Как мёд и гранатовый сироп

Орфический гимн Персефоне О, гряди, Персефона, рождённая Зевсом великим, Единородная, жертвы прими благосклонно, богиня! Ты, жизнетворная, мудрая, ты, о супруга Плутона, Ты под путями земными владеешь вратами Аида, Ветка святая Деметры в прелестных кудрях Праксидика, Ты Евменид породила, подземного царства царица, Дева, рождённая Зевсовым семенем неизречимым. Мать Евбулея, чей образ изменчив, гремящего страшно. Сверстница Ор светоносная, в блеске красы несказанной, О вседержащая дева, плодами обильная щедро, Смертным одна ты желанна, рогатая, в блеске прекрасном. Вешней порою на радость тебе дуновения с луга, Тело святое твоё указуют зелёные всходы. Осенью вновь похищаема ты для брачного ложа, Ты одна — и жизнь, и смерть для людей многобедных, Персефона — всегда ты «несешь» и всегда «убиваешь». Внемли, блаженная, из-под земли урожай посылая, Дай процветание в мире, здоровье с целящею дланью, Благополучную жизнь, что под тяжкую старость приходит В царство твое, о царица, к Плутону, чья благостна сила.

текст гимна приведён в переводе О.В. Смыки

__________________________________________

Его раздражала наступившая весна. Он не считал весну плохим сезоном, вовсе нет. Однако с её приходом дни становились длиннее, ночное время сокращалось, а люди, стремясь насладиться теплом, подолгу гуляли вечерами. Ну что ж, каждому своё. Но это не значило, что его устраивал заведённый порядок. В воздухе ещё витал лёгкий морозец — зима никак не хотела отпускать. Неприметный молодой человек шагал по улицам города. Слишком много людей (наверху всегда слишком много людей), и уже далеко не в первый раз он пожалел, что именно эта площадь стала нейтральной территорией. Быть может, когда-нибудь всё изменится, но а пока придётся ограничиться тем, что было. Казалось, над ним словно бы насмехались (хотя нет, не словно, так оно и было на самом деле), но ему не оставалось ничего другого, кроме как стиснуть зубы, сжать кулаки и смириться. Не стоило забывать, что через полгода он вернёт себе мир смертных, будет задавать тон и диктовать условия. Надо лишь подождать. A уж чему он научился за всю свою неблагодарную жизнь, так это ожиданию. Всего лишь каких-то две недели назад трава была сухой и жухлой, лишённой жизни. Три недели назад на деревьях трепетали иссохшие листья, пережившие суровую зиму. Месяц назад на месте сада с розами был пустырь — одинокие стебли с обрезанными бутонами. Но в какой-то момент зелень расползлась, как зараза, и заполнила собой всё, будто бы природа никогда и не теряла ярких красок. Всё кругом было свежим и зелёным, цвело и благоухало, и он, честно говоря, считал это несколько оскорбительным. (Быть может, это была зависть. Намджун, скорее всего, закатил бы глаза и попросил его прекратить ныть. Отчасти он понимал, что Намджун прав. Но это не мешало ему смотреть на розовый сад — завязи бутонов, что сейчас робко распускались в медленно прогревающемся воздухе, — и видеть лишь шипы его негласного заточения.) Внезапно на площади в центре Парка не осталось ни души: люди вспоминали, что должны быть где-то ещё — неважно где, лишь бы не здесь — и торопились уйти. Прикольный трюк. Вот бы научиться и не ждать каждый раз солнцестояния. Теперь он сможет провести несколько минут в одиночестве и без несущественных ожиданий. Вернее, одну минуту. Справа, за спиной раздался шелест крыльев (звук, напоминающий о стайке взлетающих голубей). — Вот и время пришло, — неоправданно весёлый голос Хосока злил, впрочем, как всегда. — Твоя зима так быстро кончилась, Чонгук-а. — Я старше тебя, — беззлобно вздохнул Чонгук. Он уже и не помнил, в который раз произносил эту фразу. — Прояви хоть немного уважения. — Сама идея твоего существования