к лицу, то убирая. Сравнивал две картины. «До» и «после».       Несколько лет отсутствия не превратили его в кого-то другого. Внутренне — несомненно, а внешне — нет. Несмотря на то, что ныне он носил иную стрижку и повязку на глазу, несмотря на то, что стал выглядеть намного мужественнее, нежели прежде, несмотря на то, что шрамы больше не расчерчивали его кожу, он был узнаваем. Характерные черты лица, определённые жесты. Всего одна ошибка могла привести к катастрофе и раскрытию инкогнито.       Айвен Кроу из того самого сериала.       Детектив Нолан из того самого фильма.       Эведит Риггз, официально числившийся среди покойников уже два года как, а на деле получивший фальшивые документы и такую же фальшивую жизнь. Единственное, что в нём осталось настоящего — чувства.       Ненависть.       Ненависть, без которой он бы давно сломался, сложил руки и пошёл на дно.       Вопреки многочисленным заверениям со стороны добродушных миротворцев, она его не разрушала. Она помогла ему собрать себя по кусочкам, вновь стать личностью и продолжить жить. Она не позволила ему умереть. Она сделала его тем, кем он был сейчас. И он был ей бесконечно благодарен за столь весомый вклад.       Решение, принятое Эведитом в этот день, повышенным уровнем рационализма не отличалось. Родилось под влиянием момента и во многом отдавало мазохизмом, но Эведит не удержался. Ему захотелось заглянуть в глаза прошлому, и он использовал первую попавшуюся возможность.       Его вечер проходил не слишком продуктивно и не слишком интересно. Крепкие напитки в бокале, к которым он практически не прикасался, наблюдение за почтенной — и не очень — публикой, заглянувшей в этот вечер в «Город греха», очередная вереница фейри, нацеленных на поиск любовников. Хоть однодневок, хоть в долгосрочной перспективе. Многообразие лиц, ощущений и чувств. Водоворот, в котором невозможно не утонуть. Независимо от собственных желаний пару-тройку глотков этого странного коктейля обязательно придётся сделать — отгородиться от толпы, к сожалению, нереально.       Эведит сидел, покачивал в ладони стакан, гипнотизируя взглядом янтарную жидкость, и размышлял о том, как сделать пребывание в Бладэнфорсе продуктивным, при этом не забыв об осторожности и не срезавшись на ерунде.       Он пробыл здесь две недели. Не так много, но не так уж и мало.       Он знал, что рано или поздно сделает то, о чём мечтал, не позволив сомнениям удержать его от мести.       Тихая, спокойная жизнь манила и искушала. Наличие чистых документов, новой биографии и кристальной репутации делало его неуязвимым для государственной системы. За ним не тянулось преступление, ему бы не отказали в работе, как это случалось с большинством бывших заключённых. Ему бы не помешали исполнить давнюю мечту о юридическом образовании и адвокатской карьере.       У него, в конце концов, был Морис, готовый помочь и принять обратно, хоть в штат телохранителей, хоть в любовники, а, может, на обе вакантные должности разом. Обитание под одной крышей с главой Блэквуда обещало быть превосходным. Жизнь без проблем, как говорил Морис. Вообще. Без единой. Останься Эведит рядом с Морисом, перед ним открылись бы все двери.       Ничего не стоило — махнуть рукой и забыть о прошлом.       Но Эведит с каждым днём сильнее убеждался в том, что от мести не откажется. Он добровольно сломает себе жизнь во второй раз, но доведёт начатое когда-то до логического завершения.       Основная проблема заключалась в том, что он действительно не мог подойти к Лидделу на улице и повторно ударить его ножом. Это было бы эпатажно и рискованно, но до безумия глупо.       Пройти через испытания, чтобы снова оказаться за решёткой и гнить там до конца жизни? Оставьте подобные перспективы кому-нибудь другому.       Он должен быть хитрее.       Пусть придётся потратить больше времени, зато результат превзойдёт ожидания.       Это был третий после возвращения вечер, проведённый в данном заведении. Бармен периодически косился в сторону Эведита, предлагал подбавить виски, но натыкался взглядом на полный стакан, и уделял внимание другим посетителям, для которых это предложение было гораздо актуальнее. Эведиту пить не хотелось, но он нуждался в предлоге, чтобы задержаться здесь. Не ради атмосферы, само собой. Ради слухов и сплетен. Ради попыток выяснить, насколько близко он может подобраться к правящей в Бладэнфорсе семье. Ходили слухи, что Ван Хайдены здесь были частыми гостями, и Эведит хотел проверить правдивость услышанного, потому и приезжал сюда почти как на работу, а сегодня…       Сегодня визит для него работой и обернулся.       Это было рискованно и во многом неоправданно. Однако Эведит не устоял перед соблазном. Он хотел, глядя на того, кто разрушил его привычный мир, ощутить очередной прилив ненависти, вспомнить, ради чего сумел выжить и вернуться.       Один на один со своими прежними страхами.       Предвкушение было волнительным, и Эведит никак не мог определить исход спонтанно возникшего противостояния. То ли он оступится и полетит в пропасть, то ли сумеет выдержать испытание. Потратив на рассуждения целую вечность, он так и не нашёл единственный правильный ответ. Мог потратить ещё столько же или больше — результат обещал остаться прежним и не измениться ни на йоту.       В приглушённом свете, стоя перед зеркалом, Эведит примерял на себя ещё одну чужую жизнь и ещё один чужой образ.       Менял привычные и практичные вещи на нечто такое, что никогда бы не надел в былое время. Сейчас он облачался во всё это без восторга, но с интересом — застёгивал молнии на высоких сапогах, надевал маску, прикрывал часть лица волосами.       Последний взгляд в зеркало.       Последняя улыбка, адресованная самому себе.       А после хлопнет дверь, повернётся несколько раз ключ в замочной скважине, простучат по гладкому полу каблуки, и прошлое ворвётся в настоящее.       Дороги назад уже не будет.       Прижав к груди сумку со своими вещами, Эведит бежал к выходу, надеясь, что удача ему улыбнётся, и он успеет уйти незамеченным.       Удача от него отвернулась, как и всегда. Вначале использовала обманный манёвр, поманила, очаровала и бросила на произвол судьбы.       Выплывай, как хочешь.       Помощи ждать неоткуда и не от кого. Сам заварил кашу, самому и расхлёбывать. Знал ведь, на что шёл.       Пожалуй, давно следовало смириться с тем, что любой его план, связанный с именем правящей семьи Блалэнфорса, хоть спонтанный, хоть до мелочей продуманный, неизменно приводит к краху.       Он собирался проскочить мимо охранника, стоявшего на выходе, когда его схватили за руку и грубо потянули к себе.       — Твой вампир уже уехал? Может, развлечёмся немного, Джесси?       — Отвали, — бросил Эведит, сильнее сжимая в ладони сумку.       — Что-то ты сегодня не…       Договорить охранник не успел. Колено врезалось ему между ног, кулак встретился с челюстью, а Эведит вырвался из захвата и выскочил на улицу, не слишком-то впечатлившись долетевшим до его слуха словом «сука». Он столько раз слышал это обращение, что перестал удивляться и злиться, скорее, готов был признать, что подходит под данное определение. Он вытряхнул из сумки ключи от машины и, проклиная омерзительные каблуки, добрался до машины. Швырнул сумку со своими вещами на пассажирское сидение и резко сорвался с места, не желая задерживаться здесь ни на секунду. Всё, что можно было испортить, он уже основательно запорол. Оставалось надеяться, что больше такого не повторится, а его неизменная проблема не напомнит о своём существовании. Во всяком случае, до тех пор, пока не превратится из второго номера в первый.       До першения в горле хотелось курить, а ещё почему-то — напиться.       Проехав приличное расстояние и убедившись, что на хвосте никого нет, Эведит рванул молнию на сумке, доставая оттуда нормальные вещи, а не проститутский наряд, в котором пришлось убегать.       — Прости, Джесси. Но тебе придётся подыскивать новую одежду для своих плясок. С этим попрощайся — из него получится отличный костёр, — произнёс Эведит, обращаясь к парню из клуба, но прекрасно понимая, что тот его никогда не услышит.       Доехав до ближайшего магазина, Эведит купил себе бутылку виски.       Он знал, что утром будет болеть голова. А, может, и утра ждать не придётся — недомогание накроет сразу же, после первого глотка. Но сегодня ему было на это наплевать, как и на всё остальное, кроме своего дебюта в сфере грязных танцев, призванных разжигать в зрителе низменные инстинкты и отстёгивать денежки за удовлетворение желаний.       Новая профессия освоена едва ли не в совершенстве. Можно подвинуть и Джесси, и всех его коллег.       Первый глоток огнём прошёлся по горлу.       Второй дался намного легче.       Эведит, проигнорировав лифт, поднимался по лестнице, изредка прикладываясь к бутылке, и думал о промахах и проблемах, с коими столкнулся после возвращения. Немногочисленные, но…       Мало что в его жизни проходило без этого самого «но».       Его сегодняшнюю проблему можно было описать всего тремя словами — три составляющие части имени.       Дубль два.       Оказаться в этом городе, столкнуться с этим созданием ночи.       Гилмор Ван Хайден.       Персональное наказание, от которого нет спасения.       Эведит, оказавшись в квартире, швырнул в угол сумку с нарядом танцора, захлопнул дверь, запер её и, не включая свет, опустился на пол, всё ещё продолжая сжимать в руке наполовину опустевшую бутылку. Потёр переносицу, прижался затылком к двери.       Второй номер в списке тех, кого следует отправить на тот свет.       Действительно?       Ну да, конечно.       Эведит хохотнул.       Сам-то себе веришь? Конечно, нет.       Он был уверен, что в этот вечер столкнётся лицом к лицу с Лидделом. Ради спонтанного свидания с ним старался, а вместо этого снова оказался рядом с Гилмором и в первый момент замер в нерешительности посреди сцены, не зная, как поступить и как выкрутиться из сложившейся ситуации.       Гилмор смотрел на него в упор, и маска не спасала положение. Её будто не было вовсе.       За несколько лет Гилмор почти не изменился.       Эведит видел его на экранах, фотографии мелькали в новостных лентах, как-то даже опубликовали сообщение о серьёзном романе, который вполне может перерасти в брачный союз, но дальше статьи это так и не пошло. Ни помолвки, ни свадьбы, ни отношений.       Он почти привык к этому образу и был уверен, что при личной встрече, если ей суждено состояться, останется спокойным. Равнодушным даже. Его надеждам не суждено было оправдаться.       Гилмор улыбнулся ему, склонил голову, окинул изучающим взглядом.       — Я прежде никогда тебя не видел, — произнёс.       И Эведит почувствовал, как ледяная ладонь пережимает горло, а всё внутри скручивает спазмом.       По идее, должно было отпустить сразу, как только он понял, что остался неузнанным, но стало ещё хуже, чем прежде.       Нужно было сбежать, как можно скорее. Нужно.       Он знал это. Он думал об этом, но всё равно сделал шаг вперёд.       — И о чём только думает администрация данного заведения? — продолжил Гилмор. — Явно не о своей репутации. А ещё говорят, что желание клиента — закон. Я хотел встретить здесь Джесси. Не встретил. Вместо него мне подсунули какого-то зелёного новичка, которого можно выпускать на сцену только ради того, чтобы он её вымыл, но никак не ради танцев.       — А что Джесси? Почему именно он? — спросил Эведит, преодолев дурацкую робость, навалившуюся и не желавшую отпускать. — Какой-то особенный?       — Танцует красиво, — признался Гилмор. — И кровь у него чистая. Моментами вкусная, если не задирать планку на недосягаемую высоту. Ты вообще на что-то способен? Устроишь мне шоу, или так и будем до утра разговаривать на отвлечённые темы? Я вроде не за это деньги плачу. Поговорить мне есть с кем. Я ещё не дошёл до отчаяния, когда единственными, кто готов выслушать, остаются шлюхи.       Глупая, до безумия глупая затея.       Не менее нелепая реализация задуманного.       Эведит понял это только тогда. Он не умел танцевать, не обладал необходимыми навыками.       Единственный вид танцев, освоенный им, входил в категорию опасных умений и не был предназначен для развлечения публики. Танец с оружием, страстные объятия с верной подругой — катаной, музыкальное сопровождение — свист стали, рассекающей воздух, визуальные эффекты — капли крови, стекающие по блестящему металлу и по коже, если удар вышел не слишком удачным и не слишком точным.       Когда речь заходила об эротических танцах, у Эведита уж точно запланированной программы не было. Так близко к шесту он находился впервые.       Не профессионал.       Не любитель.       — В этом есть что-то занятное, — произнёс Гилмор. — Невинность тоже способна заводить, но ты хотя бы сделай видимость, что умеешь шевелиться, а потом позволь к тебе прикоснуться и подставь шею. Сделай то немногое, что от тебя требуется. Выполни работу.       Эведит смотрел на шест, как на восьмое чудо света. Он не представлял, что нужно делать.       Он не имел возможности сделать то единственное, чего от него хотели.       Не знал, как выполнить эту работу.       