Сезон мертвого времени

Я стоял у самого края крыши, на единственной высотке в этом любимом городе. Я хотел бы сказать ему дружеское «до встречи», но лгать было некому. В голове теперь все улеглось и стало несущественным. Буря в стакане — отличное выражение, особенно по отношению к моей голове: граненная, по-стеклянному хрупкая и то ли пустая, то ли полная. — Я этого не хочу, но так надо, — оправдывалась Нина. — Прости, это сложнее, чем я думал, — извинился я. Я должен был умереть как можно скорее, но лучше бы она меня толкнула. Чем дольше я смотрел вниз, тем больше была вероятность того, что меня стошнит. — А ты можешь… — Нет, — догадалась она. — Мне нельзя, Север. Правда нельзя. Небо — дырявое дно кастрюли, которой накрыло мой город. Оно не смотрело на меня, в нем нет этой предсмертной романтики, как во мне. Да и звезды там давно уже умерли. — У тебя глаза как у черепахи, — сказал я. — Мертвые, но с блеском. Нина улыбнулась и положила мне в руку ту самую зажигалку. Виной моей грядущей смерти были отцовские часы, фотографии мамы, фарфоровые осколки, детская книжка, столовый корж, умерший посреди улицы писатель и, разумеется, сама Нина. У этого хлама только одно никчемное связывающее звено — я. Умер бы я тогда, когда надо было, все сложилось бы иначе — я бы умер не сейчас, Нина не расстроилась бы. Не люблю я огорчать хороших людей. Я так хорошо ее знаю, и сейчас мне хочется ее утешить. Нет, даже избавить от этого. Это было в детстве, поэтому не могу говорить с полной уверенностью о том месте, где я провел большую его часть. Образы расплываются, кажется, что я все выдумал или же это шутка моего восприятия, тогда еще насыщенного воображением. Даже время, что я пробыл там, видится мне затянутым, будто вторая жизнь. Когда я увидел это заведение впервые, оно было похоже на десяток бутылок, составленных рядом. «Бутылки» были разной длины, формы и ширины. Выглядело это нелепо, но не отторгало. Место оказалось чем-то вроде камеры хранения, только для детей. Нам выдавали номера, как и родителям. Мы носили на коже черные цифры, и это было всем, что нас связывало. Я не чувствовал себя одиноким, зная, что где-то есть взрослый с номером 427, как и у меня. Как все это проводилось, я не знаю: был слишком мал, помню только жжение, которое очень быстро прошло. После этой процедуры меня увели, а папа сказал, что скоро вернется. Но я был уверен, что застрял здесь надолго. Меня переодели и вывели в огромную комнату, где было множество таких же, как я. Никто особо мне не обрадовался, да и я не пылал дружелюбием. Время здесь шло по-своему, я видел, как смеркалось за окном, но не мог вспомнить ни одного рассвета. Если честно, я не верил пейзажу снаружи, словно кто-то все время менял его совсем как картинку. Возможно, из-за этого я и не чувствовал проходящих дней, но и одинаковыми они мне не казались. Не знаю, сколько времени я провел там до того, как заметил Нину. Мне было семь лет — это точно. В тот день она ударила мальчика, который сел на ее место в углу и отказывался уходить. Нина взяла книгу у того, кто был рядом, и ударила ею мальчика наотмашь по лицу. Он громко расплакался, и дети вокруг загалдели. Нянечка прибежала на этот шум, а узнав, что произошло, отвесила Нине звонкую пощечину. Но та и не заметила, сев в свой обожаемый угол. После этого никто больше не садился на ее место. В тот день я очень долго смотрел на нее, выискивая что-то интересное, но не видел ничего особенно яркого, выдающегося, что порядком меня разочаровало. Она напоминала мне какое-то животное, вроде хорька или подобное ему. У нее были блеклые и водянистые глаза, словно у только что умершего: безучастные, но еще не потерявшие живой блеск. Она редко смотрела на детей вокруг себя, ее взгляд был устремлен куда-то сквозь подоконник или же на свои собственные руки. Нина была маленькой и худой, с копной непослушных густых светлых волос, которые спадали ей на глаза. Не думаю, что ей это мешало смотреть на мир. Скорее всего, даже наоборот. Помню, как у меня в животе взорвалась горсть иголок, когда она посмотрела мне в глаза. Словно Нина была олицетворением какой-то огромной силы, что может разрушать и создавать целые миры. У нее никогда не было игрушек, и она никогда не играла в салки. Ее любимым занятием было сидеть в углу у окна на мягком зеленом мешке. Нина была более чем странной, но вряд ли я подберу правильные слова, чтобы точно описать ее. Когда нас выводили играть на улицу, Нина садилась на полуразваленное крыльцо у черного выхода из столовой. Превращалась в горгулью, которая неподвижно следит за миром под носом. А иногда водила палкой по земле, то ли рисуя, то ли просто пошкребывая от скуки. — Можно я рядом сяду? — спросил я как-то раз. Нина взглянула на меня, почти не поднимая головы, взгляд у нее был растерянный и тоскливый, как у брошенного зверька. Она ничего не ответила, но отодвинулась к стене. Она вообще не любила говорить. И сейчас, сколько не пытаюсь, я не могу вспомнить ее голос. Он всегда разный, словно за нее всегда говорил кто-то другой. Затем я сел рядом с ней на обеде, потом сел на пол рядом с ее мешком