старше меня, — парировал Хосок (он всегда так отвечал или говорил что-нибудь похожее) и шагнул вперёд, задумчиво пиная гравий. — А ты всё ещё ребёнок. Хосок выглядел как обычно, насколько это понятие применимо к чему-то столь непостоянному и эфемерному. Он был прежним, потому что каждый раз был другим: менял облик в зависимости от времени, моды, сезона или роли. — Не стоит хамить всем напропалую, только потому что ты нейтральная сторона. — Хм, а в чём тогда прикол нейтралитета? — Хосок повернулся (чтобы солнечно улыбнуться Чонгуку яркой улыбкой, которую тот так ненавидел и ценил, в зависимости от того, на кого она была направлена) и сунул руки в карманы. — Я непредвзят, непричастен, нейтрален и абсолютно беспристрастен. — Закончил? — поморщился Чонгук. Хосок открыл рот, закрыл, подумал пару секунд. — Наверное. Что-то ты рано, — он красноречиво глянул на часы Башни, громадой возвышавшейся над Парком. — В этом году ты пришёл до полудня. Ранняя птаха хочет червячка съесть? — Скорее уж, червяк хочет хоть немного насладиться свободой, — рявкнул Чонгук, с силой застёгивая молнию на толстовке, словно бы спасаясь от холода. На самом деле это давняя привычка. Даже сейчас, спустя не одно тысячелетие, скрываться под толщей ткани было гораздо комфортнее. Чонгук нахмурился и продолжил: — Прежде чем покажется грёбаная птица и всё испоганит. Хосок вздохнул, казалось бы, сочувственно, но бесячая улыбка немного портила впечатление. — Чёй-то ты желчный в этом году, о владыка Царства Мёртвых? Чёй-то ты желчный? Тупой вопрос, и Хосок это прекрасно знает. Он задаёт его каждый год со странным упорством, достойным лучшего применения. Желчный — не то слово. Оно скорее напоминает о кислом винограде, тогда как Чонгук злился на негласно существующие ограничения. Не то чтобы он горел желанием их нарушить, просто бесил сам факт существования таковых границ. Наконец пробили часы на Башне. Чонгук искоса глянул на Хосока. — Разве тебе не надо доставлять сообщения? Жители Верхнего мира скоро появятся здесь, и формально… — Мне дважды говорить не надо, — прервал его Хосок и мгновенно исчез. Вот он улыбался Чонгуку, но стоило тому моргнуть — посланца богов и след простыл. Да, Хосок порой бесил, раздражал и слишком уж радовался практически всему, но при любом раскладе Чонгук предпочёл бы его беспристрастную компанию общению с Верхними. В отсутствие Хосока здесь, на безлюдной площади, под бой часов Чонгук мог бы прикрыть глаза, почувствовать тепло солнечных лучей и хоть на секунду притвориться, что солнце светит для него, что он этого заслуживает. Однако это было глупо (да и пробовал он так делать несколько веков назад). Чонгук внимательно огляделся и сунул руки в карманы.   Он сначала почувствовал и лишь потом увидел. Тепло коснулось его плеч — жаркое, почти обжигающее. А потом реальность исказилась, пошла рябью, предвещая присутствие одного из жителей Верхнего мира. — Ты опоздал, — спокойно произнёс Чонгук. — Занят был, — беззаботно оправдался возникший рядом Чимин — полные радости и веселья чёрные глаза и расцелованная солнцем кожа, практически сияющая в свете дня. Он был молод (впрочем, как и всегда), загорел, прекрасен и силён. Но он раздражал. Ведь Чонгук лично проделал весь этот путь, чтобы выполнить древний ритуал, а Верхние отправили на встречу мелкую сошку, воплощение космического тела, даже не настоящего бога. — Вроде бы у тебя не должно возникать проблем с присутствием в нескольких местах единовременно, — выговорил ему Чонгук, плотнее кутаясь в толстовку. (Он ни за что не покажет слабости, даже если Чимин будет присутствовать тут в полную силу.) — А мир не погрузится в бездну мрака, пока тебя нет. Так какого ты припёрся? Неужели он так занят? — вопрос повис