Можно было попробовать воскресить в памяти пару совместных вылазок с Пэмбертоном, когда Фолу захотелось посмотреть на искусство эротического танца. Идти в одиночестве Пэм категорически отказывался, а потому потянул Эведита за собой, и они вместе перешагнули порог какого-то, не слишком пафосного заведения. Тот клуб рядом с «Городом греха» не стоял, да и танцоры там были не экстра-класса. Однако какие-то основы их движений Эведит мог вспомнить, примерить к нынешней ситуации и попытаться исправить плачевное положение.       Гилмор с трудом сдерживал смех, его сложившаяся ситуация забавляла. Особенно — поведение того, кто должен был быть воплощением порока и соблазна. И именно осознание этого заставило Эведита пойти на решительный шаг. Он не мог ничего сделать с шестом, но мог — с Гилмором, при его активном участии.       Кажется, в помещении звучала музыка. Кажется, она была красивой, но в данный момент она Эведита раздражала самим фактом своего существования, постольку поскольку. Так было на первых порах, а потом он перестал её замечать. В ушах шумела кровь. Он потерял связь с окружающим миром, отгородился от него высокой стеной. Дошёл до самого края сцены, присел на него и плавно спустился на пол.       Одежда танцоров не отличалась удобством. Но этого от неё никто и не требовал. Она должна была демонстрировать товар лицом, и со своей задачей она отлично справлялась.       Эведит медленно продвигался вперёд, не боясь запнуться и упасть. Каблуки стучали по полу, лакированная куртка прилипала к спине, маска служила единственной преградой на пути узнавания, и это добавляло масла в огонь, заставляло чувствовать себя бродящим по самому краю.       Безбашенно, безрассудно и очень волнительно.       Лёгкие перья, украшавшие маску, самыми кончиками задевали кожу.       Эведит шумно выдохнул.       — Боишься меня? — спросил Гилмор.       — Нет, — Эведит покачал головой, подходя совсем близко и замирая напротив.       — Тогда почему ведёшь себя так?       — Пытаюсь тебя запутать, — произнёс Эведит.       Подобрался вплотную к дивану, на котором вольготно расположился Гилмор.       Поставил ногу на диван, прямо между разведённых бёдер. Острый каблук прошёлся по обивке, оказался в опасной близости от ширинки, и неизвестно, что он может сделать. То ли провести игриво, поддразнивая и наталкивая на не самые целомудренные мысли, то ли ударить со всей силы, и тогда речь уже пойдёт не о наслаждении, а о безумной боли.       Колено, обтянутое лакированным материалом, оказалось на уровне глаз. Гилмор скользнул по нему взглядом. Да и не только по нему. Он вообще весь предложенный товар разглядывал с интересом. Кажется, остался доволен.       Ладонь, скрытая кожаной митенкой, подцепила подбородок, заставив посмотреть вверх.       Гилмор, не ожидавший подобного обращения, посмотрел изумлённо.       — Правило, — отчеканил ледяным тоном. — Без рук.       — Что?       — Джесси не прикасается ко мне до тех пор, пока я не разрешу ему это сделать, — пояснил Гилмор. — У тебя действительно первый выход, и ты на фоне стресса позабыл основные правила этого клуба? Если да, то скажи, какого чёрта тебя отправили ко мне? Они же знают, чего я хочу. И ты, уж прости, в эту схему не вписываешься.       — Почему?       — Что именно? Почему не вписываешься?       — Почему ты думаешь, что я всё забыл?       — Правило распространяется не только на Джесси — оно одинаково для всех сотрудников клуба, работающих в привате. Они держатся на расстоянии и никогда не подходят, пока их не позовут. В первую очередь, они танцуют. Иногда только этим всё и ограничивается, а дополнительных услуг от них не требуют. Ты только что нарушил два правила. Распустил руки и подошёл первым, без приглашения.       — Мне можно, — усмехнулся Эведит. — Я же не какой-то там заурядный танцор.       — А кто тогда, позволь спросить?       Эведит отпустил его подбородок, не упустив возможности провести ладонью по шее, прихватил воротник рубашки, потянув за него. Наклонился близко-близко и выдохнул без показного эротизма, но с невероятной уверенностью:       — Твоя фантазия. И твоя ожившая мечта.       Едва заметные алые блики в глазах завораживали и гипнотизировали. Они привлекали к себе.       Эведит погладил Гилмора по щеке. Улыбнулся со скрытым превосходством, словно не сомневался в правдивости слов об ожившей мечте и фантазии.       — Я бы применил иную формулировку.       — И какую?       — Наглая самоуверенная блядь. Ещё одна в бесконечном списке подобных экземпляров, встреченных мною в разные годы, — произнёс Гилмор, в точности с теми же интонациями, что и несколько лет назад.       Эведит не скривился от данного обращения и не стал играть в оскорблённую невинность.       Он лишь улыбнулся уголком рта, схватил со стола бокал и выплеснул его содержимое на себя.       Капли побежали по коже, и от этого почему-то сразу стало легче.       Как будто так и надо. Как будто только они могли унять жар, до этого момента испепелявший Эведита изнутри.       Ещё одна копия одной из прошлых встреч. Ещё одно совпадение, о котором помнил он. Помнил ли Гилмор? Тот ещё вопрос.       — Да. Она и есть. Скажешь, не нравится?       Ответ ему не требовался. Он сам всё прекрасно видел. Сам всё понимал.       Каблук проехался по обивке, царапая её, но Эведит не придал этому значения.       Мгновение, взгляд глаза в глаза, и он больше не нависал над Гилмором. Тот потянул его ближе, пытаясь усадить к себе на колени, и Эведит поддался на безмолвную просьбу-приказ. Перья касались кожи, и эта лёгкая щекотка стала последней каплей. Прошлась лёгкой волной не по коже — по обнажённым нервам, сердце застучало чуть чаще, дыхание немного сбилось. Оно больше не было размеренным и спокойным.       Сможешь ли ты почувствовать то, что чувствую я? Сможешь ли разделить со мной эту сумасшедшую лихорадку?       Гилмор это тоже заметил, улыбнулся торжествующе, словно подводил черту.       Я же говорил, что неотразим.       И Эведит готов был подтвердить, что, да, несомненно. Неотразим. Невыносимо хорош собой, идеален. Совершенен. От начала и до конца.       Эведит и прежде замечал за собой подобное, но тогда вряд ли мог найти логичное объяснение своим поступкам и ощущениям. Они казались ему странными. Они и были странными, не слишком похожими на обычное поведение. Если так действовала истинность, то Эведит мог с уверенностью сказать, что ненавидит её до потери пульса. А вместе с тем, что благодарен ей за остроту эмоций. Они были именно острыми, как только что распечатанное лезвие, вспарывающее кожу. Тонкая блестящая пластинка, окрашенная багровыми разводами. Идеальное сочетание серебряного и красного цветов.       Эведит не удержался.       И первым Гилмора поцеловал, нарушая ещё одно правило. А, может, напротив, выводя новую закономерность. В их прошлый раз он тоже целовал первым.       Резко перешёл от сублимации к реальным действиям.       Эведит как-то слышал, что танец является вертикальным то ли отражением, то ли воплощением горизонтальных желаний. Их пляска получалась своеобразной, если где-то они и собирались танцевать, то исключительно в общей постели, проигнорировав промежуточный этап, который обычно был у Гилмора с поверхностно знакомым Эведиту Джесси.       Один раз. Один лишь только раз. Не больше. Но он подумает об этом завтра, а сегодня…       В бездну танцы и показное целомудрие.       В бездну многочисленные сомнения.       В ушах звучали слова, сказанные Гилмором в беседке. Те самые, о котятах, тычущихся вслепую, куда придётся, и Эведит неизменно осаживал себя, избавляясь от горячности, порывистости и чрезмерной жадности, когда речь заходила о прикосновениях.       Стоять на коленях, упираясь ими в обивку дивана, было неудобно. Он так и норовил всё время соскользнуть на пол, и только объятия Гилмора, сцепившего руки за его спиной в замок, не позволяли некрасиво упасть, приложившись о стеклянный столик и усеяв пространство вокруг многочисленными осколками.       Гилмора необходимость постоянно удерживать случайного любовника, вместо того, чтобы наслаждаться поцелуем, вероятно, тоже раздражала. Он коротко выругался, сильнее прижимая Эведита к себе и вскоре укладывая на диван.       Ладонь оперлась на сидение, вторая перехватила подбородок, не позволяя отвернуться, фиксируя его на месте.       — Ещё одно правило, — произнёс Гилмор, проводя пальцем по припухшей нижней губе, слегка оттягивая её вниз, обнажая не совсем ровный ряд зубов с едва различимыми клыками.       — Какое теперь?       — Сотрудники клуба никогда не целуют первыми. Ты нарушил целых три пункта, а это значит, что тебя можно выгнать отсюда с позором.       — Пойдёшь докладывать администратору, какой беспредел здесь творится?       — Нет.       — Почему?       — Ты же моя ожившая мечта, — заметил Гилмор немного насмешливо. — Интересно узнать, что она собой представляет. Я и сам не знаю, о чём мечтаю. А ты, оказывается, являешься воплощением неизвестности. Это интригует. Я мог бы послать тебя в бездну с подобными заявлениями, но… Знаешь, в тебе что-то есть. Ты похож на розу. Тёмно-красную, с траурной чёрной каймой на лепестках.       — «Королева ночи», — усмехнулся Эведит.       — «Королева ночи», — подтвердил Гилмор. — В данном случае, скорее, король. Для меня этот цветок многое значит. Ты и, правда, во многом на неё похож. И шипы есть у обоих. Только она защищается, а ты нападаешь первым. Не жертва. Хищник. Не по собственному желанию. Поневоле. Тебя таким сделали. Это не твоё. Когда ты причиняешь боль, тебе самому больно не меньше.       Да. А знаешь, кто это сделал? Твой отец. И не только он.       — Откуда ты…       — Знаю. И всё. Чувствую, наверное. Судя по тому, как сейчас ты смотришь, убивая взглядом, я попал в точку.       Ладонь уже давно не удерживала Эведита за подбородок, но он не отворачивался, продолжая смотреть с вызовом и стараясь не реагировать на слова, продирающие до кости, а не поверхностно царапающие.       — Заткнись…       Глоток. Ещё один и ещё.       Эведит приложился затылком о дверь.       Не случайно.       Намеренно.       Словно рассчитывал, что этот нехитрый жест направит его на путь просветления, поможет понять, что заставило запросто распрощаться с былыми принципами, убеждениями и мыслями о втором номере в списке. Вместо этого — вцепиться обеими руками и не отпускать.       Не дождавшись выполнения желания, он сам попытался заткнуть Гилмора проверенным методом. Поцеловал с отчаянием, переплавляя ту самую боль и то самое отчаяние, появившееся после выворачивающей душу наизнанку, такой короткой, но предельно точно бьющей в цель отповеди, в нечто иное. Сделать так, чтобы слова больше не заставляли сомневаться в правильности принятого решения. Не иметь ничего общего с этой семьёй.       Только месть.       Только ненависть.       И плевать на истинность.       Плевать вообще на всё.       Он вернулся не ради понимающих взглядов. Не ради проникновенных речей. И не ради счастливого воссоединения с родственной душой.       Он приехал убивать, а потом, когда дело будет сделано, бежать без оглядки, куда угодно, куда глаза глядят. Бежать как можно дальше отсюда.       И снова что-то пошло не так.       Всего одна случайность, которая заставила сбежать из клуба, воспользовавшись секундным замешательством.       Очередной поцелуй, очередное столкновение. Очередное доминирование и подчинение. Приятная борьба. Добровольные уступки и неспешность. Умение наслаждаться таким простейшим явлением, как поцелуй.       Гилмор не торопился раздевать Эведита, да и с себя одежду не срывал. Он только входил во вкус, вновь и вновь прихватывая губы в поцелуе, раздвигая их языком, касаясь им языка Эведита, чуть царапая частично выступившими клыками, но, контролируя себя и не прорезая кожные покровы.       Обжигающее касание, теплота, влажность рта и внезапная, кратковременная вспышка боли.       В какой-то момент хвалёный самоконтроль дал сбой.       Гилмор сильнее обычного прикусил губу Эведита; из небольшой ранки выступила капля крови. Гилмор отстранился, зачарованно посмотрел на небольшую алую точку и без сомнений слизал её.       Атмосфера, царившая в комнате для приватных танцев, моментально изменилась. Эведит почувствовал это сразу. Он на долю секунды смог различить те нити, что возникли между ними, протянулись от одного к другому и крепко-накрепко соединились. Связались из двух составляющих воедино, переплелись, служа доказательством истинности.       Судя по всему, Гилмор тоже это видел и почувствовал.       — Ты… — выдохнул он. — Я же тебя знаю, верно?       Он потянулся к маске, чтобы сорвать её.       Эведит отшатнулся назад, уходя от прикосновения.       — Не имеет значения, — произнёс, едва удержавшись от рыка.       Не столько злобного, сколько наполненного отчаянием.       Гилмор смотрел на Эведита поражённо.       Не составило труда — догадаться, о чём он сейчас думает.       Гилмор отвёл от лица Эведита длинные пряди чёлки, и тут даже маска не могла спасти. Лицо, разделённое на две части. Одна живая, а другая, к сожалению, не совсем. Настоящая синева, окрашивающая радужку, и синева искусственная, застывшая, неспособная передать какие-либо эмоции, как бы сильно того не хотелось. Неподвижный пугающий зрачок.       Достаточно было сопоставить одно с другим, чтобы всё сложилось в определённую картину.       — Ожившая мечта, — повторил Гилмор. — Ты…       Эведит только теперь понял, насколько двусмысленным получилось его высказывание, брошенное по инерции, без задней мысли. Интерпретировать его можно было по-разному, в том числе, и так, чтобы оно отразило реальное положение вещей. Кажется, именно это Гилмор сейчас и сделал.       Дольше задерживаться здесь Эведит не имел права, и он сорвался с места.       Его колотила внутренняя дрожь.       Он совершил непростительную ошибку, разрушив всё, что так старательно выстраивал, до основания. Сравнял с землёй, пойдя на поводу у сиюминутного желания, которое следовало отогнать от себя и никогда к нему не возвращаться.       Даже теперь, сидя на полу в съёмной квартире, находившейся в пригороде Бладэнфорса, слушая оглушительную тишину и заливая свои страхи алкоголем, он продолжал думать о невероятной глупости и не чувствовал ни грамма облегчения.       Плохо. Плохо-плохо-плохо. Очень плохо.       Он обхватил голову руками и уткнулся лбом в колени.       Больше он не мог задерживаться здесь. Реализовать задуманное следовало в кратчайшие сроки.       Убить и уехать отсюда, позабыв Бладэнфорс и его обитателей, как страшный сон. Остальное не имеет значения. Это единственные задачи, которые его волнуют.       Он должен это сделать. Сделать, не откладывая в долгий ящик, как можно скорее.       Убить и уехать, окончательно распрощавшись с прошлым.       И почти нереально определить, какой из пунктов сложнее.       Лиддел Ван Хайден активно продвигал в массы идею о важности семьи и поддержания гармоничных отношений между супругами. Он и себя пытался зарекомендовать отличным семьянином, несмотря на то, что определённые поступки, датированные прошлым, перечёркивали этот портрет борца за семейные ценности жирной чёртой.       Но кого это волновало в Бладэнфорсе?       Что за наивная ерунда.       Любой поступок Лиддела Ван Хайдена не подлежит обсуждению. Даже если он решит, что пора перестать действовать по законам и устроит массовую казнь на центральной площади Бладэнфорса, никто не станет возражать. Лишь поаплодируют, поддержав инициативу обеими руками и бодрыми выкриками.       Эведит, переключая каналы, несколько раз натыкался на вдохновенные выступления и заставлял себя смотреть, несмотря на то, что к горлу подкатывала тошнота, становилось откровенно муторно и противно от осознания, что когда-то он был непосредственным участником этой грязи.       Сегодня он собирался вновь в неё окунуться.       Траур по Вэрди Лиддел не носил и носить не собирался. Его личная жизнь, хоть и скрывалась по большей части от посторонних, но нет-нет, да просачивались в СМИ сообщения о новых пассиях.       В настоящее время в фаворитках ходила Эшли Денвер.       Она не принадлежала ни к роду вампиров, ни к роду фейри, являясь носительницей гена перевёртышей. Светская львица, наследница внушительного состояния, благотворитель и просто красивая женщина. Начитанна, умна, с великолепными манерами и всё такое прочее. Газетчики её любили, а потому в своих статьях наделяли множеством лестных сравнений и эпитетов, искренне восхищались.       Тем удивительнее было знать, что подобная женщина могла связаться с главой Бладэнфорса.       Они не торопили события, не сделали громкое объявление во время недавнего бала полнолуния, но часто появлялись вместе и дважды в неделю обязательно встречались в Редчестерской резиденции Ван Хайденов. Эшли приезжала туда добровольно и, разумеется, не была пленницей в четырёх стенах. Она была желанной гостьей.       На время встреч Лиддел отпускал личную охрану. Водитель тоже исчезал и появлялся только утром, когда возникала потребность в его услугах.       Таким образом, один из подобных дней идеально подходил для реализации плана мести. Проблем оставалось несколько: адские гончие и ток. Первая была решаема, вторая порядком осложняла положение.       Кроме того, на въезде в элитный посёлок стояла охрана, проскочить мимо неё незамеченным не представлялось возможным. Машины они тоже проверяли. Не все, но многие. Машина леди Денвер находилась в белом списке, её пропускали без вопросов. Выучили и хозяйку, и автомобиль. Чтобы без проблем попасть в место своего бывшего заключения, Эведиту нужно было разжиться машиной Эшли.       Для существа её положения и социального статуса, она была потрясающе беспечна: двери настежь, никакой охраны, никаких камер, лишь сигнализация, вывести которую из строя мог даже ребёнок. Ладно, с ребёнком, конечно, перебор и преувеличение, тем не менее, эта преграда действительно не была непреодолимой. Потому проникнуть в дом потенциальной первой леди Бладэнфорса, было несложно, и Эведит воспользовался подвернувшейся возможностью.       Он наблюдал за Эшли, находясь на опасно близком расстоянии, а она этого не заметила. Она занималась своим внешним видом, как и любая леди, собирающаяся на свидание. Слушала инструментальную музыку, половину дня торчала в гардеробной, тщательно натирала тело каким-то молочком, любуясь собственным отражением в зеркале, то собирала волосы в хвост, то снова их распускала, иногда брала со столика телефон и, вероятно, что-то писала, обмениваясь сообщениями со своим любовником.       Эведит наблюдал за этими действиями и чувствовал себя неловко, но ему нужно было проследить за девушкой, улучить подходящий момент и сделать свои дела, чтобы комар носа не подточил.       Щепотка снотворного, подброшенная в чай, оставленный на столике без присмотра, растворилась быстро. Вспыхнули несколько искр над поверхностью напитка. И тут же погасли.       Достаточно было одного глотка, чтобы вечернее свидание не состоялось. Точнее, состоялось, но изменённым составом, без участия леди Денвер. Эведит дождался, пока она уснёт, выключил её телефон и, прихватив ключи от машины, выскользнул из дома.       У Эведита появился пропуск за высокий забор элитного посёлка в Редчестере, и осознание этого окрыляло.       В салоне пахло дорогими сигаретами и не менее дорогими духами. Не тяжёлыми, сладкими и удушающими, а на удивление лёгкими, достаточно приятными, с доминирующими нотами весенних цветов. Эведит открыл бардачок и без особого интереса изучил его содержимое. Обнаружил там несколько шоколадных конфет — исключительно горький, с высоким содержанием какао, кружевной платок с вышитыми инициалами, пару дисков джазовой музыки и — апофеозом — начатую упаковку презервативов. Последняя находка в общий ряд не вписывалась. Портрет утончённой дамы, нарисованный воображением, деформировался и подвергся корректировке.       Это было, по-своему, забавно, и у Эведита вырвался нервный смешок. Чем ближе он подбирался к своей цели, тем сильнее саднило в груди. Он не мог сказать, что это. То ли очередное предчувствие, к которому следовало прислушаться и отказаться от реализации задуманных планов, то ли отголоски предвкушения, появившегося в преддверии великих свершений.       Машину Эшли действительно пропустили без вопросов.       Бросив её у ворот, Эведит остановился у забора, глядя на острые шпили, стремящиеся вверх. Воображение подкинуло пару картинок. Эведит представил эти же шпили с насаженными на них головами. Странно, но смотрелось довольно органично. Живи они на несколько веков раньше, Лиддел бы не отказал себе в удовольствии — прибегнуть к подобному декору сомнительной красоты и такой же сомнительной ценности. Сделал бы это не потому, что нравилось, а потому, что имел возможность.       — Если ты сдохнешь здесь, так тому и быть, — произнёс Эведит, поставив ногу на перекладину. — Будешь умирать со знанием, что хотя бы попытался.       Он не забывал о напряжении, проходившем по верхнему уровню, но планировал обойти систему. На сей раз, он был куда осторожнее и не хватался руками за шпили. Он собирался перепрыгнуть через этот уровень. Собравшись с силами, он досчитал до десяти, оттолкнулся от опоры и взмыл вверх. Сотые доли секунды, как шанс на спасение. Разряд тока прошёл в опасной близости, заискрил в воздухе и едва не настиг сумасбродного посетителя — они разминулись в пару мгновений.       Эведит приземлился на ветку, с которой когда-то прыгал на ограждение, и прислушался, проверяя, нет ли поблизости адских гончих. Судя по всему, во время визита дамы сердца Ван Хайдена-старшего они находились на привязи. Где-то в отдалении гремели цепи. Прошла минута ожидания, а звук оставался таким же приглушённым, как и прежде.       Оставался последний рывок. Добраться непосредственно до самого здания, не допустить, чтобы Лиддел вызвал подкрепление, сделать своё дело и уйти незамеченным. Вывести из строя камеры наружного наблюдения и вновь оказаться в привычной, до боли знакомой обстановке, из которой жаждал вырваться, а сегодня добровольно пришёл сюда.       Удача снова призывно, даже развратно улыбнулась — в холле лежал телефон Лиддела. Эведит прихватил технику с собой, пряча её во внутренний карман куртки. Пересёк гостиную, отмечая попутно, что за годы его отсутствия здесь мало что изменилось, и это было прекрасно. Не приходилось напрягать память, всё само собой всплывало и вставало перед глазами, отзывалось призрачной болью в каждой клетке тела. Ощущалось на шее прикосновение широкого металлического ошейника. Желатиновая оболочка капсулы с антидотом касалась губ и растворялась во рту, оборачиваясь невыносимой горечью, холод бетонного пола в подвале, горячий язык адской гончей, собственный крик отчаяния и безумия.       Золотая клетка с выломанными прутьями.       Неудачный побег.       Ещё одна попытка.       Эведит раздвинул стеклянные двери, которые когда-то разбил и замер на месте, неотрывно глядя в спину Лиддела, стоявшего там.       Стандартная романтика. Белая скатерть, белые цветы — орхидеи, расположенные посреди стола.       В ресторан свою пассию Лиддел не потащил.       Примерял на себя образ хорошего хозяина, который и речи способен толкать с телеэкранов, промывая мозги электорату, и жаркое на ужин собственноручно приготовить. Или не жаркое, а что-нибудь в разы сложнее, доказывающее наличие кулинарных талантов.       — Ты уже… — начал Лиддел, оборачиваясь и обрывая себя на полуслове.       Эведит криво усмехнулся, оценив глубину чужого шока. Ожидал увидеть за спиной свою подругу, а в итоге встретился взглядом совсем с другим существом?       — Привет, — произнёс Эведит. — Какая встреча. Правда, Лиддел? Кто бы мог подумать, что мы снова окажемся тут вдвоём, как в старые добрые времена. Почему молчишь? Язык проглотил? Или не рад меня видеть?       — Ты, — потрясённо выдал Лиддел.       — Я. Вернулся, как и обещал. Так, что, ты не рад моему появлению?       Он стоял перед Лидделом безоружный, и по спине, вдоль позвоночника, стекала капля пота, прочерчивая по коже обжигающую дорожку. Он всё рассчитал, всё продумал до мелочей, но до сих пор сомневался в правильности принятого решения. До сих пор не был уверен, что всё получится так, как он замыслил.       Под кожей ощущалось осторожное шевеление.       Лиддел внимательно смотрел на него, а потом не удержался и захохотал, прикрывая лицо рукой. Его происходящее веселило, он не чувствовал угрозы, не ощущал опасности. Считал, что стоит лишь щёлкнуть пальцами, и Эведита сотрут в порошок.       — Ты не мог сдохнуть так просто, — произнёс Лиддел, отсмеявшись. — Конечно, не мог. И как только я поверил в этот бред?       — Действительно, как? Ты же помнишь мои слова. Однажды я умру, несомненно, но сделаю это не раньше тебя, нелюбовь моя, — ответил Эведит, вскидывая голову. — Никак не раньше.       — Это своего рода бомба, мальчик. Она способна помочь в критической ситуации, избавив тебя от неприятностей, но стоит немного зазеваться, и тебя самого будут соскребать со стен. Необходим точный расчёт времени, а промедление грозит тебе смертью. Но, думаю, ты сам это понимаешь.       — Почему вы так уверены, что она мне пригодится?       — Пригодится, — с улыбкой произнёс Тайвин. — Однажды ты обязательно прибегнешь к её помощи и, если всё получится, вспомнишь меня добрым словом.       — Спасибо, — глухо произнёс Эведит.       Тайвин не ответил, лишь одарил одной из хитро-лисьих улыбок и удалился, оставив Эведита в одиночестве. Эведит осторожно провёл ладонью по блестящей и даже на вид гладкой — чешуйка к чешуйке — спине.       Даже сейчас он продолжал ощущать движение и лёгкое покалывание под кожей, словно десятки иголок вонзились в неё разом. Смертельный подарок растворился без следа, не оставив о себе напоминаний, а Эведит продолжал разглядывать ладонь, ещё несколько минут назад отмеченную мазками ярких красок, а ныне лишённую каких-либо рисунков.       На виске мелко и часто подрагивала жилка, а внутренний холод отпускал медленно, в час по чайной ложке.       Эведит присел на корточки рядом с телом и попытался нащупать пульс, которого, естественно, не было. Кожа под пальцами остывала, а глаза были широко распахнуты. Лиддел не успел ничего сделать, не успел схватиться за нож, как того хотел, не успел всадить острое лезвие Эведиту между рёбер. Эведит быстро перехватил его за запястье - нож выпал и со стуком приземлился на пол, второй рукой обнял, изобразив на лице безмерную тоску и сожаление о бездарно потраченном времени.       Лиддел и не вскрикнул, когда что-то кольнуло его в шею, и красочная узкая лента, оказывавшаяся при ближайшем рассмотрении змеёй, перетекла ему под кожу, оставаясь там навеки.       Живое оружие, рассчитанное на однократное использование, сделало своё дело. И сделало его хорошо. Так, что не подкопаешься.       