и говорил какие-то глупости, Нина ни разу не улыбнулась, но и не прогоняла меня. Я старался подружиться с ней, зная, что это надо делать аккуратно. Спустя пару недель она привыкла ко мне, может, даже привязалась. Нина больше не вела себя скованно, зная, что я за ней наблюдаю. Однажды после завтрака, она взяла меня за запястье и поволокла к книжной полке. Нина достала сборник каких-то стишков и смущенно спросила: — Ты читать умеешь? Я кивнул. — Почитай мне, пожалуйста. Воспитатели ко мне больше не подходят. Ей было неловко просить меня, и я не стал спрашивать, почему она не читает сама. По-моему, ей дискомфортно было и просто говорить. Может, она думала, что у нее неприятный голос или она всегда говорит глупости. У некоторых такое бывает. Но я никогда не спрашивал Нину об этом, это было как-то неважно. Неважно и сейчас. Нина разложила мешок, чтобы я мог сесть с ней рядом. Мне от этого стало так тепло на душе. Тогда я подумал: «Вот теперь мы друзья». Не знаю, слушала ли она меня, пока рассматривала свои ладошки или накручивала прядь волос на пальцы. Это были ее привычки, самые обыденные из всех. Мне было очень спокойно рядом с ней, все казалось простым, мирным и каким-то прозрачным. Словно долгое путешествие по железной дороге. Ванная комната в этом заведении представляла из себя большой зал, отделанный зелено-голубой бледной плиткой от пола и до потолка. В полу были квадратные глубокие ванны, примерно метр на метр, в которые нас усаживали, не разделяя на мальчиков и девочек. Разумеется, дети смущались, краснея до кончиков ушей. Нина всегда мылась сама, даже могла потереть себе спину, чему я по-детски удивлялся. Она всегда была самостоятельной, и я старательно, словно пчелка, стремился к тому же. Ванная была похожа на плантацию картошки, где к каждой лунке подходили и уделяли индивидуальное внимание смущенному капризному росточку. Очень ценная картошка. Наши "лунки" были рядом, и я наблюдал за Ниной, которая без смущения стояла по талию в воде и намыливала голову. Всем было ее отлично видно, но никто особо не таращился, кроме меня. — Вот видите: Нина и сама может мыться, — вдруг пристыдила нас нянечка. — А вы? Север, вот чего ты расселся? — она неожиданно обратилась ко мне. Вся плантация тут уже уставила на меня свои заинтересованные взоры. Я посмотрел на Нину, которая уставилась куда-то перед собой, и решительно встал, чем вызвал писк девочек и одобрительные кивки от мальчишек. Намылил голову, умудрился потереть спину и уселся обратно, уходя с головой под воду. Больше меня не трогали. — Почему ты постоянно смотришь на свои ладошки? — спросил я у Нины. — Не знаю. Мне просто нравится, — пожала плечами она, продолжая смотреть на ладошку. — Они забавные: пять пальцев, три фаланги, сгибаются и разгибаются, можно повертеть, а можно и не шевелить. Они похожи на цветок, мне кажется. Я посмотрел на свою руку и сомкнул все пальцы, а потом медленно распустил. Подушечки сморщились, казались мыльными, но если потереть друг об друга, они скрипели. Там было не очень хорошее мыло. Как я хотел, чтобы ее это тоже беспокоило. Я завидовал ей, честно говоря, она была необыкновенной, и я от чего-то решил, что ей лучше живется. Благо, это быстро прошло, и я посмотрел на нее по-другому, хотя от этого мне не легче, ведь какое бы мнение я не создавал, оно казалось мне ужаснее и, в каком-то смысле, похабнее предыдущего. Мне всегда будет безумно интересно, какого цвета одежда, когда смотришь ее глазами, как пахнет выпечка, когда втягиваешь аромат ее носом, какое на ощупь свежее постельное белье, когда гладишь его ее руками. "В чужом дворе трава зеленее"? Нет, это не относится к данному случаю, я всего-навсего был уверен, что ее мир другой. Кардинально или частично — не так важно. Это не просто желание посмотреть на все другими глазами, это жажда видеть совершенно иные пейзажи и краски, ведь такого виденья, уверен, больше нигде нет. И когда спустя два года я стоял на пороге игровой комнаты, смотря на нее, я посчитал, что это конец всему. Тогда жизнь в одно мгновение стала истеричной и независимой курицей, что усердно старается удрать от тебя. Нина подошла ко мне и протянула почти сломанную зажигалку на развернутой ладони: — Зимой хорошо руки греть, — пояснила она. Это была забота с неизменно пустым блестящим взглядом и каменным лицом. Я не удержался и обнял ее и, на удивление, она обняла в ответ. Я вспоминал это все чаще и чаще. Мое прошлое стало злобным призраком, который вечно норовит откусить часть настоящего, и ему это удавалось до нынешнего момента. Удивительно, но я выжил только потому, что много в себе нес. Плохого, хорошего, настоящего и выдуманного. Это оставило меня здесь и сделало этим самым злобным призраком, который жрет чужое настоящее. Воспоминания о Нине были фальшивыми, но не только у меня: все, кто ее знают, имеют ложные воспоминания о ней. Так заведено неведомо кем. Ведь неведомо и то, как я таким стал, как стала такой она. Когда она мне все объяснила, я подумал, что вся моя жизнь может оказаться моей же выдумкой. Я играл в русскую рулетку в то время, как чужие руки держали пистолет.