в напряжённой тишине. На самом деле Чонгук имел в виду: неужели он так занят, что не может встретиться со мной лично? Однако ответ ему уже известен, и совсем не хочется, чтобы Чимин его подтвердил. — В весеннее солнцестояние всегда столько хлопот, — спокойно ответил Чимин, приятельски подталкивая Чонгука локтем под рёбра. — К тому же это всего лишь древний ритуал передачи Жезла, ничего особенного… — Но это не так, — перебил его Чонгук. — Это особенное событие. Буквально… Но Чимин потянулся к нему и ласково потрепал по волосам. — Не принимай близко к сердцу, парень, — добродушно протянул Чимин и улыбнулся так, что его непременно захотелось ущипнуть за нежные щёки. — Такова жизнь. Чонгук шагнул к нему, но Чимин уже пропал, растворился в солнечных лучах. — Я старше тебя, — прорычал Чонгук в пустоту, где ещё мгновение назад стояло воплощённое солнце. — От вас никакого уважения не добиться. Возможно, у него просто разыгралось воображение, однако воздух сегодня казался теплее, птицы пели громче и повсюду слышалось жужжание пчёл. Архаичный ритуал или нет, но Жезл сменил владельца. Зима официально закончилась. Началось лето. Пришло время Подземному миру покинуть землю, вернуться в свои чертоги и выжидать, пока Верхний мир закончит упиваться жизнью Вселенной. В любой другой день он, как и Чимин, исчез бы, отправившись в свой мир, но… В этом году его терзало какое-то неприятное чувство. Ему было скучно. За последние века устоявшийся порядок поднадоел. Чонгука ждало целое лето заточения, поэтому, приняв решение в последнюю секунду, он отважился на небольшой бунт и пошёл пешком. Впереди был длинный залитый солнечным светом путь.    Зима кончилась, лето набирало силу, и, вероятно, именно поэтому Чонгуку казалось, что Верхний мир всей своей тяжестью давил ему на плечи. Чимин давно ушёл, а он остался… ну, пусть не в полном одиночестве — волшебная минута закончилась, и люди снова вернулись в Парк, позабыв о том, что прогнало их отсюда. Но люди — это люди, крошечные свечки, ожидающие когда их загасит дыхание Вселенной. А у него — вес Верхнего мира за спиной. Чонгук почти ощущал всю эту яркость, свет, сияние и теплоту, что волнами накатывали на него, забивались в глотку и душили. Возможно, если бы обида не заполнила его разум, он бы не поднял голову и продолжил смотреть себе под ноги. Повернул бы налево, а не направо. Всё так же бы держался особняком и никогда-никогда не допустил такую ошибку. Однако разум его витал в облаках. Чонгук посмотрел вперёд, повернул направо и допустил худшую и вместе с тем лучшую ошибку в своей бессмертной жизни. За последние несколько недель розы на площади в Парке ожили. Появились новые, полные жизни бутоны, несмело распускающиеся навстречу пришедшему теплу. Это жизнь. Свежая, бьющая ключом и медленно открывающая объятия солнцу. И от всего этого, пусть на секунду, но кольнуло чувство обиды (холодом пробежав по крови). У Чонгука перехватило дыхание, в глазах поплыло, а мысли сбились с курса. Похоже, после того как Чимин исчез, вернувшись на свой небесный пост, тут остался ещё один житель Верхнего мира. Поначалу Чонгук посчитал это просто неприятным чувством приближающегося лета. Душным теплом, когда зима идёт на убыль. Глухим шёпотом зарождающейся жизни. И правда, странно: ну что здесь забыл кто-то из Верхних? Но у Чонгука кончились более разумные оправдания странному явлению. Их больше не было. Не сейчас. Не сейчас. Не тогда, когда перед ним медвяно-золотая кожа сияла в лучах солнца; светлые, с искрами янтаря, волосы трепал лёгкий ветер; веснушки, тепло, и карие глаза; нежные руки ласкали бутоны роз, словно каждая маленькая завязь — новая неповторимая и безгранично-важная частичка жизни. Карие глаза взглянули вверх, и