"Теперь ты меня не оставишь, Энни?"

Бертольд снова не рассчитал силу прыжка и, запнувшись, бестолково покатился по высушенной траве. Он так спешил, что едва ли теперь мог отдышаться. Сердце отбивало удары: один за другим, один за другим, словно пулемётная очередь. И это совсем не потому, что Бертольд устал, как загнанная лошадь. Он буквально каждой клеткой своего тела ощущал присутствие Энни. Кроме того, ему предстояло хладнокровно солгать ей... А Бертольд не умел врать. Как начинал — так язык спотыкался. Мычал что-то несуразное, краснел и так смущался, что сам себя не помнил от страха. Бертольд тряхнул головой, прогоняя непрошенные страхи: пора повзрослеть и перестать быть таким мнительным. Он тяжело вздохнул и несколько минут лежал на спине, просверливая взглядом дыру в опутанном чернотой небе. Луна зашла за тучи, и он насилу сюда добрался. Звёзд не было видно. Ровно как и тогда, два дня назад. Интересно, что там случилось с Арлертом, когда Бертольд его оставил? Как он себя вёл, оказавшись наедине с огромной махиной — непроглядно-густым лесом и гигантами вокруг него?.. Бертольд ощутил укол совести и поспешил от него отмахнуться. Кое-как поднялся, переваливаясь с одного колена на другое, и нерешительно оглянулся. Ветер разгуливал по траве, как хозяин у себя дома. На фоне масштабной поляны одиноко выглядывала пещера, которая у Бертольда неизменно ассоциировалась напрямую с Энни. И потому при одном только взгляде на невысокую скалистую макушку у Гувера сердце сжималось в груди. — Как землянка, — нервно улыбнулся он, обнимая взглядом невысокое убежище подруги. Страх исказил его улыбку, и та, превратившись в мольбу о помощи, испугала бы теперь кого угодно: таким жалким и томным выглядело лицо долговязого парня. — Ну, с Богом!.. В высокой траве тонули тяжёлые ботинки Бертольда, и с каждым шагом к пещере сердце стучало о рёбра как бешеное. Пустота внутри гасила прежнюю решимость, словно вода, вылитая на без того тощий огонёк. Бертольд глубоко вдохнул и закрыл глаза: материя вокруг растворялась в его собственных ощущениях. Волнение мурашками пробежалось по затылку. «Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо». — Стой на месте, если не хочешь сдохнуть. Бертольд услышал, как в темноте лязгнули друг о друга остро наточенные лезвия. «Энни», — улыбнулся он. Как похоже на неё! Ещё один автоматически сделанный шаг обошёлся бы ему срубленной головой. Парень медленно потянул руки вверх и, облизнув пересохшие губы, робко поздоровался: — Энни, это я — Бертольд. Некоторое время Энни молчала, но даже удостоверившись, что перед ней действительно стоит её товарищ, всё ещё не решалась выйти из пещеры. — И что? Откуда мне знать, что ты не привёл с собой разведчиков? — Ты всерьёз так думаешь? Мы же, — Бертольд удручённо посмеялся, — мы же друзья, разве нет? Разве не по этой же причине я помог тебе, рискуя всем, что у нас с Райнером есть? В ожидаемо повиснувшей тишине Бертольд усмотрел хороший знак. Энни наверняка смягчилась, может быть, даже успела пожалеть, что задала разговору такой серьёзный тон. — Ладно. Будем считать, что я тебе верю. Зачем ты здесь? — Даже не знаю, с чего начать… — Не тяни кота за хвост. Что-то серьёзное, да? Пришёл, чтобы предупредить меня? — и хотя в подобных намерениях (если бы таковые у Бертольда были) Энни не видела ничего плохого, та интонация, с которой она обратилась к нему, показалась парню укоризненной и высокомерной. Энни не позволяла ему приближаться и всё ещё держала лезвия наготове. Не слишком-то гостеприимно, учитывая, что Бертольд ей «помог». В этом и была вся суть: использовала его, а теперь и знать «товарищей» не хочет. Пусть так. «Посмотрим, как ты сейчас запоёшь». — Армин исчез. Лезвия, наконец, брякнули и, свободно выскользнув из