Хэйт. И имя мне Ненависть

      Полная потеря ориентации во времени и пространстве.       Белый потолок.       Ослепляющий свет.       Запах лекарств, витающий в воздухе. Плотный, почти осязаемый, смешанный с резким запахом дезинфицирующих средств.       Мерное гудение приборов, какие-то бесконечные датчики и трубки, присоединённые к его рукам.       И плотная давящая марлевая повязка.       С той стороны, где прежде на коже была метка принадлежности.       С той стороны, где теперь не было ни метки, ни глаза.       Эведит понял это сразу, как только вспомнил события ушедшей ночи. Он не искал зеркальных или металлических поверхностей, чтобы удостовериться, получить подтверждение догадкам, встретившись взглядом со своим отражением. Он знал наверняка. Не забыл ощущения, от которых и сейчас по коже бежали мурашки. Их невозможно было забыть. Слишком осязаемо. Слишком невыносимо. Слишком. Просто слишком.       Впрочем, он не сожалел и никого не обвинял в случившемся. Вина целиком и полностью лежала на том, кто принимал окончательное решение. А оно осталось за ним — Морис предлагал пока ограничиться приёмом капсул, а не рубить сгоряча. Подумать несколько раз, взвесить все варианты, и если уверенность не исчезнет в дальнейшем — идти на риск. Эведит это предложение отклонил. Он хотел избавиться от зависимости раз и навсегда. Без промедления, не давая себе отсрочек. Отрезать соединяющие нити и больше не вспоминать, потому пошёл на радикальные меры.       До приезда в медицинский центр Эведит принимал экспериментальные капсулы ещё два раза. По официальной версии он уехал туда на безобидное обследование. Меткой старался не светить, потому распустил волосы и набросил на голову капюшон.       За это время он успел принять нормальный душ и как следует выспаться. Не на дрянном «бутерброде», состоящем из грязной вонючей ткани и рассыпающегося поролона, а на мягком матрасе и восхитительно пахнущих простынях.       Обладатель частного самолёта, способный устроить кому-нибудь побег из тюрьмы, по определению не мог быть бедным, но, не видя воочию дом Мориса, Эведит не предполагал, насколько его спаситель богат.       Посмотреть здесь было на что.       По размерам дом ничем не уступал Редчестерской резиденции Ван Хайденов, а, может, и превосходил её. Но здесь спалось лучше и дышалось легче по той простой причине, что Эведит не чувствовал себя пленником. А ещё потому, что Морис не совершал поползновений в его сторону и не пытался утвердить права на обладание телом одним из наиболее омерзительных способов.       Морис появился на пороге комнаты вечером и сообщил, что операция состоится завтра. Сбор вещей много времени не занял, потому что и вещей, как таковых, у Эведита не было. Сборами занималась домработница Мориса, Эведиту осталось лишь принять из её рук сумку, поблагодарить и спуститься вниз.       Во время поездки он хранил молчание, по большей части смотрел в окно на пейзажи незнакомого города и думал, что, возможно, сегодня его последний день, прожитый на этом свете.       Цифра в девяносто процентов внушала какой-то животный, поистине первобытный страх. Но, что примечательно, не останавливала.       Он понимал, что без потерь не обойдётся. Его жертва за возможность окончательно отделаться от прошлого стала такой.       Не самая высокая цена из всех, предложенных к оплате. На первом по популярности месте стояла стоимость равная жизни.       Именно по этой причине рабские метки сводить решался далеко не каждый, а лишь отдельные экземпляры. Везло не всем, большая часть умирала. Тут Морис не солгал, более того, для наглядности, после прибытия в Блэквуд, продемонстрировал результаты научных исследований.       Эведит с ними ознакомился, но решение не изменил.       — Точно уверен? — спросил Морис, принимая папку с распечатками из рук Эведита.       — Да, — ответил он.       И продолжал повторять про себя в дальнейшем. Да, да, да. Несомненно, да. Когда ехал в машине, когда лифт летел вверх, вознося их на седьмой этаж, когда шагал по чистым и светлым коридорам медицинского центра, чьё оформление было выдержано в холодных тонах — всюду металл и ослепительно-белый цвет.       По официальным данным на седьмом этаже располагалась научно-исследовательская лаборатория. На самом деле, в этих стенах творились тёмные, в большинстве случаев противозаконные дела.       Именно там Эведита должны были избавить от метки, именно там создавались экспериментальные лекарства, вроде тех, которые помогали сбивать действие метки и блокировать магическую связь. Вроде тех, которыми угостил его когда-то Лиддел, заставив корчиться на полу от невыносимой боли.       Доступ в этот отсек имели только избранные, а их было немного. Идентификаторы распознавали отпечатки пальцев, сверяли с имеющимися в базе данных, и только если они совпадали, двери открывались. Кто-то случайный при всём желании проскочить туда не мог, а получить место работника было непросто — персонал формировался тщательнейшим образом, и все, как один, умели держать язык за зубами, поскольку понимали истинное значение фразы «Молчание — золото».       Имя Мориса, несомненно, возглавляло список желанных гостей, с его же подачи, при его финансировании, лаборатория и функционировала.       Доктор, встретивший их, оказался пожилым фейри с нитями серебристой седины в коротко стриженых волосах.       — Доктор Вингер. Золотые руки и такие же мозги, — произнёс Морис, и, судя по тону, слова не были банальной лестью. — Он займётся тобой.       Первым делом Эведита действительно отправили на обследование. Выявляли шансы на благополучный исход операции. Он старался абстрагироваться от происходящего, ни на чём не акцентируя подолгу внимание. Бесконечные размышления могли свести его с ума, а он, кажется, и без того уже наполовину попрощался со здравым смыслом, раз умудрился ввязаться в подобную авантюру.       Осознание происходящего окончательно и бесповоротно накрыло его только после того, как привычную одежду пришлось сменить на больничную робу, остро пахнувшую лекарствами.       — Показатели неплохие, — голос доктора с золотыми руками и такими же мозгами звучал приглушённо. — Но сейчас я не буду делать никаких прогнозов. Пятьдесят на пятьдесят. Ты можешь выжить, а можешь умереть. Никаких гарантий. Возможно, стоит...       — Я похож на того, кто откажется от решения и сбежит, сшибая собой ограждения? — спросил Эведит.       Вингер посмотрел на него с жалостью.       — Мальчик, ты не понимаешь, во что ввязываешься. Метка принадлежности такого типа...       — Метка принадлежности такого типа появилась без моего согласия. Я не носил её с благоговением и слепым восторгом, как делают некоторые. Если думаете, что я не знаю о количестве смертельных исходов, то, смею заверить, вы ошибаетесь. Я всё прекрасно понимаю и отдаю себе отчёт в совершаемых действиях. Не тяните время. Хочу, чтобы процесс её сведения начался поскорее. Чем раньше это случится, тем быстрее и закончится.       — Возможно, раньше, чем тебе кажется.       Эведит слабо улыбнулся.       — Вы умеете подбадривать пациентов.       — На моих руках погибло слишком много фейри. Чем больше смертей наблюдаешь, тем меньше остаётся жалости и сочувствия. Со временем перестаёшь замечать чужую боль и подбирать деликатные слова. Однажды начинаешь говорить правду, не думая о том, ранит она или остаётся незамеченной.       — Меня не ранило. Я знаю, на что иду.       Чудом, не иначе, Эведит умудрился выжить, хотя во время проведения ритуала был уверен, что больше не поднимется с больничной койки, и этот бокс станет последним, что он увидит на белом свете. Пару раз он подходил к самому краю, балансировал там, словно танцор, решивший исполнить коронный номер не на паркете, а на канате, протянутом над пропастью. Подходил и опять возвращался, отчаянно цепляясь пальцами за жизнь и не желая отпускать её.       Мысли о мести продолжали вести его вперёд. Они же поддерживали в нём внутренний огонь.       Несмотря на то, что перед проведением операции по снятию метки ему вкололи несколько доз анестезии, Эведит так и не смог окончательно вырубиться. Только головная боль стала невыносимой, словно кто-то пробивал кости черепа, превращая их в раскрошённое месиво. Сознание немного затуманилось, появилась сонливость.       Последняя продержалась недолго, вскоре испарившись.       Магия текла по омерзительной татуировке, выжигала каждый её сантиметр, заставляя Эведита метаться по кровати и орать до сорванного горла.       Он с точностью до сотых секунды запомнил момент, когда магия добралась до его глаза, забирая свою плату. Запомнил, как по щеке тонкими ручейками полилась кровь и закапала слизь, как слиплись от их смеси ресницы, а боль стала невыносимой, поистине адской.       Кажется, в конечном итоге, он перестал реагировать на происходящее не потому, что анестезия начала действовать с опозданием, а потому, что потерял сознание от боли.       Кажется, прежде чем он окончательно вырубился, из второго глаза побежали слёзы, и это был один из немногих случаев, когда Эведит заплакал, пусть и непроизвольно.       Чем завершился ритуал, удалось узнать только теперь, придя в сознание.       Он поднял руку вверх. За нею сразу же потянулись многочисленные трубки. Пальцы пощупали плотную повязку.       Она была реальна до отвращения.       Именно сейчас, после прикосновения к повязке ему захотелось взять в руки зеркало, на худой конец — блестящий поднос, посмотреть в эту гладкую поверхность, перехватить отражение и оказаться во власти эмоций, не сдерживая себя. Начать крушить всё на пути, будучи подгоняемым бессильной злобой, а потом свернуться на полу, обхватить колени руками, подтянуть их к груди и разрыдаться в голос, от отчаяния, от боли, которая до сих пор напоминала о себе редкими, но весьма меткими отголосками, от обиды. Или наоборот лежать и тихо плакать, ощущая, как слёзы текут только по одной щеке, а вторая неизменно остаётся поразительно горячей и сухой.       Но он не плакал и не крушил. Он безучастно наблюдал за тем, как по капельнице проходит какой-то раствор, иногда переводил взгляд на гудевшую лампу, снова возвращался к созерцанию трубок.       Что ж, даже такие перемены, наверное, стоит воспринимать позитивно.       Новая жизнь, новое имя, новая внешность.       Давно пора было задуматься о кардинальной смене имиджа.       Он смирится. Привыкнет. Научится жить полной жизнью.       Он вывернет себя наизнанку, станет таким, каким не был прежде, даже в самые мрачные времена, полностью перекроит имеющийся материал по новым лекалам и заново сошьёт.       Он вернётся и отомстит за разбитые мечты и украденную жизнь.       Он уничтожит тех, кто вставал у него на пути прежде. Уничтожит и тех, кто решится встать сейчас.       Да. Несомненно.       Тихий писк, мерное гудение — бесконечное однообразие.       