Сезон мертвого времени

Привычное движение руки, щелчок замка, тихий скрип двери — в этот момент я пришел в себя. Так неожиданно, что меня даже немного передернуло. Будто оказался посреди пустыни в одних ботинках и носках, хотя засыпал дома в пижаме. Я вцепился в дверную ручку, ошарашенно оглядываясь по сторонам. Подъездные стены облепили почтовые ящики, хаотично, будто наросты на днище корабля. Между ними проглядывали неровные дыры обвалившейся штукатурки. Все черно-белое, как и квартира, где коридор был полон черных пятен. Эта мрачная гадость — кровь, и ее было много. Я медленно следовал за кляксами, смотря только на них. Уверен, что квартира была самая обычная, которых полно во всех городах. Отличалась она только кровью, чем может похвастаться не всякий дом. В кухне, на сером плиточном полу, лежал отец. Убийца заботливо прикрыл пробитую голову полотенцем, и я не видел его лица, но не сомневался, что это он. Под ним маслянисто блестела черная лужа. На его руке были часы с разбитым стеклом, которые меня интересовали больше, чем труп. Секундная стрелка панически носилась по циферблату, остальные стрелки и не думали брать с нее пример. В моей руке была бейсбольная бита с подсыхающими пятнами пакости. Тяжелая — хотелось замахнуться и резко приложить ее об стол. Но я почему-то воздержался. Я не чувствовал страха, в голове не мелькнуло и намека на то, что это моих рук дело. Я не очень хорошо помнил отца, но знал, что мне не за что его убивать. А для поступков без причины я ленив. Кухонный интерьер мне наскучил. Я вспомнил приоткрытую дверь в ванную и тот мрак, что там был. Такой матовый, без проблесков, будто там ничего нет. Это было куда интересней, чем стрелки и пробитая голова. Я долго не решался включить свет. Это был какой-то детский трепет, который испытываешь, когда раздираешь упаковку подарка. За такое сравнение я себя пристыдил. В пустой ванне лежала мама. На ее горле красовался еще один рот — широкий и черный. Более злобный, чем на лице, которое так же было укрыто полотенцем. Тут тоже были часы, но настенные. Я даже не задумался, на кой черт они здесь. Стрелки не неслись, но и не шли привычным ходом. Секундная стрелка часто возвращалась на два шага назад, а часовая — стремительно обгоняла других. В отличие от часов отца, на этом циферблате были римские цифры. Глядя на нее, я видел только тело — обезображенное, но не отторгающее. Они оба были так безмятежны, мне показалось, что на какое-то мгновение я перестал бояться смерти. Даже слово «покойник» перестало быть таким непривлекательным. Я не чувствовал печали. Все было как-то естественно. Я словно прогуливался по музею, и ничто меня не впечатляло. Вроде, так и должно быть. Только вид мертвого пса отозвался в моей голове мыслью: "Зверство". Теперь, осмотрев все, я заметил, что в квартире стояла тишина. Хотя для шума здесь было много вещей: взять хотя бы часы или вентилятор. У меня появилось скверное чувство пустоты. Это то самое чувство, как в детстве, когда я оставался в темноте и фантазировал о призраках и чудовищах. И что бы я ни делал, невозможно было избавиться от этого вакуума. Будто застрял в кадрах немого кино. Я открыл глаза, лежа на парте. Звонок злорадно трещал. Одноклассники суетливо собирали вещи, стараясь его перекричать, но делали еще хуже, наполняя кабинет гамом. На меня никто не смотрел, да и на друг друга тоже. Они говорят только на переменах. Это правильно, но меня почему-то раздражает. Словно должно быть определенное время для разговора. Я последовал их примеру с чувством, будто еще не проснулся, будто тело все делает само: по привычке поднимается и несет себя к следующему кабинету, следующей доске и меловой пыли. Странный был сон, ведь у меня нет родителей. И собаки тоже. Чем больше я об этом думал, тем больше мне это казалось странным и все меньше мне нравилось. Класс стоял у дверей кабинета, дожидаясь своей очереди на право не внимать словам учителя. Я же старался прижаться к стене так, чтобы меня не задевало бурной рекой коридора и вниманием «соратников». Я ничего против них не имею, но говорить с ними не люблю. Они же старательно делали вид дружной группки. Хотя большинству было совершенно плевать, ибо они сюда учиться пришли, а не друзей заводить. Я видел это по их лицам: по морщинкам между бровей от извечной хмурости и по скошенным от ухмылок уголкам рта. Эти многие, с печатью достойного на лице, считали себя лучше остальных. Притворялись они только потому, что у нас в классе не было человека, которого ненавидели бы. Все они достаточно спокойные и мирные. Серенькие: кто-то насыщенней, кто-то темней. Оттенок у всех один. А, как известно, жрать собрата — неприлично, и за это можно «неуд» за поведение схлопотать. Только стоя в дверях и глядя на них, я понял, что хочу домой. Спину оседала усталость, почти ненавязчиво, как туман. Когда я уходил, то заметил осуждающий взгляд одноклассницы. На мгновение померещилось, что я попался. Даже почти услышал лязг капкана. Мне показалось, что это от того, что я не знаю ее имени и не припоминаю ее лица. Как будто она это знала, только посмотрев на меня, и не очень хотела, чтобы я оставался. А может, это я оправдываю прогул. Тело тяжелело, хотелось вздремнуть. Чувство это