хотя Чонгук был невидим для смертных, этот взгляд нашёл его и пригвоздил, как коллекционер сажает бабочку на булавку, прежде чем убрать в коробку. А потом парень улыбнулся, и у Чонгука мир повело в сторону. Он был из Верхних. Осознание этого факта (тепло, свет) обдало Чонгука волной. Парень стоял среди роз, не привлекая к себе внимания, — но как можно было на него не засмотреться? — и то, чего он касался, зеленело и цвело. Жизнь словно закипала, открывались бутоны цветов, появлялись свежие зелёные листья. Он был из Верхнего мира, а Чонгук — в полной заднице. Шелест крыльев (звук, напоминающий о стайке взлетающих голубей), и знакомое присутствие за спиной. — Не советую, — прошептал ему на ухо Хосок. — Знаю я этот взгляд, парень. — Какой взгляд? — Чонгук честно попытался оторваться от Верхнего, но, увы, не смог. — Нет никакого взгляда. — Послушай мой совет: ступай домой, — Хосок встал перед ним, загораживая вид, и ухмыльнулся. — Вздремни как следует. Наслаждайся каникулами. Постарайся расслабиться и притвориться, что ты не владыка Подземного мира. Хотя бы на пять минут. — Спасибо за заботу, — Чонгук попытался обойти его. — Не возражаешь? Я… — Я серьёзно, — сказал Хосок, и пусть он всё ещё улыбался, но взгляд его посуровел. — Мне доводилось видеть подобный взгляд. Сейчас лето, и, даже если бы была зима, этот Верхний не для тебя. Возвращайся домой. — Я и так шёл домой! — нет, он правда собирался домой. Просто устроил небольшой бунт — медленно прошёлся под солнцем, нарушая неписанные правила лета. А сейчас непривычно серьёзный Хосок перегородил ему путь, отчего чувство обиды снова взыграло. — Ну и пофиг. Ладно. Как скажешь. Мне здесь всё равно не место. В титуле владыки Подземного мира были свои преимущества. Формально ему не требовалось щёлкать пальцами, чтобы открыть портал в Долину Смерти, но Чонгуку почему-то всегда казалось, что есть в этом жесте некая завершённость. Поэтому, как-то раз попробовав, он стал делать так постоянно. Портал был большим, чёрным и абсолютно невидимым для смертных, проходящих мимо божественных сущностей — все они огибали Хосока, Чонгука и портал, в упор их не замечая. — Ты, когда домой вернёшься, — быстро добавил Хосок, — передай Юнги, что с нашего последнего разговора я ещё пятерых в загробную жизнь провёл. Чонгук замер у портала и недовольно глянул на посланца богов. — Кто я, по-твоему? Сам ему передавай, гонец. Это входит в твои обязанности. Да, малодушно, но ему так и не дали нормально прогуляться. Поэтому, не слушая возмущённо захлебывающегося словами Хосока, он шагнул во тьму. Но перед этим бросил последний взгляд на парня из Верхнего мира, тот посмотрел ему в глаза и снова улыбнулся.

****

— Чувак, гарантирую, тебе понравится, — говорил Сондже, хотя Тэхён почти не обращал на него внимания. — Поверь мне. Тэхён сидел взаперти всю зиму (если, конечно, жизнь в уютной оранжерее на последнем этаже высочайшего здания в центре города можно считать взаперти), но вот наконец пришла весна, и Сондже вытащил его погулять этим вечером. Воздух ещё отдавал лёгкой прохладой зимы. Особенно остро это ощущалось после того, как солнце скрылось за горизонтом. В тени каждого здания таилась прохлада, она растекалась по улицам медленной волной. Тэхён не бродил по городу уже… хотя нет, он же вышел сегодня утром. Но до этого утра провёл почти полгода в гигантской теплице. И как бы ему ни нравилась оранжерея, ходить по улицам было гораздо лучше: можно было чувствовать, как зарождается новая жизнь, и вдыхать свежий воздух, сошедший с горных вершин. Обычно даже летом ему не позволяли гулять так поздно — Сокджин запирал все двери и окна, приговаривая, что снаружи таится нечто тёмное и нехорошее. Но Тэхён просидел в оранжерее