Эведит попытался принять сидячее положение, но потерпел поражение. Он ощущал феноменальную слабость, разлившуюся по телу. Сил хватало только на то, чтобы лежать практически неподвижно и изредка моргать уцелевшим глазом. Опустить веко, позволить ресницам взметнуться вверх, прищуриться от невыносимо яркого света. Открыть и закрыть. Открыть и закрыть.       Дверь распахнулась. Раздались шаги — посетителей было несколько. Правда, наведываться в палату они не спешили, остановившись в смежном помещении.       — Есть новости? — спросил Морис.       — Есть. Анализ крови дал очень любопытный результат. Смотри...       Морис присвистнул.       — Надо же.       — Парень не так-то прост, как могло показаться на первый взгляд.       — Всё тайное однажды становится явным. Я подозревал что-то подобное, а теперь знаю наверняка. С такими результатами... Он говорил, что у Ван Хайдена остались образцы его крови. Если они сделали анализ и увидели тот же результат, неудивительно, что в него вцепились обеими руками и не собирались отпускать. Я думал, что за давностью лет это потеряло актуальность, но нет. Ошибся. Не потеряло. К тому же, ходят слухи, будто он продолжает сотрудничать активно и плодотворно с Раттклифом.       — Раттклиф безумен.       — Ван Хайден тоже. Закономерно, что им удалось найти общий язык. Идеальная пара, одержимая идеей получения силы, о принципах управления которой они не имеют понятия.       — Никто не имеет. Это не уникальное явление, в прошлом случаи были, но свидетельств не осталось. Восстановить информацию невозможно.       — Я бы на их месте не рисковал и не лез в ящик Пандоры.       — Но ты и не на их месте.       — Что замечательно, Ральф. Мне и здесь отлично живётся.       Шаги возобновились, перегородка отъехала в сторону, пропуская в бокс доктора Вингера и Мориса. Последний набросил на плечи халат и выглядел несколько непривычно.       Эведит повернул голову, посмотрев в их сторону.       — Как самочувствие, Хэйти? — поинтересовался Морис.       — Как будто меня поимело с десяток отморозков разом; им этого показалось мало, и они забрали себе сувенир на память. Будут хранить в баночке с формалином и любоваться. А если серьёзно, то дела и самочувствие средней паршивости, — произнёс Эведит и сложил пальцы в знак победы. — Но не сдох. Достижение разблокировано.       Мориса замечание, видимо, повеселило. Он улыбнулся, едва заметно приподняв уголки губ, но тут же вернул лицу сосредоточенное выражение.       — Тот, кто собирается умирать, обычно не пытается шутить.       — Я и не собираюсь.       После операции Эведит говорил впервые, и голос звучал глухо. Из-за бесконечных криков саднило горло, а потому говорить было больно, но терпимо. Не самое паршивое состояние, в котором ему довелось пребывать. Случалось и хуже. Гораздо хуже.       Морис помахал в воздухе папкой. Очевидно, в ней хранилось заключение экспертов по поводу крови и её особенностей. Тот самый любопытный результат.       — Занимательные новости для тебя.       — Относительно?       — Ты ведь слышал наш разговор?       — Да, — ответил Эведит.       Лгать было бессмысленно, да и зачем? Всё равно от него ничего не скрывали и собирались поделиться имеющимися сведениями.       — В таком случае, не будем терять время и перейдём сразу к сути. Ты знал, что являешься Истинным Ван Хайдена?       — Если только Гилмора, — устало произнёс Эведит. — Не его отца.       — Гилмора, — подтвердил Морис. — Значит, знал?       — Не был уверен на сто процентов, потому, скорее догадывался.       — Надо же... А мы с тобой, оказывается, ближе, чем я представлял. Нас сама судьба свела, не иначе.       — Братья-близнецы, разлучённые в детстве, нашедшие друг друга по воле случая, при невероятных обстоятельствах, — слабо улыбнулся Эведит.       — Вроде того. Не кровные и не сводные, но всё-таки братья. Я собирался отложить этот разговор до момента выписки, но раз уж так получилось, придётся немного пересмотреть план твоего ознакомления с историей и рассказать кое-что прямо сейчас.       — Например?       — Помнишь, я говорил тебе о фейри, являющихся носителями гена серебряной крови?       — Разумеется.       — А о том, что учёные проявляли к нам повышенный интерес?       — Это я тоже помню.       — Тогда настало время пояснить, почему я называл себя особенным. Меня зовут Морис Колдер, — проговорил Морис. — Я обладатель гена серебряных фейри и один из тех, кто пятнадцать с небольшим лет назад стал участником эксперимента, носившего название «Душа-близнец». Все, кто принимал в нём участие, были особенными. Всех, кто прошёл отбор, рассматривали на роль истинной пары Гилмора Ван Хайдена.       Блэквуд заслуженно получил своё название, оно ему идеально подходило. Лесов здесь и, правда, было немало. Густых, тёмных, непроходимых, но при этом не пугающих, а по-особенному манящих.       Дом Мориса тоже со всех сторон был окружён высокими деревьями и, просыпаясь, Эведит не упускал возможности полюбоваться ими в свете первых солнечных лучей.       Он покинул медицинский центр неделю назад, но знал, что туда придётся вернуться через полтора, а, может, два месяца. В зависимости от того, как пройдёт период реабилитации.       В его плане по изменению внешности значилось три пункта. Глаз, шрамы и ещё одни шрамы. И если первое он собирался приобрести, то от второго избавиться. При этом воспоминания о том, где и когда их получил, не отпускал. Они нужны были ему для движения вперёд, служили великолепным стимулом.       — А он с тобой не церемонился, — задумчиво произнёс Морис, проводя ладонью по шрамам на шее и предплечье.       — Не церемонился, — согласился Эведит, не отстраняя руку, позволяя ей беспрепятственно скользить по коже. — По-моему, он вообще слабо представляет, что такое возможно.       — По-моему, тоже.       После кратковременного разговора в отдельном боксе они не поднимали в обсуждениях тему эксперимента, сосредоточившись на решении других вопросов. Эведит не настаивал, но с каждым днём любопытство его усиливалось и вскоре побило все рекорды. Он хотел узнать правду, и он надеялся со временем добиться поставленной цели.       Сидя по вечерам в шезлонге, установленном на роскошном балконе — не чета тому, что был в квартире Алисон, — он возвращался мыслями к заявлениям Гилмора о смерти Истинного. К чрезвычайно красочным картинам прошлого, что довелось считать спонтанно.       Становилось не по себе.       Если прежде, не имея доступа к информации, Эведит догадывался, что дело с убийством и провалами в памяти, присущими Гилмору, нечисто, то теперь у него не осталось сомнений вовсе. Вот только припереть к стенке и задать интересующие вопросы, расставляющие все точки над определёнными буквами, было некого и некому. И Эведит развивал в себе терпение.       Всему своё время. Когда настанет твоё, ты обо всём узнаешь, любил говорить Морис.       Он постоянно где-то пропадал, а возвращался только под вечер.       Эведит оказался предоставлен самому себе, но теперь его изоляцию сложно было назвать полной. Он мог пользоваться техникой, знакомиться с новостями в режиме реального времени и следить за всем, что его интересовало. Несколько раз он набирал в поисковике фамилию заклятых врагов, а потом с жадностью читал содержимое статей. Несколько раз видел главу Совета Бладэнфорса и его сына в новостных выпусках, но не переключал каналы, а, напротив, увеличивал громкость и впивался взглядом в экран.       Фотографическая память.       Отпечаток на сетчатке.       Клеймо.       Не забыть.       Не простить.       Не отпускать с миром, а отомстить.       Первый номер в списке тех, кого он хотел убить.       И второй.       Марлевую повязку с глаза вскоре сняли, на смену ей пришла другая, тёмная, напоминавшая пиратскую, разве что без изображения дурацкого черепа на материале. Каждый раз, надевая её, Эведит усмехался. Она привлекала к себе внимание, не оставляя возможности пройти незамеченным. Кричала громко и призывно: «Эй, посмотрите, здесь одноглазый. Смотрите, не отворачивайтесь. Смотрите».       Промучившись неделю, Эведит взял ножницы и направился в ванную комнату. Летели на гладкий пол тёмные пряди, порядком отросшие за время пребывания в тюрьме, и вскоре от привычной причёски ничего не осталось. Он коротко подстригся и сделал длинную чёлку, закрывшую пострадавшую половину лица.       Как ни странно, новый облик не вызвал отторжения, а пришёлся Эведиту по душе.       В тебе больше хищника, чем жертвы, говорил когда-то Морис.       Эведит не слишком доверял тем словам, поскольку именно жертвой обычно и выглядел. Милой, скромной и предпочитающей мирное разрешение конфликтов кровавым столкновениям.       Всего несколько взмахов ножниц изменили его до неузнаваемости.       Теперь из зеркала смотрел не пай-мальчик и не соблазнительный мажор, вроде Айвена Кроу.       Из зеркала на него с вызовом взирал тот, кого стоило бояться.       Тот, кто мог убить голыми руками. Из взгляда исчезла последняя покорность, а количество дерзости возросло в разы. Настоящий хищник. Ходячая угроза.       Тот, кому имя Хэйт подходило в разы сильнее, чем Эведит.       Он, наконец, нашёл себя.       Когда Морис вернулся, Эведит сидел в гостиной, перелистывая страницы книги, взятой в библиотеке. Первая попавшаяся, а потому не слишком ему интересная.       Морис, заметив его присутствие поблизости, хмыкнул. Окинул взглядом с ног до головы. Явно оценивал новый облик.       — Не хочешь прогуляться? — спросил вместо приветствия.       — Мой новый имидж тебя настолько покорил, что ты решил пригласить меня на свидание? — усмехнулся Эведит, захлопнув книгу и отложив её на стеклянный журнальный столик.       — Тебе идёт, — признался Морис без капли смущения и стеснения; его невозможно было сбить с толку подобными замечаниями. — Но нашу вылазку сложно назвать свиданием. Скорее, деловая беседа. Продолжение разговора, начатого в медицинском центре. Пойдёшь?       — Само собой.       — Тогда подожди немного. Мне нужно переодеться, потом я буду в твоём распоряжении.       Эведит кивнул и прихватил зубами краешек нижней губы. Никакого флирта и попыток выглядеть соблазнительно. Всего лишь чистое, незамутнённое, практически детское любопытство, сопровождаемое появлением огонька нетерпения в глазах.       Морис засмеялся.       — Твоим вниманием так просто завладеть.       — Ты умело дёргаешь за нужные нити, и я покорно выполняю твои прихоти.       — Конечно. Я почти поверил.       Эведит улыбнулся и тоже поднялся из-за стола.       В ожидании Мориса успел ознакомиться с прогнозом погоды, захватить с собой на всякий случай лёгкую кожаную куртку, сунув в карман сигареты с зажигалкой, и взять бутылку с минеральной водой.       Кто знает, насколько могла затянуться их прогулка? Она могла быть, как короткой, так и многочасовой. Морис иногда бывал непредсказуемым, понять, что у него на уме не получалось. Или получалось, но далеко не всегда.       Эведит не сомневался, что они выберутся за пределы дома и, надо сказать, не ошибся.       