Ни крови, ни мучений, ни длительной агонии, когда сам начинаешь мечтать о скорой смерти. Небольшой укол ядовитых клыков, и можно попрощаться с этим миром.       Вскрытие не покажет ничего такого, что могло бы натолкнуть на подозрения. Просто оторвался тромб. Просто так получилось. Лотерея под названием «жизнь» подкинула подобный билет.       Никаких кровавых представлений, никаких улик.       Пальцы коснулись век. Эведит закрыл Лидделу глаза. Наклонился близко и поцеловал воздух над его лбом.       — Гори в аду, — прошептал с показной нежностью, но без особого торжества.       Достав из кармана платок, вытер телефон Лиддела и оставил его на столике.       Нужно выбраться отсюда и приступить к реализации второй части плана.       Вещи уже были собраны и поджидали его в съёмной квартире. Ничего сложного. Приехать туда, забрать сумку и отправиться в аэропорт. Взять билет на первый попавшийся рейс, а потом, оказавшись на приличном расстоянии от Бладэнфорса, строить планы на дальнейшую жизнь.       Шорох заставил Эведита насторожиться.       Поднявшись на ноги, он осмотрелся по сторонам. Воздух на веранде сгустился, стало по-особенному душно.       Краем глаза Эведит отметил, как к фонарю подлетел мотылёк и вскоре упал на салфетку, омрачая её девственную белизну серой пыльцой, осыпавшейся с крыльев. Свет замигал; шорох повторился.       — Занятная картина, не правда ли?       Эведит повернулся к говорившему и не удивился, увидев Гилмора в окружении адских гончих. Десяток их, не меньше, смотрело на Эведита голодными взглядами. Они наверняка представляли, как разорвут его на части, вдоволь наевшись свежей плоти и налакавшись такой же крови.       — Что ты… — начал Эведит и запнулся.       Гилмор улыбнулся.       — Что я здесь делаю? Тот же вопрос хочу задать тебе, ожившая мечта. У меня есть причина находиться тут. Я отсюда вижу, что на столе стоит три прибора. И третий явно не на тебя был рассчитан. Отец, знаешь ли, пригласил меня на ужин. Жаждал устроить официальное знакомство, представить меня своей пассии, а мне — её. Но, полагаю, не сложилось. И уже не сложится.       — А ты не слишком-то горюешь.       — У меня глубочайший траур. Где-нибудь в параллельной вселенной.       — Так, может, тебе хочется остаться в одиночестве и погрустить без посторонних наблюдателей? Я с удовольствием оставлю тебя наедине с твоими мыслями и страданиями.       — Не так быстро. Сейчас меня больше привлекает перспектива развеять тоску и насладиться небольшим шоу. Кое-кто задолжал мне один танец, но раз уж танцевать ты не умеешь, используем другие методы. Скажи, кому тебя отдать на растерзание? Моим славным собачкам? Или моим охранникам? А, может, и тем, и другим?       — Думаешь, мне страшно?       — Думаю.       — Ты меня недооцениваешь, — произнёс Эведит.       — Посмотрим. Начнём с простейшего, — усмехнулся Гилмор. — Вперёд!       Поводки, удерживающие адских гончих, истончились за считанные секунды и одновременно разорвались. Будто разом лопнуло несколько натянутых до предела струн. Яркая вспышка ослепила на мгновение.       Не обошлось без магического вмешательства.       Гилмор играл нечестными методами, в точности, как и тогда, когда натравил на Эведита гончих, решив замаскировать следы своеобразного преступления.       Против воли проснулись отголоски былого страха.       Глаза с полыхающим в них пламенем безумия, острые когти, оскаленные клыки, горячее смрадное дыхание. Без жалости, без тормозов. Уничтожить жертву, попавшую им в лапы.       Милые пёсики, способные разорвать глотку за считанные секунды.       Милые создания, в наказание за смерть которых он поплатился изуродованной спиной.       Но теперь всё это было в прошлом.       И шрамы, и страхи.       — Идите ко мне, твари, — произнёс Эведит, улыбнувшись.       В этой улыбке была щепотка сумасшедшинки. Возможно, не одна.       Эведит избавился от дрожи. Она уступила место уверенности в благополучном исходе дела.       Ему удалось победить Лиддела. С такой незначительной проблемой, как гончие, он справится ещё быстрее — разделается в два счёта.       Жаль, что не удалось обойтись без крови, но если кто-то жаждет шоу… Пусть его получит. В полной мере.       Ладонь привычно, уверенно сжалась на рукояти.       Если появление живого оружия Гилмора удивило, то вида он, определённо, не подал. Оставался таким же спокойным и сосредоточенным, как прежде. Ни грамма лишних эмоций, ни грамма изумления или восхищения чужими навыками.       Эведит, поддавшись порыву, подмигнул Гилмору и сделал резкий выпад, не отступая от гончих, а нападая на них. Ставший хищником поневоле, вынужденным бить первым, он собирался разделаться в ближайшее время с шавками, а потом приступить к их хозяину. Убийство в его планы не входило, а вот запугать немного самовлюблённого вампира не помешало бы.       Сбить спесь, доказывая, что с носителем гена серебрянокровых фейри можно и нужно считаться.       Это было делом принципа.       Уроки Мориса Колдера не прошли даром.       Гончие — препятствие на пути к цели. Препятствие, подлежащее устранению. Впервые за этот вечер сталь окрасилась кровью, рубиновая жидкость брызнула в лицо, но Эведит даже не поморщился. Было определённое извращённое удовольствие в таком обращении с тёмными созданиями, и он был рад отомстить им за свои былые страхи, проткнув лезвием очередное сердце.       Поглощённый сражением, он не сразу понял, что, несмотря на ожесточённую борьбу, количество адских гончих не идёт на убыль. Их было не меньше, а то и больше, чем прежде. Одна рассыпалась на части, и из отдельных частей её тела образовывались две, три, а то и четыре новые твари, ещё более агрессивные, ещё более сильные. Все они были одинаковыми на морду, у всех приметно торчал один и тот же клык. Все они были частью одной иллюзии, виртуозно созданной Гилмором.       Всё это время Эведит, думая, что приближается к цели, бежал на месте и боролся с ветряными мельницами.       Чтобы одержать победу в противостоянии, Эведиту следовало либо добраться до оригинала, чьи клоны окружали его, беря в кольцо, и убить либо оригинал, либо создателя копий. Времени на первое у него не было, и он сделал ставку на второй вариант.       Катана со свистом отсекла голову подобравшейся слишком близко твари. Лезвие мелькало с невероятной скоростью, разрубая адских гончих на части. Кровь этих тварей уже не просто слегка орошала сталь редкими мелкими каплями, она текла по ней бесконечным потоком.       Эведит прорывался вперёд, желая подобраться к Гилмору. Когда расстояние между ними порядочно сократилось, Эведит оттолкнулся от спины одной из гончих и прыгнул, засмеялся, заметив изумление на лице своего противника. Не удержался от шалости, граничащей с проявлением самолюбования — прикоснулся в полёте к плечу Гилмора, используя его в качестве опоры, тут же разжимая пальцы и приземляясь за спиной у младшего Ван Хайдена.       Лезвие прижалось к горлу.       — Хватит игр, милый, — выдохнул Эведит, надавливая сильнее, когда заметил, что гончие не исчезли, а продолжают обступать их, вновь замыкая круг. — На сегодня разминка закончена. Я устал.       — И чего ты хочешь? — усмехнулся Гилмор.       — Убери их. Иначе я сделаю с тобой то, что недавно делал с ними.       — Сделай. Посмотрим, к чему это приведёт.       — Ты сдохнешь. Логично?       — Ну-ну.       Прозвучало насмешливо.       Судя по всему, перспективы, нарисованные только что, Гилмора не испугали, и Эведит не понимал, почему.       Он надавил на лезвие, продолжая контролировать себя, не устраивая очередной виток резни. Но, прижимая сталь к горлу плотнее, замечая, как она надсекает кожу, ощущал это настолько реально, будто резал самого себя.       Он и без того с ног до головы был перемазан кровью, потому вряд ли мог сказать, где чужая, а где его собственная. Но он точно знал, что, оцарапав Гилмора, нанёс раны обоим, и горло чешется не просто так. Всё из-за царапины, оставленной лезвием меча.       — Что это? — спросил раздражённо.       — Истинность, Эведит. Подкреплённая зачатками связи истинность. Ещё одно доказательство в пользу того, что парень, убитый мною в лаборатории, был фальшивкой, а не настоящей парой, несмотря на то, что долгие годы меня пичкали этой версией и, надо признать, сумели навязать свою точку зрения. До определённого момента. Будь он моим Истинным, я бы тоже не выжил, разорвав его на части, но единственное, что у меня тогда появилось — это провал в памяти при полном отсутствии ран. Даже маленькой царапинки не было, не говоря уже о чём-то серьёзном.       — Хэйт.       — Что?       — Меня зовут Хэйт, а не Эведит.       — Разумеется, — иронично заметил Гилмор и не упустил возможности в очередной раз Эведита передразнить. — Как тебе будет угодно, милый. Весьма оригинальное имя. У меня с паспортными данными всё проще.       — Ты ещё представься и раскланяйся. Самое подходящее для этого время и не менее подходящее место.       — Именно это я и собирался сделать. Мог бы по такому случаю познакомить тебя со своим родителем, но, какая жалость, он умер. Радость от встречи с моим будущим избранником была так велика, что он не вынес удара.       — Гончих убери, — повторил Эведит гораздо грубее, нежели прежде.       — Зачем?       — Я планирую уйти отсюда и, надеюсь, тебе хватит ума, чтобы отказаться от мыслей о погоне.       — Не хочешь погони? В таком случае, придётся тебе немного скорректировать свои планы, — произнёс Гилмор, чуть запрокидывая голову и уходя от соприкосновения с клинком. — И не рвать когти из Бладэнфорса настолько стремительно. В противном случае, железка тебе не поможет. Потому что я прикажу притащить беглеца ко мне живым или мёртвым. Уйти не получится. Но вообще-то стоит признать, я ценю твои усилия. Приобретённые навыки производят впечатление. В этот раз ты тщательно готовился, а не хватался за первую попавшуюся колюще-режущую штуку. Тебя и обвинить не в чем, по сути. Естественная смерть. Дорогой и любимый жителями Бладэнфорса глава Совета скоропостижно скончался. Все скорбят, рыдают и без вопросов передают должность в мои руки.       — Да от меня вообще одна сплошная выгода. То средства тебе экономлю, которые ты собирался на шлюх спускать, то вот стремительный взлёт по служебной лестнице организую. Карьера на подъёме, а ты для этого и палец о палец не ударил. Всё решила случайность.       — Я бы всё равно получил это кресло. Сегодня или завтра — не имеет значения. Единственный сын Лиддела, законный наследник, продолжатель традиций. Почтём за честь видеть вас во главе Совета и всё такое прочее… Не мне тебе объяснять. Сам знаешь без подсказок, не ребёнок всё-таки. Но ты сделал определённый вклад, за что спасибо. Ты и, правда, очень вовремя под руку подворачиваешься.       — А ты в благодарность за содействие ставишь метку принадлежности, и в будущем я сижу на подлокотнике твоего кресла, исполняя роль попугая на жёрдочке, с которым можно иногда поговорить? Или просто в качестве аксессуара, когда и говорить не придётся?       — Не нравится нарисованная перспектива?       — Как только догадался?       — Не проблема. Придумаем другие варианты.       — Например? Периодически сползать на пол и активно работать ртом. Расслабление с непосредственной доставкой на рабочее место? Дорого, некачественно и временами травмоопасно, — Эведит ухмыльнулся и клацнул зубами. — Когда мы разговаривали в беседке, я солгал. Отсасывать главе Совета мне никогда не нравилось. Ничего приятного в этом я не находил и вряд ли найду в дальнейшем.       — Просто это был не тот глава Совета.       — Да вы не сильно далеко друг от друга ушли. Яблоко рядом с яблоней свалилось, хоть и не хочет признавать.       — Можешь помимо прочего в телохранители податься и выкашивать моих врагов. Шоу было неплохим, мне понравилось — я бы поаплодировал, не испорти ты выступление непродуманным финалом. Но это всё мелочи жизни, на которые я закрою глаза. Потому можешь предлагать кандидатуру. Я приму тебя на работу.       — Я не желаю иметь с Ван Хайденами ничего общего, так что оставь эти соблазнительные предложения другим соискателям. Пусть они и врагов твоих выкашивают, и всё остальное делают, падая в восторженные обмороки от близости такой персоны.       — Врёшь.       — Относительно?       — Относительно твоих желаний и нежеланий. Можешь говорить, что угодно, а связь всё равно выдаёт истинные чувства.       — Не имеет значения! — резко бросил Эведит.       — Вообще-то имеет.       — Нет.       — Поговорить нам всё равно нужно.       — Давай обсудим аспекты, что тебя волнуют. В двух словах. Сейчас.       — Нет, не сейчас. После того, как я улажу все проблемы, связанные с твоей недавней деятельностью.       — Ты не в том положении, чтобы диктовать условия.       — Да и ты не в нём, — резонно заметил Гилмор. — Поразительно просто. Забавно, как случайности способны менять жизнь. Всего одна капелька крови, а каков эффект. Ты больше не можешь меня убить, несмотря на то, что я был вторым — вторым же? — в твоём списке, ведь в противном случае попрощаешься и со своей жизнью. Тем самым, снова окажешь мне услугу, ведь в моём списке ты тоже проходил под этим номером. Пусть я этого уже не увижу, тем не менее. Исполнение моего последнего желания на твоей совести.       — Я помню. Только в настоящий момент прежняя нумерация утратила актуальность. В моём списке ты стал первым.       — Как и ты в моём.       — Добрый, заботливый сын, — хмыкнул Эведит.       — У меня были причины его ненавидеть. Множество причин. Впрочем, как и мечтать о кресле главы.       — Не сомневаюсь.       — Хм.       — Теперь, когда ты излил душу, в очередной раз пожаловался на своё испорченное детство и поделился тщеславными планами, я напомню тебе о своём желании. Убери гончих. Немедленно.       — Убери катану, и эти твари исчезнут. В противном случае, я перестану их сдерживать и прикажу напасть. Меня они не тронут, а вот тебя знатно потреплют.       — Почему так?       — Я атакую через посредников, ты пытался воздействовать напрямую.       — То есть, нанять киллера для тебя я всегда смогу? И он справится с работой? Отличная новость.       — Сможешь, но не советую этого делать. Зачахнешь от тоски быстрее, чем поймёшь, что происходит.       — Тварь.       — Всего лишь Истинный, — невозмутимо заметил Гилмор, — связь с которым подтвердилась и больше не отпустит. Следующий шаг после пробуждения её и минимального подтверждения — метка. Она окрасится определённым цветом и докажет, что ты, на самом деле, моя пара. Сильнее, чем меткой, привязать невозможно.       — Поставь кому-нибудь другому. Мне она не нужна. Не хочу лишиться и второго глаза, сводя её.       — Значит, я не ошибся, когда подумал, что глаз стал платой за сведение метки. Кто же рискнул взяться за проведение столь сложного ритуала? Рабская метка принадлежности — это не шутка, тут дилетант не поможет. Если руководить процессом будет новичок, не знающий тонкостей, того, кто решится её свести, вынесут вперёд ногами раньше, чем ритуал дойдёт хотя бы до половины. Чтобы довести задуманное до финала, нужен профессионал экстра-класса.       — Не твоё дело.       — Ладно. Можешь не отвечать. Пока. Со временем я всё равно узнаю.       — Интересно, как ты это сделаешь, если уже завтра меня здесь не будет?       — Ошибаешься. Ван Хайдены умеют отравлять существование. И если ты решишь сбежать, я это сделаю утончённее, нежели отец. К тому же, у меня преимущество. Джокер в рукаве. Может, стоит согласиться на разговор, а не тянуть время, осложняя обоим жизнь? Нам так до утра простоять никто не помешает. А потом любовница Лиддела очухается, заметит кражу машины, напишет заявление… В машине есть твои отпечатки. Они же хранятся и в базе данных. Понимаешь, чем это грозит? Хотя, ты точно понимаешь. Ты же хотел податься в юристы, однако обстоятельства вынудили выбрать для игры обратную сторону закона.       — Где гарантии, что ты уберёшь гончих, если я избавлюсь от катаны?       — Нет гарантий. Только моё честное слово.       — Это несерьёзно.       — Альтернативы нет.       — Нет, — с сожалением согласился Эведит, потихоньку отводя клинок от шеи Гилмора.       Попутно наблюдая за гончими, чья численность таяла на глазах. Они осыпались прахом, одна за другой растворялись в воздухе, а вместе с ними исчезала кровь, из-за которой ещё мгновение назад газонная трава напоминала море красного цвета с редкими проблесками зелени.       — Вот и умница, — произнёс Гилмор, глядя, как Эведит прячет меч в ножны, но избавляться от своего стального союзника не торопится, не отправляет его на заслуженный отдых.       Продолжает смотреть с подозрением и недоверием, прикидывая, каких поступков ожидать. Чего опасаться.       — Это надолго?       — Как получится.       — И куда ты меня потащишь? В знаковые для обоих «Тёмные небеса»?       — К себе домой.       — Дрянное, наверное, местечко.       — Мне нравится. Как его воспримешь ты? Сложно сказать, пока сам не увидел и не определился с ощущениями. В любом случае, альтернативы нет, — Гилмор повторил свою недавнюю фразу и улыбнулся.       За такие улыбки его хотелось убить сильнее, чем в любое другое время.       Что ты здесь делаешь? Как ты оказался в этих стенах? Тебя ждёт другая жизнь, и сейчас ты должен сидеть в самолёте, но ты не там. Почему? Почему ты так поступаешь? Почему тебя колотит от одной мысли, что он рядом? При этом колотит далеко не от страха…       Эведит выключил воду и потянулся за полотенцем. Наскоро вытерся, надел предложенные вещи — они принадлежали Гилмору, они им пахли, насквозь им пропитались, а потому сводили с ума — и проследовал в гостиную, стараясь не думать об утраченном шансе и нелепом выборе, сделанном не совсем добровольно.       А, может, и добровольно, что не хотелось признавать.       Он собирался уехать, но его действительно прижали к стене и отобрали возможность испариться в неизвестном направлении. Буквально из пальцев выхватили и не отставили выбора. Он подчинился и теперь стоял на пороге гостиной, не торопясь переступать его, не зная, что можно сказать. Не зная, что можно сделать, чтобы пребывание на одной территории не было настолько давящим и напряжённым. Чтобы не всплывали на поверхность обиды и недосказанности прошлого. Чтобы всё было по-другому, будто с чистого листа начатое.       Всё, что было «до», не считается.       Значение имеет лишь то, что будет «после».       Верхний свет в гостиной не горел, комната была освещена лишь мягким сиянием немногочисленных светильников. Но рассмотреть помещение не составляло труда, чем, собственно, Эведит в данный момент и занимался. Основная достопримечательность — белоснежный рояль — расположилась в середине комнаты, она же привлекала к себе внимание, акцентировала его на себе, и всё остальное не имело значения.       Эведит прихватил сигареты, лежавшие в холле, сунул одну в рот, пощёлкал зажигалкой, но, так и не закурив, спрятал её в карман. Подошёл к роялю. Гилмор бросил в его сторону короткий взгляд, а после вновь сосредоточился на игре, его пальцы касались клавиш, и гостиную заполняла чудесная мелодия, с отчётливо проступающими нотами тоски, но от того не менее красивая.       Манжеты своей рубашки Гилмор расстегнул и подвернул. Подумав немного, Эведит сделал то же самое.       Наблюдение длилось недолго. Эведит обвёл взглядом комнату, прихватил второй стул, подтащил его к роялю и вскоре присоединился к игре, вступив ровно там, где нужно было, и не нарушив общую гармонию.       Эту мелодию он узнал сразу. «Ночь в холодном ноябре» Мелвина Клара. Творение, ставшее в своё время неофициальным сопровождением похоронных процессий, при этом лишённое ярко выраженного пафоса и чрезмерной трагики, необходимой в микроскопических дозах, но отталкивающей, если с ней выходил перебор.       Гилмор появлению помощника не удивился, он продолжал спокойно играть. Правда, спустя какое-то время потянулся и вытащил сигарету изо рта Эведита, не упустив возможности провести подушечкой пальца по уголку губ. После чего вновь вернулся к импровизированному концерту. Мелодия не стихла ни на мгновение, Эведит продолжал играть, несмотря ни на что, хотя от прикосновения стало откровенно не по себе.       — Мне всегда казалось, что вампир, сидящий за роялем, это…       — Что именно?       — Слишком клише, — признался Эведит. — Растиражированный образ и за счёт этого отталкивающий.       — Теперь твоё мнение изменилось?       — Слегка. Это действительно может быть красиво чисто с эстетической точки зрения. Затемнённая комната, ночное небо, усеянное звёздами, луна, заглядывающая в окно, и, не будем отрицать очевидное, привлекательный мужчина, исполняющий красивую мелодию. Что-то в этом есть. Чем-то данная картина пленит воображение, несмотря на то, что я не поклонник подобного антуража. Не знал, что ты умеешь играть. Если бы не увидел, подумал бы, что рояль — элемент декора, призванный произвести впечатление на гостей и показать, насколько богат духовный мир хозяина дома. Но теперь заберу свои невысказанные слова обратно и не буду смеяться.       — Ты вообще многого обо мне не знаешь, — заметил Гилмор.       — Как и ты обо мне. Но я, определённо, знаю больше.       — Например?       — Например… — эхом повторил Эведит. — Мне известны некоторые события твоей жизни, связанные преимущественно с экспериментом по поиску души-близнеца. Этого уже достаточно, чтобы составить определённое мнение. Опять же события, связанные с более поздними периодами — твои бесконечные визиты в «Тёмные небеса», как способ собрать досье и нарисовать определённый портрет личности. Вот только я не понимаю: зачем, имея такой дом, тащиться в отель со своими пассиями? Там кровати лучше или облегчаешь жизнь своей прислуге, избавляя от необходимости постоянно отстирывать простыни от крови и прочих физиологических жидкостей?       — Дело не в прислуге, а в моих субъективных ощущениях. Это мой дом, моё личное пространство. Не хочу, чтобы сюда ломились толпами. А отель… Обезличенная комната, в которой ты быстро делаешь всё, что нужно, и удаляешься. Из своего дома ты не сбежишь, поскольку это глупо, а выставлять за дверь сразу же — немного не комильфо. Проще их просто сюда не приводить.       — О! Похоже, этим приглашением меня выделили из общей массы? — Эведит вскинул бровь. — Сколько всего их здесь побывало?       — Единицы.       — Что, и друга семьи потащил в отель?       — Когда это было?       — Давно. Но я не жалуюсь на память.       — Это странно запоминать всех временных пассий того, кто тебя раздражает, а потом вворачивать их в разговор, как будто между делом, но так, чтобы в словах прочитывался упрёк.       — Какие слова ты хочешь услышать от меня теперь?       — Сам решишь, какие актуальнее.       — Хочешь признания о том, что я ревную?       Гилмор посмотрел на него с максимальной сосредоточенностью и произнёс уверенно:       — Хочу.       — Что ж. Пожалуй, — хмыкнул Эведит, не желая развивать общение в данном направлении и продолжать диалог.       — Пожалуй, что?       — Пожалуй, ревную. Празднуй победу.       — Так можешь только ты, — Гилмор не удержался и тихо засмеялся.       — Как?       — Максимально упростить признание, превратив его во фразу, похожую на обсуждение меню для завтрака. Что ты хочешь утром, милый? Апельсиновый сок или гранатовый? Может быть, мы пожарим пару ломтиков бекона и приготовим яйца-пашот? Или закажем пиццу? Не забудь свои таблетки от давления и шарф. Тот, украшенный принтом в мелкую клетку. Ах да, я люблю тебя. Вроде бы. Умудрённая опытом семейная пара, в которой нет страстей. Осталась лишь привычка.       — Ты так и не ответил, — заметил Эведит и уточнил: — На вопрос о друге семьи. Он бывал здесь?       — Нет. Ему тоже пришлось довольствоваться отелем.       — Печально.       — Для кого?       — Для него, само собой. Он ведь не рядовой прохожий, падкий на жизненные блага и чужие возможности. Отмеченный благородным происхождением, наивный и невинный во всех смыслах мальчик. Он заслуживал большего, а получил стандартную программу. Ты такая сволочь, Гилмор.       — Мне кажется, или твои слова — проявление не сожаления, а злорадства?       — Тебе кажется, — усмехнулся Эведит, в последний раз прикоснувшись к клавишам.       В воздухе повис громкий, яркий, чистый звук, будто хрустнул под ногами тонкий лёд, скрывающий лужи. Ещё не прочный — лишь первый вестник холодов.       Говорят, когда-то зимы были морозными. Говорят, когда-то землю на три месяца заметало снегом. Сейчас его можно было увидеть только на картинках.       Холодный ноябрь закончился, прогноз погоды на завтра обещал неизвестность. Быть может, штормовое предупреждение. А, может, очередной солнечный день.       — Ты всё-таки скорбишь по отцу? — поинтересовался Эведит, стараясь поскорее сменить тему.       О чём ему действительно не хотелось говорить, так это о своих переживаниях и возможных чувствах. О том, какие эмоции составляли основу его жизни в данный период, какие преобладали тогда. Потому он решил переключиться на обсуждение жизни Гилмора, отдельных её событий. Относительно нейтральная тема.       Эведит понимал, что Истинность играет определённую роль в формировании его мировоззрения. Возможно, она же и правит балом, оказывая большее, чем хотелось бы, влияние. Но он сам был разумным существом, не живущим исключительно на голых инстинктах. Он пытался строить свою жизнь так, как считал нужным, и появление новых привязанностей, а тем более граничащих с зависимостями, в его планы не входило. Слишком большой риск, слишком высокая цена.       Имя Гилмора стояло первым в списке тех, кого следовало избегать. Привязанность к нему оборачивалась оковами, она могла сломать и уничтожить, привязать к этому месту, заставить поступиться принципами. Она могла избавиться от Хэйта за считанные секунды, вновь вернув на его место Эведита. Того, кто о чём-то мечтал, чего-то хотел, к чему-то стремился. Того, кто не был убийцей и не желал им быть. Того, кто в детстве, услышав о проекте, связанном с Истинными парами, тоже надеялся однажды обрести родственную душу и понять, каково это не на словах, а на практике. Но детство ушло, а Эведит Риггз умер при попытке побега из тюрьмы строгого режима. Осталась его оболочка, со временем заполнившаяся другой начинкой. Он знал, что было ему ближе, но не признавал это. Не собирался признавать в дальнейшем.       Стоило ли заниматься некромантией и воскрешать прошлое? Была ли польза от очередной рокировки?       