всю зиму, а Сондже, хоть и не пользовался особой любовью у Сокджина, был горазд на интересные затеи. — Ну не знаю насчёт поверить тебе, — протянул Тэхён, шагая за другом. Он сунул руки в карманы, прикрыл глаза и глубоко вдохнул чистый воздух, наполненный ароматом пыльцы. Куда бы ни шёл Тэхён, за ним всегда следовали новая жизнь и гул весны. — Но, подозреваю, будет весело. Куда ты сказал мы идём? — Я же могу гулять, где угодно, да? — Сондже, шагая вприпрыжку, обогнал друга и развернулся к нему лицом, продолжая идти задом наперёд. — Олимп, Верхний мир, Подземный мир. Куда угодно. — Но не все так могут, — возразил Тэхён. — Я вот, например, не могу, и ты это прекрасно знаешь. — Ну да, — прошептал Сондже и тут же по-заговорщицки склонил голову к Тэхёну. — Только есть такие места, где миры сходятся и можно заглянуть в другой. — Что? — Есть такое место, — продолжил Сондже, развернувшись, и, снова шагая нормально, повёл Тэхёна за собой по тротуару. — Что-то вроде чёрного хода, типа только для персонала. Ну не суть, главное, что, строго говоря, его нет ни в Верхнем, ни в Подземном мирах. Как междумирье. — Как обувная коробка?  Сондже запнулся от неожиданности. — Что? Обувная коробка? — Ну, то есть… так… обувь в коробке, да? Вот ты выбрал себе пару, достал, закрыл коробку, примерил обувь и, не снимая, пошёл на кассу оплачивать. Получается, что коробка уже твоя, но ты её ещё не оплатил, так что — не твоя. То же и с этим местом, оно по-настоящему не принадлежит ни Верх… — Воу. Ну ок. Хорошо, как скажешь, чувак, — пробормотал Сондже и дёрнул его за локоть, подводя к лестнице, ступени которой терялись в темноте подземного лабиринта. — Мы пришли, так что можешь прекратить насчёт коробки из-под обуви. Пожалуйста. Крутая лестница на полпути резко поворачивала направо. Далеко внизу мигала красным неоном вывеска. Каменные ступени закрывали часть букв, и надпись было не разобрать. Однако свет от неё был достаточно ярким и освещал часть коридора, отчётливо выделяя контур двери. — Отлично, — Тэхён резко выдернул руку из хватки Сондже, но продолжил следовать за другом в исполосованные красным светом тени. — И куда мы пришли? — Это местечко называют «Стикс», — с придыханием пояснил Сондже и потянул на себя дверь. Яркий неоновый курсив у них над головами подтверждал слова Сондже. От постоянного мигания тени вокруг них менялись и искажались. — Или пространство между мирами. Чёрный ход. Можно пробраться в Подземный мир из Верхнего и обратно. Люди о нём не знают, для них оно заблокировано… — Тэхён слышал о блоках, но не особо понимал, как они работают. Вроде как делают объекты и места незаметными и неинтересными человеческому глазу настолько, что люди совсем не обращают внимания на то, что происходит, даже если смотрят напрямую. — Но иногда мы можем проводить сюда людей. — Что? Правда можем? — Тэхён посмотрел на него обеспокоенно. Сондже открыл рот, задумался на мгновение и поднял глаза к потолку, подбирая подходящие слова. — Не знаю, можешь ли ты, но я точно могу. Хосок может. Спроси его как-нибудь. Пожалуй, его уязвлённая гордость достаточно зажила, чтобы поведать тебе ту дивную историю¹. — Неужели всё плохо закончилось? — Скажем так, повелитель Подземного мира не очень любит, когда уводят его души, — Сондже подмигнул и потянулся к дверной ручке. — Не переживай! Вряд ли мы наткнёмся на… Внезапно дверь распахнулась, и Сондже едва сохранил равновесие. — А ты какого фига тут забыл, пацан? — парень за дверью был небольшого роста, бледный, с хитрым прищуром, острой линией челюсти и седыми волосами. Одет он был во всё чёрное, а кожа его почти сияла (как роса на свежеобглоданных костях, — внезапно в Тэхёне проснулся поэт). Парень смотрел на них так, словно решал, что