обострилось, когда я стоял на остановке и ждал автобус. Меня привлекла остановка через дорогу, точнее человек, который на ней стоял: он был на меня похож. Внешне отличался, хотя бы потому что это была девушка, но что-то схожее я высмотрел. От нее так веяло этой "похожестью", что я засмотрелся. Видимо, она чувствовала, что на нее кто-то таращится, и начала оглядываться. Было забавно, но я так устал, что даже не улыбнулся. В автобусе я развлекался тем, что представлял, как живут люди. Возле меня стояла женщина: рыжая, с круглым лицом, покрытым дешевой косметикой. Для меня вся косметика дешевая. Ее зовут Ира, работает в детском саду поваром, детей любит, но быстро от них устает, ибо у самой двое. Воспитывает их одна. Муж был непутевый, второй тоже. Забросила это хобби, ушла в заботу о детях, утешалась этим. Недавно они ей подарили серьги. Не самые прекрасные, но она их носит не просто, чтоб не обидеть, а потому что детей своих любит. Хоть и вкус у них не очень. Это неправда. Развлечение так себе, ведь у нее может быть совершенно другая жизнь, и меня это расстраивает. Может, она в ней не так счастлива, как я себе представил. Хотя, она и в этой, придуманной мной, может быть несчастлива. Забава эта безобидна только для них, а для меня даже трагична. Видимо, я меланхолик. Как много поводов напиться. Моего кота зовут Джимми (в честь Хендрикса), он — огромные пузатые семь килограмм флегматичности с томным взглядом. Дома меня ждет только он, но я и в этом не уверен. Иногда мне кажется, что он воспитаннее меня, ведь будь я целыми днями один дома — разодрал бы обои и, возможно, нагадил бы на ковер. Но Джимми непоколебимо интеллигентен, ровно так же, как прожорлив и всеяден. Только по отношению к еде он нетерпелив. Поэтому позволяет себе забыть о манерах и обтереть мне все ноги своими целлюлитными боками, пока я не накормлю его. После этого он забывает о любви совершенно. На кухне меня встретили контейнеры и кастрюля. В холодильнике прибавилось еды. Заходила тетя. Ей передали опеку, когда погибли родители. Мечта подростка — жизнь без родителей, досталась мне, хоть я и не просил. Но и не жалуюсь. Я думаю о семье, когда смотрю на эти кастрюли, но не сказать, что готов все поменять и любить тех, кто мешает мне смотреть телевизор. За это я себя тоже пристыдил. Лежа на кровати, я сделал вывод, что сегодня странный день. Непривычный, как и все предыдущие. Они все однотипные, но я почему-то не привык их проживать. Весь этот распорядок, череда действий — все какое-то чужое. А, может, это я такой. Все равно все глупо получается. В последнее время я стал много чего вспоминать. Прошлое преследует меня, как злобный призрак, не оставляет в башке места для того, что происходит со мной сейчас. Например, один отрывок чьего-то рассказа. Я очень хорошо помню его, словно читаю прямо сейчас. Буквы застыли перед моими глазами пару дней назад. Я не мог от них избавиться, в голове выстраивались картинки. Мне нравился этот отрывок, он был правильным и каким-то знакомым. Почти родным и теплым сердцу. Но я зациклился и не мог угомониться. Мне ничего не оставалось, кроме как записать это в первую попавшуюся тетрадку. И как только я ее закрыл, закончив, стало немного легче. Слова постепенно забылись, но смысл, который я им придал, остался со мной. И благо, он не так навязчив. Но пока отрывок занимал место в памяти, я не мог вспомнить, где провел ближайшие пару часов. Я терялся в настоящем. Стремительно и без всяких зацепок для возвращения. Перед сном я курил на балконе и осматривал свой городок. Маленький, сибирский, почти деревня. Все мои сверстники его не любили. "Маленький, неразвитый, грязный, некрасивый — болото. Скорей бы уехать," - говорили они. Он правда был таким, а может и хуже. Но, в отличие от больших городов по соседству, не таким уж и грязным. ТЦ у нас был одноэтажный, всего один кинотеатр на весь город, маленький парк, и тот за тридевять земель от центра, одна больница и две поликлиники. Дома выше пяти этажей здесь не водились. Зато школ и детских садов хватало. Я понимал, почему они хотели уехать в города, где полно мест для выходных. Мой город некрасив и непривлекателен, в какой-то степени он даже странный, но, несмотря на это, я был искренне рад в нем жить. К двенадцати этот город умирал, и я наслаждался его предкоматозным вошканьем. Мне кажется, я слушал минут двадцать. За это время до меня донеслись чьи-то неровные шаги, несколько раз я услышал воркование голубей на крыше и нечленораздельную болтовню. Машин не было, и это при том, что я смотрел на одну из центральных улиц, которых здесь всего две. По сути, простояв на балконе, я ничего не услышал. Именно это мне и нравилось в этом городе. От этой тишины не веет пустотой, наоборот — она полна до краев. Я крутил в руках отцовские часы, они были целы. Я нашел их в ящике его старого стола. После этого странного сна мне захотелось найти их. Это было некое беспокойство, мне мерещилось, что он страдает, а когда я нашел эти часы — успокоился, словно их целостность убеждала меня, что все в порядке. Закрыв балкон, я случайно взглянул на рекламный баннер какого-то гаджета: "Не мечтай — действуй!". Выглядело это как дружеская издевка от старого приятеля. Я даже усмехнулся.