Он задавался вопросом и тут же отвечал, не оставляя себе времени на раздумья. Он не хотел об этом думать, чтобы размышления не привели к нежеланному результату. Никаких перспектив и мыслей о счастливом будущем, только здесь и сейчас. Выбор, который надо сделать в кратчайшие сроки, а не взвешивать попеременно одно, другое и третье. У него один путь.       В этой картине мира пользы от рокировки нет. Совсем.       — С чего ты взял?       — С того, что «Ночь в холодном ноябре». Неофициальный похоронный марш.       — Для меня эта композиция имеет другое значение.       — Правда? И какое?       — «Ночь…» — любимая мелодия Вэрди, потому она часто играла мне её в детстве. Я всегда приходил послушать, а когда научился играть, мы исполняли данную композицию вместе, и это было… Знаешь, случается иногда такое, что слова не нужны. Просто находишься рядом с кем-то, и от этого становится хорошо и спокойно. Когда рядом была Вэрди, я всегда ощущал это спокойствие. Идеальная гармония. Когда её не стало, в моей душе появился раздрай. Так что, я был скорее маминым сыном, нежели папиным, и если всерьёз скорбеть, то только по Вэрди, но никак не по Лидделу. Та смерть была ударом, а эта — незначительным происшествием. Завтра я раздам необходимые указания, и через пару дней Лиддела закопают, а я забуду о том, что когда-то у меня, оказывается, был отец. По сути, его отношение ко мне нельзя назвать по-настоящему родственным. Я был для него экспериментальным материалом, способным подарить неведомую силу. Получить её — это всё, о чём он мечтал, и для этого запустил своеобразную лотерею. Опасное развлечение, в котором не нашлось победителей, а проигравшим стал каждый второй, если не каждый первый.       — А ты сам?       — Что?       — Хотел бы получить эту силу? Узнать, что она собой представляет?       — Мне любопытно, но не более того.       — И ты не ради неё затащил меня сюда, не позволив уехать?       — Нет.       — Да неужели?       — Ты не получишь её просто так, по щелчку пальцев. Согласно исследованиям Раттклифа, чтобы обрести таинственную силу, необходимо провести ритуал, о сути которого я имею смутное представление. Моя сила заключена в тебе, несомненно. Но пусть лучше она продолжает спать.       — Почему?       — Потому что ничего хорошего она принести не может. Достаточно вспомнить отдельные строки предсказания. «Прольётся Истинного кровь, и сила пробудится». В прошлый раз всё закончилось катастрофой. Я не хочу повторения. И не хочу крови. Мне хватило неудачной репетиции.       — Тогда почему я всё ещё здесь, а не в самолёте? Только не упоминай Истинность. У меня на неё аллергия.       — Хорошо. Обойдёмся без упоминания. Допустим, ты мне нравишься, и я хочу узнать тебя поближе.       — Допустим, — усмехнулся Эведит. — Только это напрасная трата времени. К тому же, ты и так меня знаешь. Близко. Во всех смыслах этого выражения.       — Не веришь?       — Не особо. Несколько лет назад мне многое довелось услышать от существа, которое сейчас сидит рядом, и в тех словах было не так уж много приятного, больше грязи и обвинений. Я бы мог оскорбиться, но, поскольку наслышан о результатах, методах и последствиях проведения эксперимента, спишу всё на него, а тебя оправдаю.       — Эксперимент — универсальная ширма, за которой я могу спрятаться. Единственное, за что его можно с натяжкой поблагодарить и посчитать полезным.       — Всё в него упирается, — произнёс Эведит. — Наверное, поэтому я сейчас не предъявляю список претензий. Вместо этого пытаюсь поставить себя на твоё место и посмотреть на происходящее твоими глазами.       — Получается?       — С переменным успехом. Чаще нет, но кое-что я начал понимать. Несложно соединить одну нить с другой, чтобы получить основу, а там уже появятся краски, нанесённые другими, и я получу готовое изображение. После того, как меня познакомили с результатами, я частично разобрался в твоих ощущениях, и обнаружил причину убийства, которое ты совершил.       — Организаторы масштабных исследований во главе с моим отцом обещали подарить всем счастье, а подарили смерть. Впрочем, это их не шокировало и не привело на путь раскаяния. С чего бы? Они лгали, с самого начала зная, что счастья никто не обретёт, а делается это исключительно ради удовлетворения сиюминутных прихотей моего отца. Он бы и сразу после моего рождения начал поиск истинной пары, если бы не ряд обстоятельств, внёсших коррективы. Его помощник, возглавивший проект, настаивал на отсрочке. Я должен был сформироваться, как личность, чтобы зачатки силы проявились. В детском возрасте вытащить её из меня было нереально. Когда мне исполнилось семнадцать, Лиддел заявил, что больше не намерен тратить время на ожидание, и я должен прямо сейчас принести пользу. Так начался процесс создания души-близнеца, обернувшийся катастрофой.       Не буду утомлять тебя подробностями, ведь, судя по всему, ты сам знаешь, как протекал этот научный эксперимент. Скажу лишь, что материал не оправдал надежд, возложенных на него.       Искусственно созданный Истинный партнёр погиб, вырастить второго оказалось сложнее. Те, кто подходил на роль своеобразного донора и выбыл из эксперимента ранее, уже начали постепенно сходить с ума, и в свете этих событий было рискованно объявлять повторный набор. К тому же, пошла массовая волна убийств, спровоцированная широким распространением лекарства, и это тоже не могло не привлечь повышенное внимание общественности.       Они не рискнули повторить опыт, однако спокойнее моя жизнь от этого не стала. Где-то в мире по-прежнему жил носитель гена серебряной крови, который являлся моим Истинным от рождения, неведомые способности всё ещё могли проснуться. Больше всего Лиддел боялся, что однажды моя истинная пара всё-таки появится, и я обрету силу, предсказанную пророчеством, потому в жизни одного отдельно взятого существа продолжались опыты, обследования, приём лекарств, которыми меня пичкали без остановки. Отец и его помощники надломили мою психику в юности, когда начали этот эксперимент. Пытались доломать её в дальнейшем. Отсюда перепады настроения и бесконечные головные боли, раздвоение сознания и провалы в памяти, пугающие мысли о том, что появление Истинного убьёт меня и множество других убеждений, иногда неплохо сочетающихся друг с другом, иногда самим себе противоречащих. Всё смешано в одну кучу, и только иногда появляются здравые мысли, но они не живут долго — тонут под волнами искусственно сгенерированного бреда. Методичное разрушение. Воздействие на мозг, сродни наркотическому, но только наркотики в крови обнаружить можно, а то, что создавал помощник отца — нет. Он гениален, бесспорно, но гений его направлен не на созидание, а на разрушение.       Мой отец был лицемером, каких поискать. За примерами далеко ходить не нужно. Достаточно вспомнить историю моей жизни. На словах — любимый сын, на деле — неугодный наследник, которого следовало окончательно свести с ума, окончательно лишив самостоятельности и сделав полностью зависимым. Они были на пути к успеху, им оставалась пара шагов.       — Что остановило?       — Смерть Вэрди, — неохотно признался Гилмор.       — То есть?.. Погоди. Как это? Ты говорил, что Лидделу наплевать, да и я не видел скорби на его лице. Не верю, что после сообщения о смерти супруги он вдруг почувствовал себя чудовищем и перестал…       — Он не перестал, но его усилия пошли прахом.       — Не самоубийство, — догадался Эведит.       — Нет. Хотя, на первый взгляд, похоже. Непрофессионал не отличит, а профессионал сумеет определить причину смерти, лишь проведя определённую проверку. В данном случае, расследование не проводилось. Обо всём я узнал из письма матери, которое мне передал один из её давних знакомых во время личной встречи. Там она описывала всё и рассказывала, почему поступила именно так, а не иначе. И хотя я понимаю, что она желала мне добра, принять это решение до сих пор сложно. Причиной её гибели стал ритуал серебряного лунного света, исход которого всегда одинаков — тот, кто его проведёт, неизбежно умирает, принося себя в жертву. Отдаёт свою жизнь за кого-то другого. Вэрди добровольно пошла на этот шаг, чтобы оградить меня от чужого воздействия. Она и прежде меня защищала, но получалось с переменным успехом. Когда она поняла, что своими силами больше не справляется, прибегла к радикальному методу. Узы крови сделали своё дело, её жертву приняли. Мне досталась материнская защита, сильнее которой не придумать. Все старания Лиддела были напрасными, он больше не мог управлять мной, как марионеткой, лекарства, подкреплённые магическим воздействием, перестали действовать, затуманенное сознание стало прежним — чистым и ясным. Не сразу, постепенно, но всё-таки восстановилось. Меня столько лет травили этим дерьмом, что реабилитация длительностью в полгода — мизерный срок. Спустя некоторое время, мне удалось получить доступ к информации, связанной с экспериментом. Тайн в моей жизни больше не осталось. Оттуда же я узнал о личности своего Истинного, но к тому времени ты официально считался мёртвым, а сила, соответственно, утраченной. Отец, решив тебя проучить, просчитался. Подозреваю, что через год или два он бы поспособствовал освобождению и вновь возобновил дрессировку, но его обскакали. Он не думал, что такое может случиться, а потому рвал и метал, получив новость о твоей смерти.       — Зачем Лиддел устроил тот цирк с балом полнолуния? Метка и без того сделала своё дело. Истинная пара перестала меня чувствовать.       — Чувствовать перестала, но не перестала таковой являться. Учитывая то, насколько малы познания учёных о природе истинности, ожидать от неё можно было чего угодно. Они не смогли подчинить её, не смогли переломить. Они не изучили её толком и не знают, на что она способна. На первый взгляд, это просто идеальное генетическое сочетание и сильнее, чем обычно, выраженное проявление эмпатии. Но, будь всё настолько просто, она бы не будоражила умы научных сотрудников. Истинные пары — сила, спящая, пока её не пробудишь, и те, кто более-менее осведомлён о возможностях, дарованных истинностью, боятся этой силы.       Отец не обсуждал со мной планы на тебя, но, подозреваю, что свадебная церемония должна была способствовать появлению связи между вами. У вампиров она подразумевает не только принесение клятв, но и особый ритуал, связанный с кровью, а узы, замешанные на ней, способны на многое. Прошло бы немного времени, и новым подопытным кроликом Раттклифа стал ты.       — Они бы попытались сделать из меня Истинного для Лиддела? Но разве провал первого эксперимента…       — Есть один способ передачи силы.       — Да? И какой?       — Смерть.       — То есть?       — У Раттклифа целый научный труд на эту тему создан. Суть его в том, что сила сама по себе существовать не способна. Если во время проведения ритуала истинная пара погибнет, их сила высвободится. А там два варианта: либо сгорит невостребованная, либо будет перехвачена. В этот момент у каждого стороннего существа есть шанс завладеть ею. Во всяком случае, с некоторыми сверхспособностями этот метод работает, вот они и решили, что здесь тоже получится применить привычную схему. Они бы убили нас обоих, а узы крови между тобой и Лидделом стали гарантом того, что силу получит именно он.       По тому же принципу они когда-то собирались использовать искусственно созданную душу-близнеца, потому отец и проявлял к нему интерес, но всё сорвалось на начальной стадии. Кровь проливалась, ничего сверхъестественного не происходило. После того, как я убил Олина, моя память превратилась в чистый лист. Я не помнил, как это произошло. Я не помнил, с чего всё началось. Я просто отчаянно ненавидел и разрывал Олина на части, не успокоившись до тех пор, пока его тело не превратилось в адское месиво.       Разделавшись с ним, я потерял сознание, а когда пришёл в себя и выбрался из лаборатории, вновь попал в руки отца и доктора Раттклифа. Мне снова вкалывали какую-то дрянь, снова что-то говорили об опасности, а я ничего не понимал и не слышал, лишь послушно кивал головой и погружался в бескрайнее безумие, созданное чужими руками.       — Не мелькни я на экране, Лиддел бы меня и не заметил, — задумчиво произнёс Эведит, покусывая губу. — Мы ведь неоднократно сталкивались в «Тёмных небесах», а он ни разу не посмотрел в мою сторону. Возможно, мне не следовало менять униформу мастера чистоты на что-либо иное. Было больше шансов на нормальную жизнь.       — Сделав ставку на тебя, он и представить не мог, какое сокровище попало в его руки. Наверняка результаты анализа крови его ошарашили, и с тех пор тебе подписали смертный приговор. Будь ты простым фейри, не имеющим отношения ко мне, его реакция на твои поступки была бы совсем другой. А так… Любое проявление непокорности он, вероятно, воспринимал, как проявление истинности, рвущейся к другому существу. Тут ещё и Вэрди пожертвовала собой, оградив меня от постороннего влияния. Понимаешь, к чему бы это привело?       — Немного времени, и ты признаёшь во мне Истинного, ставишь метку, сила просыпается, а он окончательно прощается с возможностью обладать ею, поскольку теперь ты бы не отдал её добровольно, — произнёс Эведит, проводя пальцами по гладкой лакированной крышке. — Поэтому он ускорил процесс, сделав меня своей вещью. А потом устроил проверку и оставил нас наедине. Подействует ли истинность или нет? Не подействовала. Знаешь, когда он спрашивал, спал ли я с тобой, в первый миг мне казалось, что ты ему всё-таки рассказал о случае в беседке. Теперь понимаю, что рассказы ему не требовались. Он ждал такого результата. Он рассчитывал, что-либо мы проведём ночь вместе, и истинность не проснётся, либо, что мы просто не обратим друг на друга внимания. Он ведь не знал, что мы уже были знакомы. Как не знал и того, что моя природа Истинного, не забитая многочисленными опытами, не напичканная экспериментальной химией, тянулась к тебе уже давно. Отсюда кратковременные попадания в твоё тело, способность считывать отдельные мысли и переживать то, что ощущал в тот или иной момент ты. Мне это казалось безумием, а вон какой расклад получился.       — Ещё один феномен этого явления в том, что нет общих, универсальных правил для всех пар. Это не болезнь, которую можно определить по совокупности признаков и с точностью поставить диагноз. У каждой пары свои нюансы и свои особенности. Говорят, что мимо Истинного или Истинной невозможно пройти, но как происходит запечатление — вопрос открытый. Одним хватит взгляда, другие будут притираться годами. А проверить совместимость и вынести окончательный вердикт можно только, поставив метку принадлежности. Благо, что, если произошло недоразумение, и позднее пара пожелает расстаться, алая вязь с лёгкостью сводится, чёрную же обычно не ставят против воли.       — А как же анализ крови? Меня ведь по нему вычислили.       — В обычной лаборатории тебе такую проверку не проведут. Определить совместимость с точностью до сотых процента могут лишь некоторые учёные, среди них — Раттклиф и все те, кто вместе с ним занимался проектом. Лучшие умы своего времени, высокие показатели коэффициента интеллекта, феноменальная память, феноменальные способности. Они помнят генетические коды каждого участника эксперимента, а мой код и подавно.       — Это точно, — в сторону произнёс Эведит, а Гилмор улыбнулся.       — Значит, Вингер жив?       — Что?       — Ральф Вингер, — из уст Гилмора знакомое имя звучало непривычно, и Эведит с трудом удержался, чтобы не поёжиться. — Он жив.       — С чего ты взял, что мы с ним знакомы?       — Лишь предположил.       — На каком основании?       — Я знаю не так много учёных, способных обойти систему, виртуозно обманув её. Вообще-то, если говорить откровенно, только троих. Один официально мёртв, второй продолжал работать на моего отца, и к нему ты точно не смог бы обратиться. Остаётся третий руководитель проекта, о котором давно нет новостей, но и заявлений о его смерти в сети или в любых других средствах массовой информации не появлялось. Он создал маскировку для метки, поработал над трупом, который выдали за тебя, он же в дальнейшем убрал метку и шрамы с твоего тела, и у него это получилось.       — Шанс выжить после сведения рабской метки всё равно невысок, — признался Эведит. — Независимо от того, профессионал тобой занимается или дилетант. Число погибших во время ритуала превалирует над числом выживших. Соотношение, прямо скажем, пессимистичное. Из ста выживают лишь десять, однако и они что-то теряют в процессе. Но я не жалею и считаю свою жертву оправданной.       — Из всех кураторов «Души-близнеца» Вингер был самым сострадательным и не настолько помешанным на науке, — заметил Гилмор, поднимаясь со стула и подходя к окну.       Эведит смотрел ему в спину и пытался определить, насколько нелепо будет смотреться реализация желания подойти и обнять, просто попробовать, дать себе небольшой шанс. Хотя, нужно ли ему это? Нужно ли это Гилмору?       В конце концов, истинность — не панацея. Она не обязана сделать их счастливыми. Она им ничего не гарантирует, лишь показывает, что теперь, после одного маленького глотка крови, который и глотком-то назвать получается с большой натяжкой, они связаны друг с другом сильнее, чем прежде. Одна душа, поделённая на два тела. Две части одного целого.       Их странный и какой-то откровенно грязный соулмейт, не похожий на идеальную историю любви, полностью лишённый романтики, а всякой мерзости в себя вобравший столько, что на сотню-другую пар хватит.       — Возможно, — произнёс Эведит. — Однако я не назову его чувствительным к происходящим событиям. Он сам говорил, что на его руках умерло слишком много фейри, и это не могло не отразиться на формировании характера.       — Значит, он?       — Он. Да. Ты сделал ставку на правильный вариант. О том, где он сейчас живёт и чем занимается, прости, говорить не буду. Он не горит желанием возвращаться в Бладэнфорс, ему хорошо там, где он находится.       — Хорошо. Не говори.       — Не настаиваешь?       — Нет. Его местонахождение — не самый важный вопрос, занимающий меня в данный момент жизни. Но мне приятно знать, что он выжил, и отец до него не добрался, как до того же Донована.       — Дай-ка угадаю. Они знали слишком многое об эксперименте?       — Точно. И они ему мешали.       — А Раттклиф? Разве он знал меньше? По-моему, руководитель проекта знает намного больше штатных кураторов и представляет большую опасность.       — Они неплохо спелись, и у них были общие планы.       — Какие?       — Да какие угодно. Их тандем без преувеличения напрашивается на звание плодотворного. Деньги Лиддела, навыки и умения Джеймса… Совместными усилиями они могли добиться многого. Они это понимали, и они к этому стремились. Экспериментальные лекарства, созданные Раттклифом — прямое тому свидетельство и лучшее из возможных доказательств. Разные категории, разный подход. Влияние на психику, влияние на тело. Одни таблетки, чтобы подчинить себе то или иное существо. Другие лекарства, способные заменить сыворотку правды. Огромное количество наработок, которые так и не вышли в массовое производство, оставаясь тайным оружием Лиддела. Он использовал их и на врагах, и на тех, кого называл друзьями.       — Они об этом, конечно, не знали.       — Конечно, нет. Даже и не догадывались, за редким исключением. Если копнуть глубже и тщательно во всём разобраться, получится, что Лиддел — совсем не та личность, по которой можно скорбеть, но я уверен, что на церемонии прощания рыдать будет каждый второй. А я сыграю, не отступая от сценария, изображу безутешного сына, чтобы потом плюнуть на его могилу и удалиться восвояси. Сыграю, как всегда играл Лиддел.       — Учись у корифеев. Постигай науку.       — Учусь. Постигаю, — усмехнулся Гилмор, запуская ладонь в волосы и пропуская пряди между пальцами. — Временами получается.       — Гилмор?       — Да?       — Прости. То, что я сказал тогда о Вэрди… Я так не думал. И не должен был говорить…       — И ты. Я тоже не должен был говорить те слова.       В комнате вновь воцарилась тишина, способствующая появлению нового витка размышлений, самокопаний и огромного количества сомнений, разрывающих сознание на несколько частей, когда вроде и хочется, а вроде и колется. Итог непредсказуем: всё неоднозначно, всё пропитано опасениями.       В этой тишине лёгкий скрип отодвигаемого стула звучал слишком громко, почти что запредельно. Эведиту стало не себе. Но он всё равно сделал шаг вперёд, а потом ещё и ещё один. Звук, издаваемый тонкой подошвой домашней обуви, не шёл в сравнение со стуком каблуков ботинок, но даже этот шелест казался нереально акцентирующим на себе внимание.       Гилмор не оборачивался, но, несомненно, прекрасно слышал, что к нему приближаются. Возможно, задавался вопросом, что послужило тому причиной. Возможно, заранее знал ответ.       Эведит перебрал несколько вариантов и вскоре отверг мысль об объятиях. Они считались вторжением в личное пространство, без спроса, без последующего разрешения, а он так и не разобрался, как общаться с Гилмором. Как вести себя в его присутствии. Какие поступки для них допустимы, а какие — нет. Сегодня маска отсутствовала; он потерял возможность прикрыться чужой личиной — осталась только своя. О том, что было до исчезновения и фальшивой смерти, он старался не вспоминать, не думать лишний раз. Перспектива думать о настоящем и будущем, при полном отсутствии прошлого, была приятнее.       Эведит не сократил расстояние, разделявшее их, и не прижался со спины, перехватывая поперёк живота и обнимая, будто плюшевого мишку.       Он остановился на относительно нейтральном жесте. Протянул руку, собираясь прикоснуться ею к плечу, но так и не опустил её ниже. Она зависла в воздухе, и, разумеется, Гилмор это почувствовал. Обернулся, сначала вставая вполоборота, с интересом посмотрел на Эведита. После чего повернулся к нему, перехватил протянутую руку, коснулся невесомо запястья, погладил его большим пальцем и вскоре поцеловал тыльную сторону ладони. Почти, как в тот раз, с небольшой поправкой: ныне костяшки не были сбиты, на них не выступила кровь, и жест Гилмора мало походил на насмешку. Уж чем-чем, а ею он не был.       — Разве мужчинам принято целовать руки? Мне всегда казалось, что этикет обязывает прикладываться к ладоням прекрасных дам, — произнёс Эведит.       — В общепринятом смысле, так и есть, — ответил Гилмор. — Но у вампиров свои нюансы в области этикета, не всегда совпадающие с взглядами на правила поведения в обществе, свойственные другим существам. Поцелуй руки — знак признательности, симпатии, нежности… Целовать можно по-разному, трактовать поцелуи тоже можно по-разному. Зависит от ситуации. И половая принадлежность того, к чьей руке прикасаешься губами, не является определяющим фактором. Ты можешь целовать руку кому угодно, если считаешь это нужным и важным. Если считаешь, что это оправданно или необходимо. Если считаешь, что именно этот жест уместен в данный момент.       — Сейчас он уместен?       — Несомненно.       — А трактовка? Что-то вроде… — Эведит задумался, перебирая возможные варианты, но ничего более или менее подходящего не получалось подыскать.       Клыки острым касанием прошлись по коже. На месте царапины выступила цепочка мелких, едва заметных капель. Гилмор слизал их, собирая, пробуя на вкус, попутно способствуя заживлению при полном отсутствии шрамов.       Алое пламя на самом дне зрачков не казалось пугающим или безумным, как во время некоторых встреч, датированных давно ушедшими днями. Оно, как ни странно, не отталкивало, а завораживало и влекло к себе.       — Раздели со мною вечность.       — Это…       — Это трактовка моего сегодняшнего поцелуя.       — Глобально, — произнёс Эведит, чуть приподняв уголок губ.       — Предложение родом из тех времён, когда все мифические существа действительно были долгожителями, и понятие вечности не теряло для них актуальности. Но и в современном мире оно звучит не менее торжественно. Столь же волнительно и красиво, как и прежде, хотя и невыполнимо. Либо ты говоришь правду, и делаешь предложение приземлённым, либо ты жертвуешь реализмом и становишься романтическим героем.       — Романтическим героем, что жаждет голыми руками сорвать розу с красными тёмно-красными лепестками и траурной каймой по их краю. Не боишься моих шипов?       — Я мечтаю о них пораниться.       — Странное желание, если ты не мазохист.       — Какое есть. Не он, но всё же. Позволишь?       — Если ты действительно…       — Да.       — И я. Если бы ты только знал, как сильно.       — Что именно?       — Хочу, — хмыкнул Эведит, ухватившись свободной рукой за воротник и потянув Гилмора к себе. — Я устал быть льдом. Я хочу стать пламенем. Давай сгорим вместе?       — Давай.       Он сделал шаг вперёд.       — Ты рискуешь, Гилмор. Я нарушаю закон. Хотя, и не так сильно, как прежде.       — То есть?       — Не такой красивый, но всё ещё бревно.       — Хм…       Полноценного ответа Эведит от Гилмора не дождался. Не сложилось у них с ведением дискуссии.       Всего одна ночь, способная изменить многое.       Всего одна ночь, совсем не походившая на то, что происходило между ними в беседке, на территории Редчестерской резиденции.       Ночь смятых простыней и разбросанных подушек.       Ночь поцелуев, нежно ласкающих шею, в противовес нежности — всех искрящихся граней боли, всех оттенков её, открытых и изученных с иного, нежели в былое время, ракурса.       Ночь сорванного голоса и припухших губ.       Луна тому единственный свидетель. На свете есть только один мужчина, перед которым я никогда не устою.       Ладонь, сжимающая горло, клыки, вспарывающие кожу, и длинные неглубокие, но весьма заметные царапины, расчерчивающие лопатки. Неровные линии, острые ногти.       Глоток желанной крови.       Насыщенный вкус. Вкус его персонального греха. Почему-то не отвратительный, а порочно-сладкий, без приторности. Вкус его персонального спасения.       Эмоции, скрытые за красной бархатной пеленой; алый цветок, раскрывающийся в мыслях — лепесток за лепестком.       Эмпатия в чистом, концентрированном виде, когда ощущения смешиваются между собой, передаются на подсознательном уровне, и слова не нужны, достаточно одного взгляда, чтобы всё стало понятно.       Долгая-долгая ночь.       На дне стакана плескались остатки холодного кофе. Эведит потряс его в воздухе, прикидывая: стоит допивать или можно выбросить?       — Ты вернёшься? — спросил Гилмор, перестав гипнотизировать взглядом лобовое стекло и повернувшись к Эведиту.       Тот вскинул голову и улыбнулся по-особенному хитро, как будто пытался запутать. Хотя, ответ и без того прочитывался на лице. Чтобы понять, какое решение Эведит принял, не нужно было обладать отменной интуицией.       — Поживём-увидим.       — Ты вернёшься, — Гилмор больше не спрашивал, он утверждал, отринув все сомнения.       — С чего ты взял?       — С того, что видел, как ты заказывал два билета. Не только на рейс «Бладэнфорс — Сильвервайлд». Но и на рейс «Сильвервайлд — Бладэнфорс».       — От тебя вообще реально что-то скрыть?       — Реально.       — В последнее время не уверен.       — Мне хотелось надеяться, и мои ожидания оправдались, — признался Гилмор.       — Как будто ты когда-нибудь сомневался в своей неотразимости и умении привязывать к себе, — произнёс Эведит, не с обвинениями, а чуть насмешливо.       — Не сомневался, но, когда речь заходит о тебе, сложно предсказать результат.       — Вернусь. Только повидаюсь с родителями, поставлю их в известность о том, что жив, поброжу немного по знакомым с детских лет улицам и вернусь. Правда, — прошептал Эведит, подавшись вперёд и прижавшись губами к губам Гилмора.       В этот раз он точно знал, что ответ его дан не для галочки. Всё проанализировано, взвешено, разложено по полочкам, отмечено особой печатью.       Он даст себе один единственный шанс.       Он прилетит обратно, и бросится в этот океан — будь, что будет.       Поцелуй затянулся.       Давно пора было отстраниться, но Эведит не мог остановиться.       Он ощущал привкус кофе с лёгкой горчинкой на чувственных губах — они с Гилмором пили из одного стакана, — привкус пробуждающейся страсти, привкус сожаления о необходимости прямо сейчас разорвать контакт и поспешить к зданию аэропорта, чтобы самолёт не улетел без пассажира.       Эведит всё же заставил себя прерваться. Гилмор погладил его тыльной стороной ладони по щеке и произнёс:       — Я буду ждать. И я дождусь.       — Пусть вторая попытка окажется удачнее первой.       Эведит поцеловал его ещё раз, легко, на прощание, и выбрался из машины, глядя на здание аэропорта Бладэнфорса. Помахал рукой и поспешил туда — нужно было забрать оба билета и пройти регистрацию на рейс.       «Так умеешь только ты. Приехать в город детства, чтобы повидаться с родными, но не попасть домой, а вместо этого оказаться, хрен знает, где. Хрен знает, с кем. И он же знает, почему».       Сильвервайлд встретил его проливным дождём. Косые струи, крупные холодные капли, брошенные ветром в лицо — последнее, что он запомнил в деталях.       Развязавшийся шнурок на кедах, необходимость отвлечься на него, мысли о том, что нужно поймать такси. О том, что, вероятно, стоило выбрать другой рейс. Прилететь не поздней ночью, когда город спит, а в середине дня. Вероятно, стоило, но сейчас думать об этом и сожалеть было довольно глупо.       Что случилось, того не отменить.       Меньше ясности и чёткости было в воспоминаниях о том, как его, с трудом соображающего, уложили на кушетку, и обладатель приятного исключительно по звучанию — интуицию обмануть не получилось, по спине бежали омерзительные мурашки — голоса произнёс:       — Прекрасен. Просто прекрасен. Гилмор за ним обязательно придёт, и сделает всё, что я ему скажу.       Эведит слышал голос Гилмора.       Его собеседник что-то говорил о красно-серебряном сиянии. Рассказ, завершившийся словами: «Ты знаешь, что мне нужно».       А потом ничего не осталось.       Лишь мелькнула мысль о руководителе проекта «Душа-близнец», мечтавшем получить неведомую силу не меньше Лиддела. Как вспышка.       Раттклиф.       После чего Эведит отключился.       Темнота окутывала со всех сторон, пытаясь полностью завладеть сознанием, подарив бесконечный сон. Эведит не хотел засыпать, зная, что если это случится, проснуться ему уже не суждено.       Ему казалось, будто он находится в воде, и что-то активно тянет его на дно. Он сопротивлялся, вновь и вновь отталкиваясь, всплывая, открывая рот в беззвучном крике, делая короткие лихорадочные вдохи, попутно поднимая миллиарды брызг.       Было… мокро, а ещё почему-то больно, и он не сразу понял, какая связь между этими ощущениями.       Затуманенное сознание отказывалось воспринимать действительность в неискажённом виде, но время от времени происходили озарения.       Сейчас случилось одно из них.       Нет никакой воды, а вот брызги есть, и они реальнее, чем что-либо другое.       Поэтому ему и мокро, и больно.       Это не вода, а его кровь стекает вниз, это ею пропиталась одежда.       Это его рёбра ломают, запуская между ними острые когти, но делают всё нарочито медленно, чтобы насладиться процессом в полной мере.       Чем больше страданий, тем активнее катарсис. Чем чище душа, тем лучше кровь. Чем чище кровь, тем больше в ней силы.       Он знал, что ничего не может сделать для защиты себя. Его магия здесь не срабатывала. Он упустил шанс призвать оружие и понимал, что не сможет сделать это в дальнейшем. Несколько неудачных попыток и громкий смех наблюдателя служили прямым тому доказательством.       Он бессилен.       Да и сражаться в подобном состоянии он не способен. Он даже поднять меч не сумеет, рухнет вместе с ним на колени, и его тут же, без промедления, добьют.       Очередная капля крови, падающая на каменный пол — очередная древняя руна, вспыхивающая бледно-алым цветом. Сколько их ещё осталось? Доживёт ли он до того мига, когда все они зажгутся и вспыхнут единовременно, или умрёт до наступления торжественного момента? Кажется, осталось не так уж много. Ещё несколько символов, и все руны засияют, написанные алым цветом.       Прольётся Истинного кровь, и сила пробудится…       Прольётся Истинного кровь, и сила…       Прольётся Истинного кровь…       Они соединялись друг с другом, тянулись одна за другой тонкие нити связи, замыкая круг.       Медленно уходила из тела жизнь.       Холод. Невозможный холод, усиливающийся с каждым мгновением, царил вокруг.       Пространство плыло перед глазами, Эведит видел размытые контуры-очертания, а темнота протягивала ему руку, предлагая сделать последний шаг, переступить черту, попрощавшись с этим миром навсегда.       «Наша вечность получилась такой короткой, — подумал Эведит и попытался улыбнуться, но вместо улыбки на лице отразилась лишь гримаса боли. — Такой короткой, Гилмор…».       Алый свет залил комнату. Ярким потоком взметнулся стремительно, поднимаясь всё выше и меняя цвет, окрашиваясь серебром.       Каркнул ворон, световой поток огромной силы устремился в небеса.       Отгороженный от окружающего мира красно-серебряным пламенем, Эведит слышал крики и звон цепей, раздававшийся где-то в отдалении, но теперь это больше не имело для него значения.       — Бабуля, расскажи мне сказку о Крылатых.       — Эведит, я тебе её столько раз рассказывала. Неужели она тебе не надоела?       — Не-а. Ну, пожалуйста, ба.       Он отрицательно покачал головой и посмотрел на бабушку с тем восторгом и обожанием, на какое способны только дети. Ему было шесть лет, и больше всего на свете он любил «крылатую» легенду.       Бабушка засмеялась, всплеснула руками, вытерла его лицо, перемазанное шоколадом, усадила внука на колени и начала рассказывать.       История юноши Орфена не блистала изысками. Да и логикой, в общем-то, тоже. Сейчас он это понимал, но в шесть лет сказка казалась Эведиту идеальной.       Очередная легенда Сильвервайлда, но на этот раз не о гордом короле, ставшем после смерти прекрасным цветком, а о силе любящего сердца и магических способностях, рождённых этим чувством. О девушке, прыгнувшей со скалы, чтобы не стать пленницей вражеских солдат. О её возлюбленном, что отправился следом, желая спасти её.       Орфен бросился в пропасть, позабыв о том, что не умеет летать, но любовь его была так сильна, что даровала ему крылья, раскрывшиеся за спиной, позволившие спастись самому и спасти возлюбленную.       Каждый раз Эведит слушал историю, как в первый. И каждый раз грустил о том, что ему не дано увидеть подобное явление в реальности.       Они приходили ему во снах — прекрасные существа с серебристо-серыми крыльями, смотрели ласково и предлагали полететь вместе с ними. Он протягивал к ним руки и… просыпался. В отчаянии бил кулачками по одеялу, а глаза наполнялись слезами.       Он знал, что никогда не сможет подняться в небо. И никогда не встретит того, кто смог бы исполнить его мечту о полёте.       — Пей, — хрипло произнёс голос.       Эведит не ответил. Он вообще не понимал, что происходит.       На смену темноте пришёл яркий свет. А потом лёгкость и невесомость, в которой довелось парить, сменилась чем-то иным, и он до сих пор не мог понять, чем именно.       — Пей, — повторил голос, и к губам Эведита прижалось влажное запястье.       Несколько капель попало в рот. Соль и железо — стандартный привкус.       Заструилась кровь, а вместе с ней потекли чужие воспоминания — картины недавнего прошлого, свидетелем которых Эведиту уже не довелось стать.       И рвались, подобно тонким нитям, цепи, удерживающие на месте.       И отлетали к стенам те, кто вставал на пути — ломались с хрустом их позвоночники.       И руки окрашивались кровью.       И поднимался вверх столб серебристо-алого света, ставшего знамением.       И оглушительно кричали вороны, кружившие над островом.       И, не имея шанса на спасение, летел вниз тот, кто жаждал за счёт чужих смертей обрести неведомую силу.       И рушился замок, превращаясь в руины.       И рвался канат, перехватывавший запястья.       И его, Эведита, с осторожностью подхватывали на руки, прижимая к себе и взмывая к небесам.       И раскрывались за спиной крылья.       Крылья...       Серебристо-серого цвета, будто пеплом припорошённые. Чуть жёсткие на ощупь. Укрывшие его от окружающего мира, ставшие спасением.       Пальцы коснулись щеки, погладив. Эведит открыл глаза. Раны затягивались, он не чувствовал больше холода. Напротив, ощущал невероятное тепло. Непривычное, странное, безграничное и безумно приятное. Тепло, которое не хотелось отпускать, в котором хотелось нежиться, как можно дольше.       Закатное солнце, горевшее на ярко-оранжевом фоне, освещало заброшенный пляж, на котором они оказались. Вокруг не было ни души. Как будто они остались единственными живыми существами во всём мире.       — Где мы находимся? — тихо спросил Эведит, глядя на склонившегося над ним мужчину.       — На острове потерянных душ.       — Он, правда, так называется?       — Правда, — улыбнулся Гилмор. — Но мы здесь ненадолго. Уже скоро будем в Бладэнфорсе.       — А…       — Что?       — У тебя крылья.       — Думаешь, я не заметил?       Эведит попытался улыбнуться в ответ. Высказанное предположение действительно смотрелось забавно.       — Получается, это и есть твоя таинственная сила?       — Вероятно.       — А я знаю эту легенду, — произнёс Эведит, с трудом проговаривая каждое слово; он всё ещё был слаб, как новорождённый котёнок, но смерть отступила, она больше не имела над ним власти и не тянула в свои владения. — Я знаю, как они появляются. Мне бабушка в детстве постоянно рассказывала сказку о крылатых, потому что я просил. Мне нравилась эта легенда. Хочешь, я тебе её расскажу? Когда-то, давным-давно, на свете жил юноша по имени Орфен…       — Расскажешь, обязательно расскажешь, — заверил его Гилмор. — Но не здесь. И не сейчас. Для начала мы выберемся с острова, ты отдохнёшь, восстановишь силы и тогда поведаешь мне эту историю от начала и до конца.       — Гилмор?       — Да?       — Если это действительно твоя сила, то они бы никогда её не получили. Ни Лиддел, ни Джеймс…       — Почему?       — Древняя легенда гласит, что крылья способны обрести только любящие сердца. Они дарованы тем, кто готов, не задумываясь, отдать жизнь за своего возлюбленного или возлюбленную. Генетика здесь бессильна, как бы учёные не старались, сколько бы усилий не приложили.       — Спи, — прошептал Гилмор, подхватывая Эведита на руки и касаясь невесомым поцелуем его ресниц. — Все познавательные лекции оставим на потом.       — Отпусти меня. Я сам могу идти, — упрямо выдал Эведит.       — Конечно, — согласился Гилмор, но на землю его не поставил, понимая, что эти слова не более чем показная бравада.       Крылья за спиной Ван Хайдена начали растворяться — одинокое перо легло на песок, но, спустя мгновение, и его не стало.       Однако Эведит знал, что если сила пробудилась, то теперь она навсегда останется с ними. Он не жалел, что крылья исчезли. Ведь как бы красивы они не были, по сути, их появление знаменовало собой минуты, когда истинной паре грозила опасность. Потому Эведит надеялся, что ещё долгое время их не увидит.       Он обнял Гилмора за шею, устроил голову у него на плече и выдохнул, не открывая глаз:       — Не вздумай поставить метку, пока я буду находиться в бессознательном состоянии, иначе я тебя придушу.       — Откуда ты…       — Я читаю твои мысли. Забыл?       — Забыл.       — На самом деле, теперь уже не читаю. Просто с кровью мне столько твоих воспоминаний и идей досталось… Это была одна из них. Я об неё споткнулся. Поэтому очень прошу, не ставь.       — Почему?       — Слова о том, что я тебя придушу, не пугают?       — Нет.       — И правильно. Ты дождись, когда я начну нормально соображать, а потом по всем правилам, следуя традициям. Пусть хоть что-то у нас нормально сложится, — Эведит проваливался в царство снов, но он всё ещё пытался бороться. — Я хочу запомнить этот момент.       — Хорошо, — сказал Гилмор. — Обещаю.       — Правда?       — Да. Я тоже хочу, чтобы ты его запомнил.