лучше: съесть их живьём или просто захлопнуть дверь. — Думаю, тебе здесь не рады. — А я думаю, что могу ходить, где захочу, — парировал Сондже с чуть заметной дрожью в голосе. — В любом слу… — Да не ты, — рявкнул незнакомец. — Он. И ты, блядь, чем думаешь? Приволок сюда Верхнего! Тем более этого Верхнего! — он придвинулся ближе и, по-птичьи склонив голову к плечу, принялся внимательно изучать лицо Тэхёна. — Ты хоть знаешь, куда тебя притащили? — Это «Стикс», — Тэхён почти не заикался, только шагнул назад. — Пр-пространство между мирами, и оно не принадлежит ни Верх… Незнакомец (парень? призрак? фантом? Тэхён ощущал от него вибрацию Подземного мира, но не мог припомнить, чтобы они с ним когда-то пересекались) раздражённо фыркнул. — Ну ок. В общем-то, срать мне. Ты типа хвастаться сюда пришёл? Новость новостей: все Верхние — мудаки! Что, впрочем, не удивительно. Все подробности сегодня в одиннадцать, — проворчал он и, ткнув в Сондже пальцем, прорычал: — Меня работа ждёт. Ты за него отвечаешь. Он накосячит, а разбираться придётся тебе. Сондже открыл рот, чтобы что-нибудь ответить (наверняка нечто грубое), но бледный незнакомец натянул капюшон толстовки и мгновенно растаял, превратившись в быстро рассеивающийся чёрный дым. Сондже хмыкнул. — Не стоит бояться Жнеца, — он оглянулся на Тэхёна и переступил порог. — Это Юнги. Громко лает, но не кусается. — Не кусается, — тихо повторил за ним Тэхён, стараясь побороть могильный холод, засевший в костях после ледяного взгляда Юнги. — Ага, да. Ни разу не сомневаюсь. Он ожидал… ожидал чего-то более напоминающего клуб: громкого, шумного и странного. Сондже назвал это место чёрным ходом в Подземный мир. Тэхён повидал достаточно фильмов о вампирах и знал, чего стоит ждать от детей ночи. Возможно, EDM или даб-стэп. Напитки с равными долями водки и человеческой крови; и подают их в бокалах для мартини, обязательно с глазными яблоками вместо оливок. Но в любом случае он ожидал чего-то интересного. Неожиданного. Сондже использовал для описания такое слово, как весёлый. Но для него веселье всегда должно было содержать толику хаоса: прыжки с тарзанки, игра нагишом в пейнтбол или же прыжок с парашютом без предварительной проверки. А «Стикс» был… …другим. Для начала здесь было тихо. Каждый их шаг по мраморному полу отдавался эхом. Негромкие звуки музыки поглощала плотная мягкая ткань, которой были обиты стены помещения, и задрапированный шёлком потолок. В клубе были отдельные столики с приглушённым освещением и диванами с мягкими удобными спинками. У бара на высоких стульях сидели несколько посетителей. Скучающий бармен привалился к стойке и лениво листал толстую книгу. (Тэхён не смог разглядеть названия — густая тень скрывала обложку.) Они подошли ближе. Сондже откашлялся, привлекая к себе внимание. Бармен, долговязый, одетый словно дворецкий времён сухого закона, мужчина с белыми, как у Юнги, волосами, зачёсанными назад гелем, посмотрел на них и наклонился вперёд, готовый задать вопрос; взгляд его метался между Сондже и Тэхёном. Сондже сунул руки в карманы, достал две монетки, щегольски их подкинул и приложил к зажмуренным векам. — Надо заплатить Паромщику, — широко ухмыльнулся он, потом убрал одну монетку и подмигнул Тэхёну. — Я хочу найти своего приятеля, а ты будь милым дружелюбным Тэ и познакомься с кем-нибудь, пока ждёшь меня. Тэхён нервно облизал губы и оглядел странно тихий, но при этом заполненный народом, клуб. — Познакомиться с кем-нибудь? — Ага. Найди какого-нибудь одиночку, представься, задави его своей Тэхёньей харизмой. Поговори… ну не знаю, о фруктах, например, или ещё какой фигне, — Сондже толкнул Тэхёна в бок локтем. — В конце концов, кому ты можешь не понравиться? Иди и очаровывай!