холодных рук, звонко ударились о каменистый пласт пещеры. — В каком смысле — «исчез»? — как бы Энни не старалась, а голос ей изменил: дрогнул, предательски оборвался на конце фразы, так что получилось что-то хриплое и сдавленное, съеденное в нетерпении, словно Энни поперхнулась своим вопросом. Бертольд опустил руки и закинул голову назад, потирая огрубевшей ладонью высокий лоб. — Я… я не знаю. Мы пересели на лошадь у крепости, а когда вернулись, там такая каша была… Я не знаю, мне было не до Арлерта. Я волновался, всё ли в порядке с Райнером, поэтому наскоро перебросил Армина за стены и… — Ты оставил его? Одного?! Без УПМ, оружия и лошади!.. — Я обещал, что доставлю Армина до стен. Остальное — не моё дело. Уж прости, что я не так сильно позаботился о нём, как ты, — Бертольд разозлился и не нашёл способа отомстить Энни лучше, чем запустить камнем ей в самое больное. Видимо, это сработало как нельзя лучше: Энни, мягко ступая босыми ногами, вышла из убежища, кинула полный злости и отвращения взгляд на «товарища» и… ничего не сказала. Потому что нечего было говорить. Бертольд и так оказал ей, по чести говоря, медвежью услугу, когда согласился помочь. Он выполнил просьбу, а дальше Армин должен был спасать себя сам. — Может, оно и к лучшему? — несмело выдавил Бертольд и на немое удивление Энни весь красный и смущённый повернулся к ней спиной. — Он бы обязательно всё рассказал про тебя… про нас, — потом ещё тише, почти полушёпотом, так, чтобы Энни с трудом расслышала, с наигранной досадой добавил: — надо было всё-таки его убить. — Убить? — у Энни клокотало в горле от возмущения. Убить! Кто же убивает больного щенка, подобранного на улице едва живым? Разве только этот щенок не норовит превратиться в пса, готового вот-вот на тебя броситься. — Ты же знаешь Армина! — в отчаянии Энни схватилась за голову. — Ты же знаешь, что он не такой! Он же наш товарищ, в конце концов! — О, прекрасно, — Бертольд всплеснул руками, — раньше чувства товарищества тебя волновали в последнюю очередь. Но Армин, разумеется, хороший «товарищ»: подставил тебя и глазом не моргнул. Снова настала пауза. Бертольд с досадой признал, что уже дважды успел вспылить. Он мялся, не зная, как плавно подступиться к давно изводящей его теме. И всё ещё не мог разобрать, что связывает Энни и Армина, и хотя от последнего он получил вполне сносный ответ, о чувствах Энни хотелось знать от её лица. Гувер медленно опустился в траву и, уставившись на чёрную линию горизонта, не спеша начал свою кампанию: — Раз уж теперь нам нечего скрывать, может, расскажешь, что на самом деле заставило тебя так поменяться? Мы давно знакомы, Энни, и сколько я помню, тебя никогда не съедали муки совести. Мне кажется странным, даже безумным, что ты вот так просто рисковала всем ради Армина. Вы даже не были друзьями! Но мы с Райнером всё ещё твои единомышленники, мы на одной стороне. Как ты могла подумать, что я привёл бы с собой разведчиков?! Энни, — с минуту Бертольд помолчал, но потом, набравшись смелости, поставил вопрос прямо: — скажи честно, ты влюблена в него? Энни какое-то время пустыми глазами смотрела Бертольду в спину и искала причины, которые удерживали бы её рассказать правду. Одна и самая главная — природная замкнутость: никому она не позволяла лезть к себе в голову. Но сейчас разве уже не было всё равно? Разве не долго Энни боролась с этим в одиночку? Последние сомнения развеял вдруг обернувшийся Бертольд, жестом приглавший подругу сесть рядом с собой. Энни согласно кивнула. Тут же позабылась острая ненависть и все предосторожности, актуальные пятью минутами раньше. Тут же рухнула стена непроницаемой отрешённости, и Энни, свалившись Берту в колени, впервые при нём заплакала. Она плакала и говорила на одном духу. Начиная от первых