Полная капитуляция

Военная кампания провалилась. Еще совсем недавно на всех углах трубили о победных маршах, о тактическом и стратегическом превосходстве над противником, показывали самодовольные лица президентов и генералов: — Мы думаем, что война закончится в ближайшие три… нет, две недели! Объединенная армия преподнесет землянам победу на блюдечке. Враг будет повержен! А сейчас Юджин Келли сидел в возведенном наспех бараке, мерз вместе с сотней других бедолаг и ждал решения своей участи. По крыше барабанил нудный осенний дождь, пробирался внутрь сквозь плохо подогнанную обшивку, забирая последние крохи тепла. В бараке было почти темно, от узких окон под крышей мало толку. — Как думаете, что с нами сделают? — не выдержал мальчишка, сидящий рядом. Юджину стало его жаль, захотелось ободрить, но не слишком-то он умел это делать. — Не знаю. — Я все-таки надеюсь, что нас отпустят, — мальчишке хотелось поговорить. — Мы же ничего не сделали. — Значит, отпустят, — согласился Юджин и замолчал, считая продолжение разговора бессмысленным. Мальчишке было лет шестнадцать, наверное. Из последней волны мобилизации, когда гребли всех подряд. Самого Юджина тоже, несмотря на нужную тылу специальность и отсутствие мизинца: главное, что указательные все на месте. Шутки у военных были традиционно плоские… — Вы так говорите, будто не верите! — Тебе какое дело, во что я верю? — огрызнулся Юджин. — Вы не понимаете, я читал. Это повсеместная практика после подписания мирного договора — отпускать или обмениваться военнопленными! Я знаю, что нас отпустят, только не знаю, когда. Юджин вздохнул. Природный скептицизм тут же нашел и контраргументы: брали их в плен не люди, и вряд ли они знакомы с земными традициями. Он набрал в грудь воздуха, чтобы донести эту простую мысль до мальчишки, но затем медленно выдохнул: зачем? Зачем разбивать чьи-то иллюзии? Но было бы, конечно, хорошо оказаться дома, пусть и через месяц-два после капитуляции. Дома ждал кот, оставленный на соседку. — Можно я к вам прислонюсь? Вместе будет теплее. — Угу. — Чужие прикосновения всегда раздражали, нарушали личное пространство, но сейчас стоило, наверное, поступиться принципами. Народ вокруг спал вповалку, прижавшись друг к другу. Только они сидели в своем углу сами по себе. Для Юджина это был естественный выбор, а что толкнуло мальчишку выбрать относительное уединение, было непонятно. Над ухом раздавалось сонное сопение. Юджин постарался сосредоточиться на тепле, а не на раздражающем контакте и звуках, и задремал. Утром их погнали на выход. Шли по раскисшей земле, оскальзывались и падали, подгоняемые надсмотрщиками. Они выглядели как люди — две руки, две ноги, одна голова… И даже лица у тех, кто не прятался под масками или темными очками, были вполне человеческими. Но Юджин, случайно встретившись взглядом с одним из них, никогда бы не назвал этих гуманоидов людьми. И не ждал бы от них ни милосердия, ни сострадания. Идти пришлось долго. Уставшие, замерзшие и голодные пленники не могли шагать быстро. Отстававших сначала подгоняли с помощью разрядов электричества, а потом, когда кто-то так и не смог подняться из грязной лужи, без колебаний добили. Вчерашний мальчишка, который так и держался рядом, побледнел. — Вы! Вы звери! Не имеете права, мы военнопленные, — истерично закричал он. Юджин дернул его за рукав, но тот вырвался, сжал кулаки и рванул к ближайшему охраннику. Тот равнодушно приложил к тонкой шее черный разрядник, и мальчишка, имени которого Юджин так и не спросил, захлебнулся криком и ничком упал в лужу. Дальше двигались в молчании. Никто больше не сомневался в том, что в конце пути ничего хорошего их не ждет. Больше всего угнетала неизвестность. Кормить их не считали нужным, хотя воду два раза в сутки все же раздавали. Спрашивать про еду как-то не рисковали, радуясь уже тому, что не приходилось пить из канав. Когда доплелись до огромного ангара, сил у большинства пленных уже не оставалось. Юджин отстраненно смотрел по сторонам, стараясь не думать ни о чем. Если бы не кот и не робкая надежда его когда-нибудь увидеть, он, наверное, не выдержал бы того ада, в котором пришлось провести почти неделю. Внутри ангара оказалось тепло. Уставшее тело заныло, разом навалилась усталость. Он сел на пол, равнодушно подумав, что встать будет тяжело. Им раздали одежду, плотный комбинезон серого цвета. Ни нижнего белья, ни прочих лишних вещей. Юджин, как и