****

Хосок назвал это каникулами, но по сути это время ничем не отличалось от любого другого. Жители Подземного мира выбирались в мир живых только после заката и возвращались до восхода, выполнив всё, что требовалось в ночные часы. Просто сейчас этих часов стало немного меньше, и они будут таять вплоть до следующего солнцестояния, когда наступит пик лета, и дни вновь станут короче. Это далеко не каникулы, но едкие мысли отдавались неприятной желчью в горле. Чонгук пытался, правда пытался притвориться, что это всё-таки каникулы. Старался не думать о предстоящей работе, о проблемах, которые надо будет решить и об условиях своего «заточения». У него были каникулы. У него были каникулы, и он мог сколь душе угодно топить свою печаль в… — Это что, клубничное молоко? — спросил кто-то. Да, это действительно было клубничное молоко. Только вот этот факт почему-то ни разу не помог Чонгуку, подавившемуся этим самым молоком. А потом были несколько неловких секунд, на протяжении которых он осознал, что, вообще-то, повелитель мёртвых и по сути ему не стоит переживать о смерти от молока. Пусть сейчас Чонгук и кашлял так, словно собирался выплюнуть лёгкие. Смельчак, нарушивший его уединение, с любопытством склонил голову, опёрся руками о столешницу и терпеливо ждал, когда Чонгук прокашляется. На глаза владыке Подземного мира навернулись слёзы; он вздохнул (наконец-то воздух без остатков клубничного молока) и попытался разглядеть заговорившего с ним. — Что? — просипел Чонгук, отчаянно потирая глаза. — Клубничное молоко? Любопытствующий придвинулся ближе и, потянувшись, взял одну из пустых пластиковых бутылок, стоящих около Чонгука. — Ну точно! — голос был низкий и мягкий, резонирующий, как… наверное, как колокольчик или мурлыканье кошки. Такой голос, словно тепло внутри пригрелось и нежно свернулось клубочком. — У тебя отличный вкус — это мой любимый бренд. Правда, мне больше нравится со вкусом дыни… Мне кажется, оно более… — Кто ты и что ты тут забыл? — Чонгук прервал пространные рассуждения голоса (почти не сожалея о том, что тот замолчал). Он посмотрел вверх — зрение постепенно начало возвращаться — и увидел медвяную кожу, отливающую золотом в приглушённом свете низко висящей над столом лампы; светлые, с искрами янтаря, волосы и карие, почти чёрные, глаза. — Ты… ты же… Но парень из Верхнего мира улыбнулся ему (тот самый, который сбил его с пути сегодня днём), и мир Чонгука накренился. — А я тебя видел! — воскликнул Верхний и наклонился ближе; его лицо засияло. — В Парке же, да? Ты говорил с Хосоком! — он уселся в соседнее кресло и счастливо вздохнул. — Мир тесен, не так ли? — А откуда ты… — дурак, идиот. Все знают Хосока, потому что Хосок знает всех. — Да. Парк. Ты… ты там был, эм. Цветы. Ты… то есть… Парень вздрогнул и широко распахнул глаза. — Ой, — смутился он. — Где же мои манеры? — то есть он без приглашения уселся за стол к незнакомцу, едва не убил неожиданным вопросом, заставив подавиться молоком, и только сейчас вспомнил о манерах? Хм. Занятно. — Меня Тэхён зовут. А тебя? Тэхён. Все до одной молекулы Чонгука были полностью сосредоточены и намерены сказать (Тэхёну) этому придурку из Верхнего мира (Тэхёну) свалить на хер (Тэхёну?) и никогда не возвращаться (стоп, стоп, стоп, чувак… Тэхёну?), а парень был так близко, так близко (Тэхён был так близко). Чонгук открыл рот, пытаясь сформулировать что-нибудь внятное, но язык словно в трубочку свернуло. Он вдохнул, и, когда заговорил, ему потребовались все силы, чтобы… — Чонгук, — наконец выдавил он. — Меня зовут… эм. Это… я Чонгук. Это я, — ай, молодец, половая ты тряпка! Хорошенькое личико, и ты уже валяешься у него в ногах. Может, тогда уж сразу спустишься к