Они шли минут сорок, не меньше. Телефон Эведит с собой не захватил, потому точно сказать не мог, ориентировался по ощущениям.       Остался позади лес, деревья расступились перед путниками, решившими подышать перед сном свежим воздухом, а где-то совсем близко шумела вода. Не просто шумела, а с рёвом летела вперёд, снося все препятствия, возникающие у неё на пути. Дорога изменилась. Больше не было тонких тропинок, усыпанных еловыми иглами, остался лишь скалистый берег. Эведит уверенно шёл по острым камням, мысленно поздравляя себя с тем, что перед выходом отказался от мысли о кедах и сделал ставку на ботинки с толстой подошвой.       Остановившись на краю обрыва, он посмотрел вниз. Из-под подошв посыпались вниз мелкие камешки, но он не придал этому значения. На воде то тут, то там мелькали белые шапки пены. Закатное солнце было пока ещё ярким, но постепенно угасало и не слепило глаза.       — Здесь красиво и немного страшно. Сам не знаю, почему. Но мне так кажется.       — Для меня это особое, памятное место, — ответил Морис, складывая руки на груди.       — И связаны воспоминания с экспериментом?       — Само собой.       — А...       — Что?       — Нет, ничего. Лучше я не буду перебивать, а послушаю твой рассказ.       Морис потянулся и убрал от лица несколько светлых прядей. Вздохнул тяжело, поддел носком ботинка камешек и столкнул его в воду. Плеск утонул в остальном шуме.       Эведит достал сигареты, подпалил свою, вторую зажёг от своей и протянул Морису. Тот без труда узнал собственный жест с первой встречи, усмехнулся. Намеренно скопировал продолжение ситуации, позволив пальцам соприкоснуться и не сразу разрывая контакт.       — Нас ничто так не сближает, как эта вредная привычка.       — Есть ещё младший Ван Хайден.       — Я быстро выбыл из отбора, потому не успел проникнуться кандидатурой потенциального супруга. Близко пообщаться нам с ним не довелось.       — В принципе, аналогично.       Эведит солгал и понял это только тогда, когда в воздухе повисла тишина. Сам не знал, зачем это сделал, но отказываться от своих слов было поздно. Откровенничать о случае в беседке и обо всём, что этой ситуации предшествовало, он не планировал. Это было его личное. Грязное, лишенное блеска, напичканное неаппетитными подробностями, но личное. Он не мог отвертеться от омерзительных отношений с Лидделом, но о кратковременной и не очень возвышенной связи с сыном последнего предпочитал умалчивать.       — Сколько лет тебе было, когда начался эксперимент?       — Десять. Или около того. Может, десять с половиной. В любом случае, тогда меня не слишком беспокоили проблемы совместимости и прочий романтичный бред. Я ходил в школу, бил там стёкла, дёргал одноклассниц за косички, дрался с другими мальчишками. Но, как ни странно, в проект хотел попасть мой друг, он же печалился, что не подошёл по возрасту.       — У меня тоже был друг.       — И что с ним стало? Он прошёл? Подожди... Он...       — Прошёл. Нет. Не он.       — Ты ведь даже не узнал, что я собирался сказать.       — Несложно догадаться.       — Убедил, — заметил Эведит без тени иронии и замолчал.       Догадаться действительно было просто.       — На самом деле, генетика — штука занимательная и на удивление хитрая. Но только игры с ней не всегда приводят к хорошим результатам. Зачастую они опасны и непредсказуемы. Даже то, что делается во благо, способно обернуться катастрофой. Тот самый случай, когда благими намерениями вымощена дорога в ад.       Теория истинности в её первозданном виде — верх романтизма и верх возвышенности. Широко распространённая легенда, от одного упоминания которой тают все мечтатели, грезящие большой любовью. Те, кто предназначен друг другу с рождения, обязательно поймут при встрече, что они — разлучённые части единого целого. Достаточно одного взгляда, чтобы они прониклись, полюбили и никогда не расставались, продолжая держаться за руки и миловаться всегда и везде. Не знаю, кому в голову впервые пришла такая идея, но он явно не принимал во внимание реалии жизни и не представлял, что она не похожа на картинку. Не могут отношения быть такими. Подобный расклад — утопия, что неоднократно доказали, как обычные пары, так и истинные.       Теория истинности с точки зрения прагматика — это всего лишь игра генетики, суть которой сложно уловить тому, кто далёк от мира бесконечных исследований и научных экспериментов. Истинные пары — генетический материал, идеально дополняющий друг друга. Только и всего. В случае с вампирами ещё и особый фетиш на кровь своей пары. Соблазнительный вкус, сводящий с ума с первой капли.       Теория истинности для Лиддела Ван Хайдена — это способ получить особую силу. Но не спрашивай, какую, потому что я не знаю. И он не знает. Не знает вообще никто, поскольку сочетания подобные встречались, но тогда исследованиями никто не занимался и не стремился подчинить себе природу истинности. Принимали, как есть. Некоторых неизвестность притягивает. Она даёт простор фантазии, придумать можно всё, что угодно. Лиддел явно не прочь укрепить свою власть, и какая-нибудь способность, равную которой найти практически нереально, пришлась бы как нельзя кстати. Его повышенный интерес к истинности появился не просто так. Виной тому древнее пророчество, связанное с их родом. Насколько мне известно, силу должен был получить Гилмор. И получить не откуда-нибудь, а от своего Истинного. Кто он, когда родится, когда появится в Бладэнфорсе, да и появится ли вообще, никто не знал и не мог предсказать с точностью, а перспектива получить силу была весьма привлекательной. Соблазнительной. На момент начала эксперимента они знали только то, что истинная пара Гилмора является носителем гена серебрянокровых.       — Насколько я помню, принять участие в отборе мог каждый желающий фейри.       Морис снисходительно улыбнулся, как будто разговаривал с маленьким ребёнком и объяснял ему простейшие вещи.       Признаться, временами Эведит себя именно таким несмышленым малышом и представлял. Когда ему было десять, он наивно верил, что эксперимент чист, словно слеза младенца, и попасть туда действительно мог любой фейри, пришедший с улицы.       — Отвлекающий манёвр, только и всего. Им не нужен был так называемый сброд. Анкеты принимали от всех, но большинство отсеивалось сразу. Их пачками выбрасывали, не просматривая внимательно — достаточно было увидеть имя, чтобы поставить на кандидате крест. Помощники Лиддела отбирали только тех кандидатов, которых считали достойными, а потому в список попали исключительно потомки знатных родов. Высоко задранная планка. Сильная кровь, завидная генетика, благородное происхождение и громкие имена. Большая ярмарка женихов и невест для принца Бладэнфорса, среди которых обязательно окажется идеальный материал для создания Истинного. Лиддел не хотел ждать, он собирался максимально ускорить процесс, потому вкладывал в проект деньги, привлекал к участию лучших учёных того времени и создавал вокруг эксперимента шумиху, убеждая всех и каждого, что это пойдёт на благо общества.       Мы поможем вам обрести счастливое будущее. Вы подарим вам то, что вы так долго искали и отчаялись найти. Получите и распишитесь. Душа-близнец. Душа-копия. Душа, как две капли воды, похожая на Истинного или Истинную, созданная искусственно, но ни в чём ей не уступающая.       Наши будни состояли из бесконечных обследований, бесконечных экспериментов над психикой, попыток изменить наши генетические данные, подстроив их под Гилмора. В финале должен был остаться один, пришедший к финишу с лучшими показателями.       Учёные говорили, что сумеют изменить природу истинности. Они это сделали, некоторое время почивали на лаврах, считая себя едва ли не всесильными, ведь им удалось совершить невозможное. Почувствовав вкус профессиональной победы, они собирались неплохо заработать на этом. Понятно ведь, что средства, способные исполнить мечту любого романтика — обрести истинную пару здесь и сейчас, а не через десятки лет ожидания — это золотая жила. Любая пара может стать истинной и получить бежевую метку, если использовать материалы, поставленные на рынок. Фишка в том, что их экспериментальные формулы, предложенные обычным покупателям, были в разы слабее по силе воздействия на организм: недостаточно купить лекарство один раз и навсегда получить свою сказочную любовь. Хочешь продолжения сказки? Выкладывай денежки. Снова и снова. Снова и снова. Они всерьёз занялись производством этих лекарств, и даже выбросили на прилавки крупную партию своего товара. Вот тут-то их настигла неудача, и все разом прикусили языки. Притворились слепыми, глухими и страдающими амнезией. Эксперимент провалился, и о нём, как и о теории Истинности, больше не орали на каждом углу.       — А неудача?.. — начал Эведит, уже заранее зная ответ.       — Они были правы. Деньги потекли к ним рекой, а вслед за деньгами потекло и кое-что другое. Когда действие лекарства заканчивались, страстная любовь оборачивалась ненавистью, отвращением в превосходной степени. Сам понимаешь, ничем хорошим это закончиться не могло. Оно и не закончилось.       — Кровь, — произнёс Эведит, прикусывая сухую кожицу на губе и сильно потянув её.       — Что именно?       — Потекла вслед за деньгами.       — Кровь, — подтвердил Морис. — Учитывая, сколько этих лекарств было сметено с прилавков в розничной продаже... Это была катастрофа, о которой все умалчивали. В СМИ ни одной статьи не появилось. Точнее, была одна. Статья, в которой Лиддела обличали и разоблачали — она касалась не самого эксперимента. Там было написано о действии лекарств. Вскоре журналистку, посмевшую пойти против главы Совета Бладэнфорса, нашли мёртвой, другие сунуться в расследование не решились. Команда Ван Хайдена замела следы и залегла на дно. Бесспорно, Лиддел мастерски умеет затыкать рты всем неугодным и обходить законы, поворачивая их так, как выгодно ему, потому пытаться повлиять на него — бессмысленно. Семьи, чьи дети пострадали в ходе экспериментов, ничего сделать не смогли. Они самостоятельно подписывали контракты, в которых чёрным по белому были указаны условия и возможные риски. Они считали это большой удачей и добровольно отправляли детей умирать. Породниться с Ван Хайденами — это ли не честь? Да большинство, не задумываясь, подложило бы своего наследника или наследницу под Гила. Фейри известны своим тщеславием, как ни крути, и зачастую это играет с ними злую шутку.       — А искусственно созданный Истинный Гилмора?       — Что?       — Есть информация о том, как сложилась его жизнь после провала «Души-близнеца»?       — О его дальнейшей судьбе история умалчивает, но я не сомневаюсь, что он тоже мёртв. Для большинства фейри участие в эксперименте не прошло даром. Чем раньше ты выбыл, тем выше шанс остаться и прожить полноценную жизнь. Чем ближе был к финалу, тем хуже. Я вылетел почти в самом начале. Айрон был одним из финалистов отбора. Кто-то из участников сошёл с ума, кто-то сел на наркоту, кто-то покончил с собой. Айрон попал в последнюю категорию. Ровно десять лет назад, стоя на этом обрыве, я на закате развеял по ветру его прах. С тех пор каждый год прихожу сюда в этот день.       — Ты... — Эведит начал и запнулся.       — Я? Продолжай, если начал.       — Ты был влюблён в него?       — Нет. Я — убийца, детка, а убийцы не умеют любить. Может, я делаю это не своими руками, а с посторонней помощью, но...       — Когда он умер, ты не был убийцей.       — Чтобы искренне скорбеть, не обязательно влюбляться без памяти. Мы не спали вместе, никогда не думали о возможности стать любовниками. Он бы посмеялся, предложи я ему нечто подобное. Я бы тоже посмеялся, если бы предложил он. Мы просто были лучшими друзьями. Мы были почти братьями, и я не мог смотреть, как он угасает. Эксперимент его сломал, искалечил психику и уничтожил. Но при этом... Он не винил Ван Хайдена и просил забыть об этом. Не тратить время и силы на месть. Простить и отпустить. И я пообещал ему, тем самым связал себе руки, отказавшись от мести. Хотя, не простил и не отпустил воспоминания, связанные с тем временем.       — Потом увидел меня.       — Потом увидел тебя, — согласился Морис. — Услышал о покушении на Ван Хайдена и не смог пройти мимо того, кто решился на такой поступок.       — Хочешь переложить ответственность на меня? Вроде как месть не с твоей подачи, но...       — Его смерть — не моя самоцель. Но если он сдохнет, мне будет приятно. Ты — моя противоположность. Месть — твоя путеводная звезда. Его смерть — твоя заветная мечта. Однако ты не можешь просто так подойти к столь известной персоне и попытаться снова ткнуть его ножом, поскольку ничем хорошим эта импровизация не закончится. Потому я хочу предложить свою помощь и сделать тебя профессиональным убийцей. Не самая высокая цель, но тебе обучение пойдёт на пользу.       — И ты думаешь, что я соглашусь?       — А ты откажешься? Я не верю.       — Самовлюблённый ублюдок, — фыркнул Эведит.       — Тебе не привыкать. На твоём жизненном пути только такие типы и встречаются.       — Ты, что, всю мою жизнь детально изучил?       — Так да или нет?       Эведит не ответил. Во всяком случае, на словах. Зато жестами — очень даже. Мгновение, и кулак его впечатался Морису в челюсть.       — Это означает «нет»? — спросил Морис, не рассердившись нисколько.       Он потирал ушибленное место и вовсе не выглядел раскаявшимся. Скорее, напротив. Улыбался довольно. Хотел, чтобы Эведит разозлился?       В таком случае, его ждало разочарование.       Злиться Эведит не собирался. Вместо этого подошёл ближе, привстал на цыпочки и прижался к губам. Не углубляя поцелуй, ограничиваясь одним лёгким прикосновением.       — Это означает, что можно было с самого начала посвятить меня в свои планы, — выдохнул, проведя подушечкой пальца по губе и тут же отступая на шаг.       Из кармана выпала зажигалка и с лёгким стуком приземлилась на камни.       — И ты бы сразу ответил согласием?       — Да. Я бы согласился. Потому что ты прав. Я хочу убить его. Любой ценой, несмотря ни на что. Профессиональные навыки уж точно не помешают. Твоя помощь своеобразна и с точки зрения морали — ужасна. Но для меня она бесценна. Самое смешное, что когда-то я мечтал играть по другую сторону закона, грезил адвокатской карьерой и в Бладэнфорс подался исключительно потому, что там был лучший университет. По ряду обстоятельств стать студентом мне так и не удалось, а теперь бессмысленно метить в юристы. С моими дальнейшими целями эта мечта не сочетается.       — Адвокатом? Неожиданное признание.       — Именно. Актёрская карьера — не эталон и не образец. Не предел моих мечтаний. Она длилась недолго и, надо сказать, принесла мне больше проблем, чем радости. Наверное, всё дело в том, что это была чужая жизнь, а я случайно украл её, сам того не желая. Вот и поплатился.       Он шарил ладонью между камней, прихватил плоский краешек и потянул вверх. Почти достиг успеха, но вскоре вскрикнул от неожиданности и отпустил зажигалку.       — Что случилось? — спросил Морис.       — Ничего страшного, — Эведит продемонстрировал ему руку; ладонь пересекала быстро набухающая неглубокая царапина. — О камень порезался.       Он поднёс ладонь ко рту и слизал кровь одним уверенным движением. Морис заворожено наблюдал за этим жестом, а потом покачал головой и произнёс, глядя на Эведита:       — Ты чокнутый, Хэйт.       — Не без этого, — согласился Эведит. — Но тебе же это нравится?       Некоторое время Морис молчал, потом покаянно опустил голову и, глядя на него через завесу волос, ответил:       — Да. Мне нравится. Очень нравится.       Больничные коридоры.       Отпечатки пальцев.       Прохождение идентификации.       Снова анестезия и беспамятство. На этот раз полное, а не частичное.       Тихие волны, которым он позволил подхватить себя и унести куда-то далеко-далеко.       Когда проснулся, дело подошло к концу. Последние пункты плана были выполнены, напротив них появились галочки, процесс завершился. И завершился успешно.       Несколько дней он провёл под наблюдением, а после — двери распахнулись перед ним. Здесь более ничто не удерживало. И Эведит покинул больничные стены, оставив там прежнего себя. Шрамы, подаренные плетью, исчезли, спина снова стала гладкой, бесчисленные отметины, оставленные после яда и медленного, болезненного сращения, тоже стёрлись с кожи. Иногда Эведит неосознанно проводил по шее ладонью, сравнивал ощущения и не верил, что это происходит с ним. Если бы он не потерял второй глаз, можно было бы поверить в сказку, и в то, что на его пути никогда не вставал Лиддел с его безумными идеями.       — Как ты узнал о результатах исследований? — спросил Эведит, когда они ехали вместе с Морисом.       На заднем сидении валялась сумка с вещами, от неё всё ещё веяло больничным запахом. Не будь этого, Эведит мог предаться мечтам и представить, что они возвращаются в Блэквуд после отдыха. Тихая, мирная и довольно уютная вылазка. Запах дезинфицирующих средств возвращал к действительности и запрещал тонуть в мире фантазии.       — Почему тебя это волнует?       — Не хочешь отвечать, не надо, — хмыкнул Эведит, проводя пальцами по краю повязки, которую продолжал носить и теперь — что-то вроде привычки, отличительного знака, который ему тоже нравился.       — Да нет. Я отвечу. Но интересно узнать, почему ты этим озадачился.       — Просто, — отозвался Эведит.       Он вообще старался не задавать лишних вопросов. Несмотря на всю доброжелательность и временами пробуждавшуюся откровенность, Морис по-прежнему был окружён особой аурой. Аурой опасности, крови, чужой боли. Аурой больших денег и власти, а это означало, что он, по определению, не может быть предельно нежным и сентиментальным.       Однако, выбирая между ним и Лидделом, Эведит без изменений останавливал выбор на Морисе.       Его общество импонировало сильнее. Его жизненные принципы были ближе. Он предлагал нечто мерзкое, но это мерзкое Эведиту нравилось. В конце концов, они оба были носителями гена серебряной крови, и между ними не лежала пропасть, чьё появление спровоцировала давняя вражда. Во время войны красной и серебряной розы их предки сражались на одной стороне, а не были заклятыми врагами.       Морис усмехнулся. Не поверил, что это всего лишь проходная реплика для поддержания разговора.       — Ничего не бывает просто, — заметил назидательным тоном.       Эведит провёл ладонью по своей чёлке, пропустил пряди между пальцами.       — Мне сложно представить тебя в роли шпиона, проникающего под покровом ночи в секретную лабораторию и крадущего секретную информацию. Правильнее сказать, сейчас представляю, а вот в былое время, когда ты был подростком и принимал участие в эксперименте...       — Правильно не представляешь. Я этого не делал.       — Вингер? — предположил Эведит.       — Он самый, — подтвердил Морис. — Ральф Вингер был одним из наблюдателей, внимательно следящих за течением эксперимента. Над проектом искусственно созданной души-близнеца работало трое учёных, ассистенты не в счёт, они лишь выполняли поручения. Вингер, Донован и Раттклиф. Последний занимал в иерархии высшую ступень, он же руководил проектом, он же считался доверенным лицом Лиддела. Занимался исследованиями и изменениями, происходящими не с кем-нибудь, а с Гилмором. Его помощники наблюдали за подопытными серебрянокровками и знали на порядок меньше.       — Как получилось, что Вингер начал работать на тебя?       — Легко и просто.       — Замечательный ответ.       — Это из-за Айрона. Когда с ним начали происходить странные вещи, я сразу заподозрил неладное и предложил обратиться за медицинской помощью. Он смеялся и говорил, что всё нормально, ничего страшного, со всеми бывает, но, на самом деле, ничего нормального не было. Он постоянно что-то терял, забывал, переспрашивал, несмотря на то, что мы только что всё обсудили и согласовали. Иногда начинал вести себя непривычным образом, как будто его личность умирала или засыпала, уступая место другой. Они боролись между собой, они сводили его с ума. Однажды я обнаружил Айрона сидящим в углу. Он пытался содрать с рук кожу и говорил, что её лижет огонь, что она плавится и резко водил по ней ногтями, а потом потянулся к ножу, чтобы срезать всё лишнее. Он выходил по ночам из дома, и обнаруживали мы его в самых разных местах. Он не помнил, как туда попал, но постоянно говорил, что у него в голове звучал голос, и этот голос звал его куда-то. Куда именно, он не помнил. И чем это могло быть, кроме как последствием эксперимента? Душа-близнец. Душа-копия. Он не стал копией Истинного, но его собственное «я» подверглось расщеплению. В нём было несколько личностей. Одна хотела жить, другая жаждала умереть, и в итоге она одержала победу, — произнёс Морис. — Я хотел, чтобы Вингер помог ему вернуться, стать прежним. К сожалению, мы опоздали. Айрон не верил в возможность спасения и сделал ставку на радикальный вариант. Что примечательно, доктор Донован, наблюдавший за нами, тоже покончил с собой. К нему я при всём желании не мог обратиться, если только на сеансе спиритизма. А Раттклиф... Раттклиф — дерьмо, лижущее ботинки Лиддела Ван Хайдена, но возомнившее себя гением генетических экспериментов и готовое в любой момент продолжить исследования, несмотря на многочисленные смертельные исходы, если ему дадут зелёный свет. Он омерзителен, беспринципен и аморален чуть более чем полностью, а ещё — отчаянно жаждет подчинить ту самую силу себе. Лиддел, наверное, и не догадывается, что его самого давно записали в пешки, присвоив себе звание ферзя.       — Их ждало бы огромное разочарование, окажись заявленная способность чем-нибудь таким... — Эведит неопределённо покрутил ладонью в воздухе. — Например, увидев своего Истинного, сразу же начинаешь говорить исключительно возвышенным тоном и складываешь в его честь хвалебные оды.       Морис не удержался и захохотал.       — Я бы сбежал от такого Истинного. Честно.       — Я бы тоже.       — Почему? Ты ведь действительно его душа-близнец, и, возможно, однажды...       Эведит отрицательно покачал головой.       — Ему даже кровь моя не понравилась. С ума не свела, восторга не вызвала. Легенда солгала.       — А говоришь, не был с ним близко знаком.       — Глоток крови — не повод для знакомства.       — Равно, как и постель, — согласился Морис, и Эведит, перехватив насмешливый взгляд, понял, что его тайна таковой быть перестала; логично, сам только что прокололся, рассказав о чужих впечатлениях, связанных с его кровью. — Однако процесс питья в их представлении гораздо интимнее, нежели секс. Трахнуть можно любого или любую, а с кровью они избирательны.       — Позволь с тобой не согласиться. Особенно, если мы ведём речь о Гилморе. Его спутники менялись с катастрофической скоростью, и я не сказал бы, что он тщательно выбирал. Были экземпляры, стоящие внимания, но были такие, для описания которых я и слов подходящих не подберу.       — Ладно-ладно. Ты его совсем не знаешь, но тебе виднее, — поддел Морис. — Не буду спорить. Оставайся при своём мнении. Кстати говоря, у меня родился вопрос.       — Какой?       — Когда Гилмор пил тебя, метка Лиддела уже стояла?       — Да.       — Вот тебе и ответ. В этом всё дело. Ещё одно несовершенство в системе истинных пар. Когда ты чья-то вещь, Истинный тебя уже не почувствует. И настоящий вкус твоей крови не распробует. Она потеряет свой особый статус. Метка закрепляет право на тебя за тем, кто её поставил. А разорвать её... Впрочем, ты и сам знаешь. Если она не красная, с лёгкостью ты её не сведёшь.       — Знаю. К сожалению.       — И всё-таки почему?       — Почему что?       — Что послужило бы причиной твоего побега, окажись неведомая сила настолько экзотичной и экстравагантной.       — У меня напряжённые отношения с поэтическими строками. Проще говоря, я их терпеть не могу. Кроме того, Гилмор, цитирующий нечто подобное... Представлять это — выше моих сил. Гораздо органичнее он выглядит в момент, когда предлагает подать ему в постель кофе и себя, пообещав, что, возможно, официанту тоже будет неплохо.       — А ему самому?       — Хорошо.       — Какие высокие отношения.       — Я просто повторяю его слова.       — Я догадался.       — Так вот. Я не удивился бы, скажи он такое ещё раз. А представить нечто иное, будто он носит кого-нибудь на руках и называет солнцем своей жизни — нереально. Или не солнцем, а, допустим, луной. Вампиры вроде к ней большую страсть питают.       — Луна его жизни, — протянул Морис. — Интересно звучит.       — Ага. Чёрная. Бойся меня. Я опасен.       Морис посмотрел на него пристально и произнёс:       — Не сомневаюсь.       — В том, что перед тобой чёрная луна?       — В том, что ты опасен.       — Пока ещё безобиден. Но теперь, когда с модификацией внешности покончено, я готов приступить к занятиям. Посмотрим, к чему это приведёт.       — Самому не терпится увидеть.       Машина замерла на месте. Эведит открыл дверь и без промедления выбрался на воздух. На пороге особняка стоял незнакомый ему мужчина и смотрел в упор. Взгляд пробирал до костей, до дрожи. Несмотря на то, что желание отвернуться было сильным, Эведит продолжал глядеть прямо перед собой.       В незнакомце с лёгкостью угадывалась кровь перевёртышей, но Эведит никак не мог определиться, каких именно. Мужчина не походил на привычных представителей семейства кошачьих, не имел ничего общего с обладателями волчьей крови. Вряд ли, перекидываясь, обращался птицей.       Морис, увидев его, довольно улыбнулся.       Эведит продолжал стоять на месте, замерев, будто кобра, приготовившаяся к броску. Вот-вот зашипит.       Мужчина изучал его. Глаза смеялись.       Морис поднялся по ступенькам, обменялся с незнакомцем рукопожатиями, после этого они обнялись.       Всё понятно. Старые знакомства. Проверенные временем деловые связи.       — Хэйт, — позвал Морис, и Эведит, услышав обращение, встрепенулся, избавляясь от временного оцепенения.       — Да?       — Хэйт? — переспросил мужчина.       — Имя говорит само за себя, подходит ему. Идеальное слияние, — произнёс Морис и тут же повернулся к Эведиту. — Я хочу познакомить тебя с Тайвином Фреем. С этого дня он будет твоим учителем, наставником... Называй, как хочешь. Суть остаётся одна. Теперь он занимается тобой, а ты во всём ему подчиняешься.       — Значит, мой ученик — этот одноглазый? — поинтересовался Тайвин.       Эведит скрипнул зубами. Так сильно, что, наверное, весь Блэквуд слышал.       — Этот одноглазый ещё уложит тебя на лопатки, — процедил зло.       — Посмотрим. Не бросай слов на ветер. Поступки говорят больше слов, а пустое сотрясание воздуха ничего не значит. Старайся и, возможно, однажды я действительно признаю себя побеждённым. Гори ярче, позволь этому пламени вырваться на свободу, не запирай его внутри. Пусть оно согревает тех, кто тебе дорог, и уничтожит тех, кто причинил боль.       Эведит замер в растерянности. Высказывание с лёгкостью загнало его в тупик. А Тайвин, демонстрируя завидное спокойствие и невозмутимость, не дожидаясь ответа, первым направился в дом.       Морис развёл руками.       — Он такой. Привыкай, — произнёс.       Эведит тяжело вздохнул.       Привыкай.       Отличный совет. Выше всяких похвал. Что ему ещё остаётся-то делать?       Конечно, он привыкнет.       А потом покажет, на что способны фейри, если их разозлить.       И заставит считаться со своим мнением.       Два года.       Два года, пролетевшие, будто один миг.       Эведит сидел на капоте дорогого автомобиля. У ног валялась сумка с немногочисленными вещами — тащить за собой большую часть содержимого гардеробной комнаты было попросту нелепо; во внутреннем кармане куртки лежал паспорт на имя, ставшее за это время привычным и родным. В паспорте — билет на самолёт, отправляющийся в Бладэнфорс буквально через полчаса.       В ночное время аэропорт Блэквуда был освещён огромным количеством огней, и Эведит время от времени цеплялся взглядом за яркую вывеску. Иногда ловил себя на мысли, что совершает ошибку, покидая это место. Иногда думал, что выбирает единственный правильный поступок из всех возможных. Разумеется, он мог остаться здесь, начать новую — по всем параметрам отличную — жизнь и наслаждаться своим новым положением, но когда он останавливал выбор на этом варианте, тут же сам себя мысленно одёргивал и называл с усмешкой трусливой крысой.       Спустя два года, в Бладэнфорсе всё оставалось по-прежнему.       Спустя два года, в Блэквуде всё изменилось до неузнаваемости.       — Ты уверен, что поступаешь правильно? — поинтересовался Морис, стоявший напротив.       Эведит расплылся в ухмылке.       — Мы обсуждали это неоднократно, и моё мнение ты знаешь. Я не привык менять давно осмысленные и переосмысленные решения под влиянием момента. Сегодня так, а завтра иначе — это не обо мне.       — И всё же мне будет тебя не хватать.       — Одна ночь меняет отношение, — хмыкнул Эведит.       Морис прихватил одну из выбившихся тёмных прядей, несильно потянул её — ладонь коснулась щеки. Погладила. Эведит слегка потёрся щекой о ласкающую ладонь и подначивающе ухмыльнулся.       Это была игра. Их собственное развлечение. Приятное, необременительное, но с нотками чего-то такого, на грани. Игра в любовь. Игра в страстное желание. Может быть, не всегда игра, но, по большей части, всё-таки она.       Настоящие чувства любовного плана им не грозили.       — Не обольщайся на свой счёт, Хэйт. С того раза ничего не изменилось. Мы всё ещё убийцы, детка, — произнёс Морис насмешливо. — Теперь уже оба, не только я. А, значит, любить не умеем.       — Всегда бывают исключения из правил, верно?       — Бывают. Не скажу, что влюблён без памяти, это чувство мне, по-моему, в принципе не дано испытывать. С моим отношением к жизни невозможно погрузиться с головой в любовь и ничего вокруг не замечать. Но, что скрывать? Я к тебе по-настоящему привязался, потому отпускать тяжело.       — Я не смогу спокойно жить, пока он ходит по земле и дышит одним со мной воздухом, — сказал Эведит, посерьёзнев. — Ты же знаешь.       — Знаю. Поэтому и не останавливаю. Однако если однажды ты решишь вернуться...       — Посмотрим.       — Посмотрим, — согласился Морис. — Не будем загадывать.       Они замолчали, взгляды вновь встретились и пересеклись, сталкиваясь в немом поединке. Оба понимали, что Эведит здесь больше не появится, независимо от того, каким окажется финал его персональной войны: хоть победа, хоть поражение с разгромным счётом. Если ему понадобится куда-то сбежать, он постарается найти другую тихую гавань, но ни за что не вернётся.       — Береги себя, — сказал Морис.       — Постараюсь, — пообещал Эведит, спрыгивая с капота, подаваясь вперёд.       Позволил обнять себя и обнял в ответ.       В последний момент, когда Морис собирался отстраниться, Эведит легко коснулся его губ, не обращая внимания на многочисленную охрану, окружавшую их, и столь же стремительно разорвал поцелуй, не позволив этому спонтанному жесту перерасти в нечто большее. Не время для страсти. Не время для сентиментальности, и тем паче — не время для любви. Последнее, кажется, в его жизни вовсе никогда не наступит. Подхватил сумку и направился к зданию аэропорта; лишь у самого входа обернулся и помахал на прощание рукой.       Оказавшись в самолёте, он первым делом закинул в рот несколько кислых леденцов, наполненных шипучкой. Вкус детства, которое осталось далеко позади. Вкус того времени, когда он был счастлив и не предполагал, сколько подарков, как приятных, так и сомнительной ценности, приготовила для него судьба.       Стремительно подтягивались и другие пассажиры. Эведит заранее позаботился о том, чтобы его личное пространство не было нарушено. Ему не нужны были соседи, их голоса, попытки заговорить, пожаловаться на страхи или обсудить какую-нибудь новость. Ему нужно было одиночество, чтобы в очередной раз привести разбегающиеся мысли к единому знаменателю, упорядочить их и настроиться на нужную волну.       Отдых закончился. Начинаются трудовые будни.       Работа предстоит не из лёгких.       Смерть главе Бладэнфорса.       Приговор вступил в силу, нужно лишь довести начатое до конца.       Чтобы добраться до Бладэнфорса, он вполне мог воспользоваться частным самолётом, долетев с комфортом и удобствами, но посчитал это излишне рискованным шагом. Ставить под удар других не хотелось. Появление самолёта главы Блэквуда, несомненно, привлекло бы внимание и пробудило повышенный интерес. В толпе Эведит мог затеряться и спрятаться. Рядовой пассажир, обычный турист, решивший посмотреть известный в стране город. Или очередной искатель приключений, желающий попытать счастья и выхватить из рук судьбы выигрышный билет.       