все, получил комплект чистой одежды, но радоваться не спешил — неизвестность страшила. Потом их загнали в душ… Стоя под струями горячей воды — немыслимая роскошь — и яростно отскребая с себя грязь, он думал, как ненавидит тех тварей, которые считали себя вправе распоряжаться чужими жизнями так… равнодушно. Кусок черствого хлеба с сыром немного примирил его с действительностью, но гнев все равно клокотал под внешне спокойной оболочкой. Юджин поражался себе: у большинства товарищей по несчастью период неприятия и гнева пришелся как раз на первые дни плена. У него же все наоборот. Их построили в две шеренги. Юджин оказался где-то в середине, равнодушно разглядывая, как два десятка охранников пинками заставляют измученных людей встать ровнее. — Наверное, шишка какая-нибудь появится, — произнес кто-то справа. Юджин кивнул, не оборачиваясь — очевидно же. Ждать пришлось долго. Это, видимо, оказалось неожиданностью и для охраны — с виду спокойные и привычно злые надзиратели кидали друг на друга быстрые взгляды и косились на двери в конце ангара. Юджин лениво размышлял, на чем прибудет высокое начальство. Будет ли слышен рев двигателей вертолета, или бесшумно подкатит машина? Или у захватчиков какой-то свой транспорт? Думать о всякой ерунде было проще, чем волноваться о неопределенном будущем. Он был уверен, что ничего хорошего впереди ждать не стоит. И шепотки слева, отдающие детской наивностью — ждем наших миротворцев, дипломаты договорились, и нас отпустят. Группа военных — по крайней мере, так решил Юджин по темной форме и выправке — появилась внезапно. Двое с каменными лицами шли немного впереди, еще четверо на два шага отставали. Только взглянув на них, Юджин понял, что знакомые охранники могут показаться очень милыми. У этих сквозь застывшее на лицах высокомерие проступало презрение и что-то еще, трудно определимое из-за различий мимики. И глаза… На светлой, почти белой радужке зрачок казался крохотной точкой. От такого взгляда становилось не по себе. Шеренги заволновались, люди частью отворачивались, а частью опускали головы, чтобы только не видеть этих кошмарных глаз. Юджин равнодушно следил за приближением военных. Разглядывал форму — угольно-черные комбинезоны с серебристой отстрочкой у главных шишек и на тон светлее у сопровождающих, с воротниками-стойками, жестко подпирающими угловатые нижние челюсти. Рассматривал холодные, будто вырубленные из камня лица, короткие стрижки и думал, что им не хватает для цельности образа фуражек. Что-то было общее между этими захватчиками и теми фашиствующими молодчиками, которые ставили себя выше других. Наверное, не стоило так привлекать внимание. Юджин пожалел о своем поведении тут же — возле него остановились, и один из главных что-то сказал. Второй покачал головой и растянул губы в подобии улыбки: — Рабам не положено смотреть на господ. Запомни, раб. И чтобы урок запомнился всем, придется показать, что бывает за ослушание, — и протянул руку к шее Юджина. Пальцы оказались приятно теплыми, но вслед за первым ощущением пришла боль, а с ней и злость — рабы? Наказать?! Да что вообще возомнили о себе эти твари? Он уже не воспринимал то, что с ним пытались сделать. Ярость и выброс адреналина блокировали болевые центры, трансформировались в ненависть: лучше сдохнуть, но не быть рабом! Каким образом он смог вцепиться зубами в шею своему мучителю, Юджин так и не понял. Очнулся, когда почувствовал во рту горьковато-соленый привкус чужой крови. Он очень надеялся, что смог добраться до яремной вены или что его слюна окажется для этой твари ядовитой. Его оттащили и бросили на пол. Лежа на боку и уворачиваясь от занесенных ног, он со злорадством смотрел на зажимавшего рану на шее инорасника. Кажется, вокруг кричали. Шум воспринимался фоном, и все, что происходило дальше метра в окружности, уже казалось далеким и не стоящим внимания. Все, что касалось его, происходило здесь. Несколько ударов по ребрам и почкам снова вернули ту слепящую ярость, с которой все и началось. И занесенная нога, как в замедленной съемке, отвратительно неторопливо надвигалась на его лицо, выбирая точку соприкосновения, и допустить это казалось совершенно невозможным. Юджин извернулся, поймал чужую лодыжку и тут же запустил зубы в полоску обнаженной кожи. «С земными военными такой бы номер не прошел, у них берцы», — еще успел подумать он, прежде чем провалиться во тьму — кто-то догадался ударить по голове.