Сизифу? — Чонгук, — повторил Тэхён, и, блин, это прозвучало просто восхитительно — низкий голос, бархатистый и сладкий, словно мёд. — Приятно наконец познакомиться, — Чонгук глянул на задумчиво барабанящие по столешнице пальцы и закусил губу. (Всё в порядке. Чонгук в порядке. Всё просто офигенно, и Чонгук совсем-совсем не ожидал никаких проблем.) — Итак… у тебя есть любимый фрукт? — Гранат, — ответил Чонгук. (Блин, чёрт, да просто…. просто заткнись уже! Скажи ему свалить. Ему здесь не место. Не может же этот Верхний просто зайти сюда так, словно тут всё подчиняется ему…) — Я очень люблю гранаты. Парень из Верхнего мира хлопал глазами. Вернее, Тэхён хлопал глазами и смотрел с любопытством. — Гранаты, — повторил он, смакуя слово, будто леденец, вкус которого он так и не смог распробовать. — Их… их ведь выращивают зимой, да? — Тэхён засмеялся (тепло улыбнулся, обнажив идеально-белые зубы, прищурился) и покачал головой. — Обычно зимой я сижу взаперти, поэтому гранаты ни разу не пробовал. — Жаль, — неловко поёрзал Чонгук. — Они очень вкусные. Тэхён ему улыбнулся, и мир сразу стал вращаться быстрее. — Верю, — сказал он. — И ты обязательно меня угостишь.

****

Тэхён ушёл почти в полночь, но, казалось, они провели вместе всего лишь несколько минут. Каждая мучительная секунда утекала в небытие, пока Тэхён говорил о… о фруктах и цветах, и о том, какие пчёлы чем занимаются, и о том, как ему бы хотелось, чтобы всё было хорошо и шло как должно, и о том, что у него совсем нет проблем. Это было глупо и скучно, нудная верхнемирская фигня, на которую Чонгуку плевать с высоты птичьего полёта. Но когда говорил Тэхён, вся эта фигня превращалась в самую завораживающую беседу, в которой повелителю Царства Мёртвых доводилось участвовать за последние несколько тысячелетий. — Знаешь, — тихо начал Чонгук, развалившись на спинке дивана и изучая батарею из пустых молочных бутылок перед собой, — для того чтобы собрать литр мёда, пчёлам надо пролететь примерно семьдесят семь тысяч километров. Бармен замер, так и не донеся руку до пластиковой бутылки. — Эм, я… я могу с уверенность сказать, что нет, до этого момента не знал. А это… это важно? — Да? — Чонгук съехал ниже, улёгся на диван, разглядывая обитый тканью потолок, и всё пытался понять, почему вечер пролетел так быстро. — Я имею в виду… Наверное, должно быть важно. По крайней мере, для пчёл. — Ты не пчела. Чонгук поднял руку, размышляя о своих действиях. — Ну да, — согласился он. — Однако всё в этом мире связано, а следовательно, зависит одно от другого, какой бы зыбкой ни была эта связь. Поэтому, хоть я и не пчела, всё равно считаю, что необходимо озаботиться нелегкой жизнью современных пчёл… — Чёрт, Чонгук, — бармен опёрся о стол обоими ладонями, перегнулся через столешницу и попытался заглянуть Чонгуку в глаза. — Что за фигня? — Что? — Чонгук рывком сел, одна рука скользнула по гладкой обивке, и он едва не завалился обратно. — Я вообще-то твой начальник, Намджун! Как ты ко мне обращаешься? Намджун закатил глаза. Чонгук был уверен, что если как следует прислушался бы, то обязательно услышал, как скрипят его глазные яблоки. — Хорошо, господин начальник, что за фигня? Ты что, босс, запал на этого мальчишку? Чонгук строго смотрел на Намджуна, стараясь не покраснеть. (У него не получилось. Он чувствовал, как жар смущения растекается по шее, щекам и замирает на кончиках ушей. Очередной фэйл.) — Вот же сволочь. Лучше принеси мне выпить. — Я, пожалуй, услышу в твоих словах: «Намджун, мне бы не помешало немного решимости» и налью тебе её в жидком эквиваленте напитка покрепче, — бармен выпрямился и подхватил со стола оставшиеся бутылки. — Небо свидетель, своей у тебя точно нет. — Намджун, заткнись нафиг.