По правде сказать, за два года он и сам порядком привязался к своему внезапно появившемуся спасителю, союзнику и — мимолётно, однократно — любовнику. Он мог бы сделать вид, что ничего не было, как, собственно, они и поступили, но Эведит прекрасно понимал: для него этот случай изменил многое. Он испытывал неловкость, хотя и старался доказать, что ему абсолютно всё равно.       Списывал на адреналин и сиюминутное помешательство. Наверное, именно результатом этого их секс и был. Ему понравилось, сложно было это отрицать, но... То ли теория истинных пар действительно работала, то ли он просто был конченым мазохистом без капли самоуважения, но избавиться от мыслей о Гилморе Ван Хайдене так и не получилось. Столько лет прошло, а он всё ещё помнил. Всё ещё возвращался мысленно к их редким встречам, к показательно-заботливым объятиям после нападения адских гончих, в которых он видел больше искренности, чем в любом другом жесте. К ладони, зажимавшей рот, и поцелую через руку. Ко всему, что было связано с именем Гилмора. Ко всему, что он боялся позабыть, словно мог потерять вместе с этими воспоминаниями частицу себя. А, может, и не частицу. Может, даже больше.       Второй номер в списке тех, кого нужно убить.       Второй...       Хотя, теперь эта нумерация уже утратила актуальность.       Два года новой жизни, наполненных бесконечными тренировками, стремлением доказать, что он действительно чего-то стоит, усталостью, страхом, болью и кровью, окрашивающей руки. В нём оставалось всё меньше жертвы, а доля хищника увеличивалась в геометрической прогрессии.       Тайвин Фрей вылепил из него профессионала, который работает с холодным сердцем и такой же холодной головой.       Минимум сомнений, минимум переживаний — им в этой профессии нет места. Мыслям о них — тоже.       Без жалости, без сомнений, без страха. Машина для убийств, чьи чувства не отмерли окончательно, но спрятаны под таким слоем брони, что найти сможет самый упорный. Таких на свете — считанные единицы.       Первые занятия давались Эведиту с большим трудом.       Он был уверен, что постигнет науку быстро, а потом отделается от постороннего общества и будет работать над собой самостоятельно. Его надеждам не суждено было исполниться. Тайвин задержался в особняке Мориса почти на год. Немногим меньше, но пара месяцев на общем фоне однообразных дней, слившихся воедино, решающей роли не играла.       Тренировки основательно изматывали Эведита. Особенно на первых порах. По утрам он нехотя открывал глаза и тут же вновь зажмуривался. С трудом отскребал себя от кровати, шёл босыми ногами в ванную комнату, открывал кран, пуская ледяную воду, и совал под неё голову, желая поскорее избавиться от сонливости. После чего переодевался и спускался вниз, где его уже дожидался мучитель.       Интуиция Эведита не обманула. Тайвин действительно был носителем гена перевёртышей. Но не привычных, с которыми доводилось неоднократно пересекаться прежде. Тайвин оказался лисицей. Из тех, что принято именовать девятихвостыми. Большую часть времени он проводил в уединении, выбираясь за пределы убежища только в случаях подобных этому, когда помощь требовалась старым знакомым или друзьям.       Он не отличался высоким ростом и не провоцировал трепет после одного взгляда — телосложение нельзя было назвать внушительным, но, тем не менее, убийцей он был превосходным. Сомнительный комплимент, но уж как получилось. Его это знание определённо не огорчало, следовательно, могло считаться комплиментом.       Эведит был уверен, что с лёгкостью одолеет противника, но время шло, а число побед на его счету не увеличивалось, зато количество поражений росло и множилось. Он лежал на земле, тяжело дышал и со злостью смотрел в лицо Тайвину. Тот выглядел довольным, демонстрировал свою лисью улыбку, наслаждался превосходством.       — Сила у тебя есть, — произнёс, продолжая стоять одной ногой на груди Эведита. — Агрессии достаточно. Но распоряжаться ресурсами не умеешь, и пока ты их так бездарно тратишь, отличного результата тебе не достичь.       — Это мы ещё посмотрим.       — Конечно. А теперь поднимайся, и продолжим тренировку.       Эведит поднимался. Заставлял себя, хватал мысленно за шкирку и шёл к поставленной цели.       День, когда к нему в руки впервые попало так называемое живое оружие, стал переломным. Здесь у него был приличный выбор, не то, что в момент совершения преступления. Перед ним лежал не только нож для колки льда, не имеющий альтернатив — нашлись вещи на любой вкус и цвет. Как холодное, так и огнестрельное. Всё, что от него требовалось — это осматривать, бережно, с благоговением прикасаться, оглаживать, чувствовать единение и связь.       — Что-то будет ближе, что-то оставит тебя равнодушным, — заметил Тайвин. — А что-то будет твоим на сто процентов, и ты это обязательно почувствуешь.       Эведит не совсем понимал, но пытался. О живом оружии он услышал впервые, потому сказать что-то умное не мог. Единственное, что оставалось — тренировать выдержку, развивать терпение. Эведит ждал, когда на него снизойдёт озарение, и он действительно почувствует обещанное. Когда найдёт оружие, максимально ему подходившее.       Ожидания оправдались.       Она была прекрасна.       Идеальна «от» и «до».       Если к кому-нибудь Эведит и испытывал нежную любовь, то только к ней. Утопавшая в красном шёлке, спрятанная в такого же оттенка ножнах. Восхитительная. Чарующая. Его катана.       Хватило с лихвой одного прикосновения, чтобы он проникся, восхитился и больше не захотел с ней расставаться.       — Интересный выбор, — заметил Тайвин.       — Взять что-нибудь другое?       — Если с лёгкостью попрощаешься с ней, выбирай. Если нет — приручай, и она не раз тебе поможет в самых неожиданных ситуациях.       — То есть?       — Профессиональные секреты, — произнёс Тайвин. — Со временем ты их освоишь, но пока просто знай, что живое оружие не зря носит такое название. Оно особенное. Однажды став твоим, таковым навеки и останется. Не сломается, не заржавеет, не даст осечек. Часть тебя. Часть твоей души. Вложишь в неё много — получишь колоссальную отдачу.       Техника приручения живого оружия была ещё одной головной болью Эведита, замешанной на магии, из неё же полностью состоящей. И чтобы постичь её, пришлось потратить немалое количество времени.       Она не давалась просто так.       Она не зависела от его физических показателей.       Она не открывалась и не подчинялась первому встречному.       Эведит неоднократно порывался всё бросить и выбрать что-то простое, сговорчивое. Тайвин говорил, что оружие с характером и пойдёт далеко не к каждому. Пока не поймёт, что хозяин достоин — не подчинится.       Своевольная дрянь в алых ножнах не желала признавать Эведита своим хозяином. Во время тренировок, направленных на приручение, у Эведита носом шла кровь, его выворачивало наизнанку, иногда он терял сознание, а когда приходил в себя, рядом стоял Тайвин.       — Откажешься? — спрашивал равнодушно.       — Нет, — отвечал Эведит.       — Ценю такое упорство.       — Ты ещё увидишь, как она идёт ко мне в руки.       — Надеюсь.       — Ещё скажи, что веришь.       — Верю.       И снова эта хитрая лисья ухмылка, меняющая лицо практически до неузнаваемости. Эведит рычал злобно, а Тайвин смеялся.       Он был странным. Необычным. И Эведит с неудовольствием признавал, что опасается его. Тайвин был одним из тех существ, чьё поведение невозможно предугадать. Кажется, что сейчас он скажет или сделает одно, а он совершает иной поступок и говорит другие слова.       Он был магом и умел управлять чужим сознанием. Морис во время разговоров с Эведитом называл Тайвина мастером иллюзий, и это была чистая правда.       Иллюзии, созданные Фреем, Эведиту доводилось наблюдать неоднократно. И бессчетное количество раз с ними сражаться. Это была одна из важнейших составляющих его тренировок. И сложно было поверить, что всё, созданное Тайвином, иллюзорно.       Он вытаскивал из мыслей Эведита все страхи, их же и заставлял переживать.       Эведит стискивал зубы, перехватывал рукоять меча и летел вперёд, навстречу ужасам прошлого, превращая в кровавую кашу десятки адских гончих, которые жалобно скулили и валились к его ногам, уступая место сомну своих сородичей, ещё более агрессивных и жаждущих смерти противника. Таких же иллюзорных, но так же до отвращения реально умирающих. Эведит купался в их крови. Эведит вымещал свою ненависть к этим созданиям и не испытывал жалости.       Он убивал фантом Лиддела, рассекая его на части.       Он убивал фантомы охранников Ван Хайдена, безразлично наблюдавших когда-то за процедурой наказания.       Под конец тренировок он убил призрак самого себя, и расправа над этой жертвой была сложнее всего, по той простой причине, что она не оказывала сопротивления, а шла навстречу смерти с покорностью, будто овца на заклание.       Наивный голубоглазый мальчик с причёской отличника, которого стрижёт мама. Наивный голубоглазый мальчик, смотревший на мир через призму веры в дружбу, в любовь и прочую ерунду, которой в реальной жизни места не нашлось. Наивный голубоглазый мальчик, оставшийся в прошлом.       Новый он окончательно растерял наивность, смотрел на мир только одним глазом и жизненную силу черпал из мыслей о мести, а не из мечтаний о прекрасном будущем.       Он не полюбил запах крови, но привык к нему и перестал воспринимать, как нечто сверхъестественное. Это стало его повседневностью.       Он не был одержим жаждой убивать, но избавился от страхов, связанных с этим действом. Простое правило, простая истина. Если кто-то хочет убить тебя, нужно наносить удар первым, опережая противника. Минута промедления может стоить жизни, об этом не стоит забывать.       Он не почувствовал себя всесильным, заполучив в своё распоряжение живое оружие. Не начал гордиться и кричать на каждом углу, какой он могущественный.       Он просто стал профессиональным убийцей.       — Это все знания и навыки, которые я могу передать, — произнёс Тайвин, когда они сидели у бассейна. — Остальное тебе придётся постигать в одиночестве. И, конечно, не помешает практика.       — Практика, — задумчиво произнёс Эведит и иронично усмехнулся. — Нужна, сам знаю. Но не стану же я набрасываться на первого встречного, верно? Получается...       Эведит не договорил. Тайвин посмотрел на него особым взглядом, от которого Эведит едва не поперхнулся и отставил в сторону чашку с недопитым чаем. На всякий случай, чтобы не пролить его, не выплеснуть случайно на колени и не подавиться. Под таким наблюдением перспективы прийти к одному из обозначенных выше итогов, стремились к максимальным показателям.       Тайвин неторопливо раскладывал на столе карты. Как он сам говорил, заглядывал одним глазком в будущее.       — Тебе и не нужно идти на улицу ради этого, — сказал уверенно.       — А что мне делать?       — Ничего. Наслаждаться жизнью.       — Мне не в первый раз дают такой совет.       — И правильно делают. Спокойная жизнь не равно скучная. Для тебя спокойная жизнь, на данном этапе, равна счастью. Смерть где-то совсем рядом, и скоро она придёт сюда.       — В Блэквуд? — уточнил Эведит.       — Сюда, — ответил Тайвин, обводя рукой территорию, прилегающую к особняку. — Вот тогда-то и пригодятся твои навыки. Практики хоть отбавляй.       Чай они допивали в молчании. Эведит размышлял над услышанными словами и прикидывал, какова вероятность, что карты всё-таки ошиблись, а лис оправдал звание плута, намертво прилипшее к носителям их крови. Может, сказал первое, что на ум пришло. А, может, правда, видел будущее.       Вскоре Эведит убедился в правоте Тайвина.       Смерть решила нанести им визит, и время выбрала подходящее, весьма и весьма. Лучше не придумать и не сыскать.       Приближался горячий период. Глава Блэквуда скоропостижно скончался. Что удивительно, естественной смертью, без посторонней помощи.       Наследников у него не осталось. А это означало, что место снова вакантно, и скоро город погрузится в сумасшествие, апофеозом которого станут выборы нового главы.       Морис Колдер решил выставить свою кандидатуру.       Разумеется, это не всем пришлось по вкусу и порадовало далеко не каждого.       — Ты никогда не говорил, что метишь на место главы Совета, — заметил Эведит во время спонтанной вылазки, когда они неспешно прогуливались по берегу.       — Я не был до конца уверен, что меня поддержат. Количество единомышленников превысило число недоброжелателей, и я оказался в списках. К тому же, никто не думал, что Финниган быстро отчалит на тот свет. Ему пророчили ещё, как минимум, пару десятков лет в кресле главы. При таком раскладе не стоило тешить себя напрасными надеждами. Ныне иллюзорные перспективы стали реальными, и я собираюсь реализоваться на новом поприще.       — Они не смирятся с этим, — произнёс Эведит, вспоминая слова Тайвина.       — Я знаю.       — И всё равно пойдёшь?       — Ты хочешь прикончить Лиддела Ван Хайдена. Я хочу стать главой Блэквуда и доказать всем, что с мнением фейри можно и нужно считаться, — жёстко произнёс Морис. — Я это сделаю. Я получу это место, независимо от того, сколько времени, средств и сил придётся потратить. Независимо от того, сколько жертв будет. Любой ценой. Ты со мной, Хэйт? Или ты против меня?       — С тобой, — ответил Эведит.       Именно в тот вечер он осознал правдивость высказывания об убийцах, неспособных на любовь. Именно тогда прочувствовал его и понял, что это не просто слова, брошенные на ветер ради создания пафосной атмосферы момента.       Это реальность.       Ему не было больно. Он не разочаровывался. Наверное, потому, что изначально не попал под очарование.       Морис, несмотря на предложенную помощь, не был принцем из сказки.       Никто из них таким не был.       Ни он, ни Лиддел, ни Гилмор.       Мир власти, больших денег и возможностей сделал их такими, какими они были теперь. Удивляться, по сути, не стоило. Всё закономерно.       Морис был не худшим экземпляром. Он хотя бы не утратил способность привязываться к своему окружению. Но Эведит не сомневался: если кто-то внезапно исчезнет, и на место пропавшего или умершего придёт новичок, большой трагедии и всеобщего траура Морис не закатит. Скорее пошутит о текучке кадров и жизни, забирающей слабых игроков. Пешки идут в расход первыми. Те, кто сильнее, устоят и сделают ответный ход.       Он будет скорбеть о единицах, ставших не просто работниками или приятелями. О тех, кого он мог бы назвать братьями, вроде того Айрона. Есть ли сейчас в команде Мориса подобные сотрудники, Эведит не знал.       Смерть подобралась к ним и затаилась в ожидании.       Началась предвыборная гонка, и всё завертелось в безумном калейдоскопе.       Частой гостьей в доме Мориса была Эрин Хейл — одна из сотрудниц его пресс-службы. После старта гонки эта девушка получила своеобразное повышение, поднявшись до недосягаемых прежде высот. Ей поручено было заниматься кампанией, создавая положительный образ Мориса и активно насаждая безупречную картинку. Демонстрировать её работникам средств массовой информации и обычному электорату.       Эрин Хейл. Старательная, исполнительная и беззаветно влюблённая в своего начальника, потому готовая стелиться ковриком у него под ногами.       Глядя на подобную любовь, Эведит возвращался мыслями в день знакомства с Делией, получившей дозу восстановителя крови из его рук. Вспоминал её голос и слова — наставление. Признавал закономерность и правдивость сказанного. Любовь — не то чувство, которое ему хотелось бы испытывать. Не то чувство, которое он позволил бы себе испытать или признать, что испытывал прежде. Он и привязываться ни к кому не хотел, чтобы не становиться зависимым от обстоятельств и постороннего существа. Пока получалось, потому он посматривал на всех влюблённых свысока, с долей снисхождения. Периодами, возможно, с долей сочувствия.       Эрин стала первой жертвой на пути Мориса Колдера к креслу главы Блэквуда.       На пути, отмеченном злобой, бесконечной враждой, несколькими покушениями — на память об одном из них на плече у Мориса остался рваный шрам. Сводить его в дальнейшем Морис отказался, заявив, что это будет лучшим напоминанием о том, какой ценой ему досталось кресло главы.       На пути, залитом океаном крови. На пути, усеянном трупами.       Кто-то из конкурентов отчаянно не хотел видеть Мориса на этой должности и старался избавиться от ненавистного кандидата, придумывая раз за разом всё более изощрённые методы.       Каждый день их жизни был теперь наполнен бесконечным напряжением, от которого электризовался воздух, а безопасность стала всего лишь словом. Все знали, что она, в принципе, существует, но совершенно позабыли, какова она в реальности.       — Вступай в игру, Хэйт, — произнёс себе Эведит, стоя напротив зеркала в ванной. — Лис говорил, что всё получится, и это твой шанс применить знания на практике. Вот и проверишь, насколько правдивы слова карт.       Холодное сердце. Холодный разум. Холодная кровь.       Минимум эмоций. Минимум страхов. Минимум сомнений.       Ищи и расправляйся с теми, кто собирался уничтожить тебя.       Ищи.       Расправляйся.       Не казни себя за содеянное. Они не невинные жертвы. Они получают по заслугам.       Смертельная эстафета начинается.       — Я хочу работать на тебя, — заявил он Морису. — Примешь в штат дилетанта или откажешь?       — Зачем тебе это?       — Хочу принести пользу, — пожал плечами Эведит. — К тому же, не люблю быть должным, а отработать как-то нужно. Это единственный шанс. Операции, новые документы, обучение, сам побег. Ты многое в меня вложил, должна быть и отдача. Иначе инвестиции себя не оправдывают. Из плюсов. О моём присутствии в твоей команде никто не знает. Новое лицо, которое не светилось прежде. Опять же, фейри. На рожу вроде бы ничего так. Кто меня всерьёз воспримет? По мнению многих, у нас в черепной коробке сахарная вата вместо мозгов. А я могу подобраться к каждому из твоих конкурентов — благо, их немного — и кое-что выведать. Из минусов. Я ни черта не умею. Разве что в теории, а на практике — увы. Фактически, ты рискуешь и принимаешь желторотого юнца, за плечами которого лишь неудачное покушение и несколько драк, приходившихся на период отсидки. На профессионала не тяну. Совсем.       Морис взял со стола пачку, покрутил её в руках, достал две сигареты. Эведит догадался, что последует дальше. Морис оправдал ожидания. Поджёг свою, вторую, незажжённую, протянул Эведиту. Тот зажал подношение между губ, оперся ладонями на стол и наклонился ближе. Зажигалка щёлкнула повторно.       Как будто заново сыгранная сцена из самолёта. Все договоры этих двоих скреплялись не подписями на предложенных бумагах, а пеплом выкуренных совместно сигарет.       — Дашь расшифровку? Полагаю, принят? — спросил Эведит, затягиваясь.       — Принят, — произнёс Морис, улыбаясь одной из своих по-настоящему тёмных улыбок.       — И даже проверку не устроишь?       — Нет.       — Почему? Это довольно беспечно.       — И в этом весь ты. Снова ищешь дополнительные причины, когда всё очевидно и лежит на поверхности. Я не сомневаюсь в твоих способностях, потому и принимаю сразу. Не подведи меня, Хэйти. Оправдай возложенные на тебя надежды.       Таймер прежней жизни обнулился.       С этого момента отсчёт начался заново.       Неделя, вторая, третья...       Бесконечный круговорот, наполненный тошнотворными моментами чужих жизней, слежкой, попытками отыскать компромат и, — кто бы сомневался? — кровью. Без неё обойтись не получилось. Да и, в принципе, не могло. Слишком утопично и оторвано от жизни.       Полтора месяца спустя, поздним вечером Эведит стоял на пороге кабинета Мориса, сжимая ручки дорогой дорожной сумки, украшенной логотипом известной фирмы. Постучал и, не дождавшись ответа, потянул, открывая, дверь.       — Пустишь? — поинтересовался шёпотом.       Морис разговаривал по телефону, посмотрел заинтересованно и отсылать посетителя не стал, махнув в сторону кресел. Предлагая устроиться там с комфортом, в ожидании подходящего для задушевного общения момента.       Эведит переступил порог, плотно затворил за собой дверь. Ему хотелось вымыться, как можно скорее, оттереть себя до блеска, избавиться от мыслей о тошнотворном запахе крови. Насколько бы приближенными к реальности не были иллюзии Тайвина, а в реальности всё воспринималось в разы острее, и сердце не всегда оставалось холодным, иногда его всё же удавалось растопить.       Морис быстро покончил с разговором и обратил взор в сторону Эведита.       — Что-то случилось?       — Новости и лавина подарков, — ответил Эведит, подходя к столу и опуская на неё дорожную сумку. — Некоторые прямо с доставкой на дом.       Присел на самый краешек и улыбнулся обворожительно, изображая те чувства, которых не испытывал.       Морис заметил несколько пятен на его рубашке, задумчиво провёл по ним пальцем.       — Это откуда?       — Вишнёвым соком испачкался, — хмыкнул Эведит. — Открой подарок. Я старался. Хочу, чтобы ты на него посмотрел и оценил.       Морис посмотрел вопросительно, прищурил глаза недоверчиво, без слов переспрашивая.       Эведит кивнул, подтверждая.       Морис медленно потянул замок, раскрывая молнию.       — Знакомые всё лица?       — Знакомые. Почему именно так? — спросил, рассматривая подношение с невозмутимым видом.       Но ему доставляло. Это было заметно.       — Насколько я помню, на общем собрании ты сам сказал: «Принесите мне голову того, кто это сделал». Решил исполнить желание любимого начальства. Ещё скажи, что недоволен. Только я этим словам не поверю. Или я зря тащил тебе этот подарок через весь город?       Морис откинулся на спинку кресла и вскоре улыбнулся удовлетворённо.       — Доволен. Более чем. Погоди-ка. Через весь город? Вот так запросто? А если бы тебя дорожная служба решила остановить и проверить машину?       — Останавливать меня не за что. Я чудесный водитель, не нарушающий правил. Да. Так запросто. На переднем сиденье. Хорошо быть фейри. Никто не заподозрит тебя и не посчитает способным на совершение убийства. Я еду на отдых, у меня офигенно дорогая машина и офигенно дорогая модная сумка. Я беззаботен и счастлив. У меня всё отлично. Почему бы и нет, в конце концов? Давно известно: чем старательнее прячешь, тем легче это находится, а то, что на виду, многие не замечают. У них синдром поиска глубинного смысла, у меня — схваченные по верхушкам познания чужой психологии, немного наглости и максимум цинизма.       — Ты сумасшедший.       — Не без этого.       — Но мне это нравится.       — Рад стараться, — заверил Эведит, спрыгивая со стола. — Оставляю его тебе. Распоряжайся по собственному усмотрению. Теперь ты знаешь, кто желает увидеть тебя в гробу, а не в кресле главы Блэквуда. Его правая рука, занимавшаяся разработкой планов по устранению конкурента, уничтожена, а его самого я оставил тебе на десерт. Ты наверняка захочешь самостоятельно свести с ним счёты. Не хотелось лишать тебя сладкого.       — Иногда мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем я сам себя знаю.       — Просто мы слишком похожи, Морис, — произнёс Эведит       — Серебрянокровые.       — Серебрянокровые, — эхом повторил Эведит.       Сжал ладонь в кулак и прижал его к кулаку Мориса.       Несколько минут они пристально смотрели друг другу в глаза, а потом Эведит покинул кабинет, по дороге стягивая с себя куртку и стараясь не погружаться в картины недавнего прошлого, наполненного всеми оттенками красного.       Одним из самых противоречивых во всей палитре.       Красный — цвет страсти.       Красный — цвет любви.       Красный — цвет боли и смерти. Не всегда, но зачастую.       Смерть врага получилась быстрой. Вряд ли жертва поняла, что произошло. Охрана не успела его предупредить, Эведит снял обоих раньше, чем они смогли хоть что-то сделать.       Всего один взмах — острая сталь рассекла воздух, и брызги крови полетели во все стороны.       В твоей жизни скоро наступит сезон кровавых хризантем, говорил Тайвин, романтизируя это, далеко не прекрасное действо.       Смерть не бывает красивой.       Смерть всегда ужасна.       Разница лишь в том, как её воспринимать. Есть те, кто действительно ею упиваются, а есть те, кто скрывает истинное отношение за циничной улыбкой.       Оставив дорожку из грязных вещей, ведущую от дверей ванной комнаты до дверей душевой кабины, Эведит включил воду, прикрыл глаза и устало потёр переносицу. Догонялки со смертью основательно его вымотали.       Собравшись с силами, он вновь призвал оружие. Вытащил его из ножен и подставил под прохладные струи. Закапала и потекла в сток розоватая вода, окрашенная кровью. Вода размывала багровые разводы, оставшиеся на лезвии, и к тому моменту уже успевшие подсохнуть.       — У тебя окончательно отказали тормоза, — прошептал Эведит и замер, насторожившись.       Прислушался, желая убедиться в правдивости догадок. Резко обернулся, наставив острое лезвие на того, кто решился потревожить его покой. Совсем не удивился, увидев перед собой Мориса.       Колдер не выглядел испуганным. Он не боялся, не испытывал трепета и не дрожал, подобно осиновому листу. Он оставался максимально невозмутимым, собранным. Лишь смотрел заинтересованно, с азартом любопытного ребёнка, мечтающего узнать, что будет дальше.       — Ты теперь и в душ ходишь с ней?       — Ей тоже нужно смыть с себя грязь, кровь и боль, — произнёс Эведит.       Некоторое время Морис молчал.       Вскоре ладонь коснулась лезвия, отводя его в сторону.       Эведит опустил руку, подумав немного, спрятал катану в ножны.       — Ты сентиментальнее, чем хочешь казаться, Хэйт, — сказал Морис. — И воспринимаешь всё острее, чем утверждаешь. Ты профессионал. Ты умеешь убивать, но ты так и не превратился в по-настоящему жестокого, лишённого всех принципов убийцу. Ты держишь себя под контролем, не отключая мозги, а потому тебе всё ещё больно.       В его голосе не было иронии, не было осуждения. Он лишь резюмировал, подводил итог наблюдениям, констатировал очевидный факт.       Эведит собирался опротестовать заявление, но почему-то быстро попрощался с этой идеей.       Живое оружие исчезло; он усмехнулся и произнёс, отказавшись от заранее проигрышной политики отрицания:       — Да.       Ничего лишнего. Ничего, что могло бы поспособствовать продолжению разговора или перерождению его в спор.       Всего одно слово.       Признание чужой правоты и безоговорочная капитуляция.       Если бы у него спросили, как он умудрился очутиться в постели Мориса, Эведит не сумел бы дать нормального ответа, поскольку сам до сих пор не до конца понимал причину временного помутнения рассудка. Виной всему было возбуждение, настойчиво требовавшее выхода. Не сексуальное, само собой. Общее. Натянутые до предела нервы, воспоминания о кровавых развлечениях, составивших основу программы этого вечера, адреналин, порождённый хождением по лезвию, игры с судьбой, насмешки над ней. Всё вместе составляло основу какого-то странного коктейля, от которого могло как унести, так и вывернуть наизнанку.       Эведит выпил его залпом, в один присест, и не придумал ничего лучше подмены понятий.       Вдоволь наглотавшись вкуса смерти, он отчаянно хотел получить свой антидот, своё спасение — вкус жизни. Почувствовать под пальцами живое тепло, ощутить на губах дыхание, разделить его с кем-то. Просто, чтобы рядом был кто-то. Просто, чтобы его крепко удерживали и не отпускали.       Морис с лёгкостью считывал эти желания. Он чувствовал это на уровне подсознания. Он тоже знал Эведита лучше, чем Эведит знал самого себя. Или не знал, но понимал без лишних слов и готов был протянуть руку спасения. Морис протянул. Отталкивать её не стали.       Эведит вряд ли мог сказать, кто из них с Морисом сделал первый шаг.       Вряд ли в тот момент вообще придавал значение столь ничтожным мелочам.       Он вцепился в рубашку Мориса пальцами и не желал отпускать, словно, разжав их, потерял бы единственную точку опоры.       — Не торопись. Наслаждайся каждым моментом, — шептал ему Морис и вновь повторял, будто закрепляя материал: — Не торопись.       И Эведит пытался прислушиваться к этому совету, понимая, что, пожалуй, впервые оказался в постели с тем, кто умел и хотел доставлять удовольствие, не выдвигая на первый план собственные потребности. С тем, кому нравилось это делать. С тем, кто не только называл себя классным любовником — на самом деле, был таковым, и время, проведённое в одной с ним койке, оказалось жарким, пошлым, бесстыдным, невозможным и практически незабываемым.       Их секс не походил на безумие. Он был им. Чистым воплощением сумасшествия, чистейшим его эликсиром — квинтэссенцией.       И нежность сменялась грубостью, и милые слова — грязными оскорблениями, от которых становилось по-своему хорошо, и ласкающие прикосновения — тонкой острой болью, прокатившейся по оголённым нервам после соприкосновения со сталью.       Окровавленное лезвие и губы, прижимающиеся к тонкой царапине, горячий и влажный след, оставленный на коже языком, чтобы ранка затянулась, не напоминая о себе шрамом.       Делия была права. Фейри питали к играм с кровью в постели страсть не меньшую, чем вампиры. Только клыки в ход не пускали, а порезы наносили острыми бритвенными лезвиями. Им нравились эти минутные вспышки боли, им нравилось ощущение опасности, им нравилось играть в доверие, когда один позволяет резать, а второй контролирует себя, обуздывая порывы и не позволяя переходить тонкую грань.       Лёжа на перекрученных простынях, Эведит думал, что, не случись в его жизни периода пребывания в Бладэнфорсе, он смог бы зацепиться здесь. Остаться рядом с Морисом, служить ему верой и правдой, исполняя днём роль преданного телохранителя, а по ночам превращаясь в любовника. Влюбиться в Мориса... За спонтанную помощь, за властность и умение манипулировать окружающими, за непохожесть на многих фейри.       Да хотя бы за те самые сексуальные таланты и умение брать своих любовников или любовниц так, чтобы у них из головы все мысли вылетали, оставалось лишь чистое, незамутнённое удовольствие, а голос был сорван к чёртовой матери от бесконечного воя. За умение превращать постельные битвы в настоящее искусство.       Но Гилмор Ван Хайден... Грёбаный Гилмор Ван Хайден, спустя столько лет, не желал выходить из головы, вновь напоминая о своём существовании, грязных высказываниях, не предполагающих несколько разнообразных трактовок, насмешках. О каплях «Фейриблюта», прокладывающим тонкие и липкие дорожки по шее.       Луна — единственный свидетель. На свете есть только один мужчина, перед которым я никогда не устою. Только один мужчина, к которому буду тянуться, несмотря ни на что. Вопреки всему. Как бы мерзко от осознания этого не становилось.       Морис был не хуже. Как минимум, не хуже. Говоря по правде, он превосходил своего не-соперника в определённых вещах — в плане отношения к партнёру, так однозначно. Эведит понимал это прекрасно, однако ничего не мог с собой поделать.       Он был Истинным Ван Хайдена-младшего. Идеальный набор генетического материала и светло-бежевая метка на коже после особого укуса — ничего особенного. Но на уровне подсознания его всё равно тянуло к этому генетическому материалу, а не к Морису Колдеру.       Всего одна ночь, не получившая продолжения.       Всего одна ночь, не ставшая началом чего-то нового.       Эведит хотел тепла после нервного и эмоционального перенапряжения — ему дали это тепло в благодарность за смерть противника. Услуга за услугу. Никакого налёта сентиментальности, никаких высоких чувств.       Но тем и лучше.       Неизвестно, насколько бы Эведит задержался в Блэквуде, не случись этой ночи, а так она стала катализатором, поспособствовавшим скорейшему принятию решения.       Когда закрывается одна дверь, непременно, распахиваются две другие — выбирай, куда направиться теперь.       Можно потратить время на раздумья, можно сделать ставку на импровизацию.       Эведит прошёл вместе с Морисом долгий путь, и этот путь был ему, по-своему, дорог.       Он дождался дня выборов.       Они вместе праздновали победу Колдера, и радость Эведита была по-настоящему искренней.       Только после того, как в Блэквуд вернулась спокойная жизнь, а безумная кровавая предвыборная гонка осталась данью прошлого, Эведит собрал вещи.       Он часто слышал выражение, гласившее, что в одну реку нельзя войти дважды, и собирался опровергнуть это заявление собственным примером...       Эведит улыбнулся и вложил в рот ещё один апельсиновый леденец. Захрустел в ладони смятый фантик.       До дикости странно было сейчас вспоминать о первом визите в город — во многом — чужой мечты. Как будто две разные жизни.       Прошлое и настоящее.       Эведит и Хэйт.       Наивный мальчик, путешествующий с лучшим другом, грезившим кинокарьерой, и циничный убийца, предпочитающий одиночество.       Держись, Бладэнфорс. Мы приехали тебя покорять.       Держись, Бладэнфорс. Когда мы встретимся, я не просто войду в твою реку. Я заставлю её выйти из берегов.