симпатий и заканчивая той ночью, она говорила и неосознанно всё выше заносила над любящим сердцем Бертольда скованный болью и ревностью меч. Бертольд едва дышал, жадно поглощая каждое слово, но стоило Энни дойти в своём повествовании до откровенной сцены её первого поцелуя (украденного проклятым Армином), Гувер чуть не задохнулся. Ему на ум пришла скорченная на лице Армина гримасса бессильного ужаса, когда Бертольд оставил его в лесу. Какое счастье, что он это сделал! Если бы тогда он знал, что низкорослый подонок Арлерт соврал ему, Бертольд бы с радостью разрубил его пополам. Его не смущало и не трогало, что Энни, такая беспощная сейчас и открытая, бог весть знает с каких пор обожаемая им, его душа, его любовь, его Энни Леонхарт уткнулась ему в колени, удостоила его чести, о какой он и не помышлял: она плакала. Энни плакала при нём! Много ли мир знал людей, кто видел слёзы Энни Леонхарт? Но от этого было не легче: сегодня она плачет у него в ногах, а завтра захочет перерезать ему глотку. Ясно, как божий день: она совершенно ничего к нему не чувствует. Бертольд взглянул на неё. Спутанные пшеничные волосы рассыпались по спине, разметались вихрями в стороны. Бертольд взял один локон, покрутил в пальцах, чувствуя его приятную мягкость, осторожно погладил Энни по плечу. В какой-то степени они были соратниками. Не только в общих секретах и модификациях тела. Они оба несчастливо влюблены. Любовь порождала их страдания, хотя где-то Бертольд слышал, что должно быть наоборот. Он печально вздохнул и откинулся спиной в траву, утопая под непроглядной чернотой неба. Чувствовать себя как под толщей воды, ощущать игру ветра на своём лице, дышать свежестью ночи и леса, меланхолично прикрыть глаза и подложить руки под голову, и пусть бы всё остальное шло к чёрту. Ему следовало действовать согласно своему плану, но он уже не хотел. После рассказа Энни до Бертольда, наконец, дошло: у него не было ни единого шанса снискать её расположение. И если все эти годы Энни даже не замечала его, справедливо ли было надеяться, что она заметит его сейчас? Оба молчали. Энни встала, оправила свой костюм, вытерла рукавом лицо, скорее всего, попыталась разглядеть физиономию Бертольда, чтобы угадать, о чём он думает. Ни черта не было видно, вырисовывались только его длинные ноги, обутые в сапоги для верховой езды. — Зря я тебе всё это рассказала, — она снова овладела своим голосом, и прежняя небрежность в его интонациях казалась теперь такой... естесственной, — но раз уж так вышло, это должно остаться между нами. Энни и так была убеждена, что Бертольд никому об этом не скажет. Кому бы он мог растрепать? Райнеру? Того никогда не интересовали подробности её жизни. Этого толстолобого идиота вообще сложно чем-то по-настоящему заинтересовать. А с остальными всё и так ясно. Хотелось просто задеть Бертольда, поставить его на место, чтобы он не воображал в случае чего, словно бы она у него в долгу и за письма, и за Армина, и за этот эмоциональный порыв. Пусть не думает, что она обязана ему сверхмеры или что у него есть над ней какая-то власть, раз он знает о её слабостях. Бертольд ничего не ответил. Время подмывало возвращаться за стены, и хотя глаза уже адаптировались к темноте, путь обратно обещал быть нелёгким и долгим. Берт ни на секунду не пожалел, что притащился сюда. Он бы ещё раз пришёл, если бы Энни позвала. И теперь он раздумывал, как быть ей нужным, как сделать так, чтобы она оказалась в своего рода зависимости от него. Ведь здесь, на отшибе её жизни, она в корне лишена возможности контактировать с социальным миром. А перед ним благодаря этому открывались новые коридоры. — И как ты планируешь жить дальше? — его собственный голос показался Бертольду твёрдым, с тщательно скрытой насмешкой, будто он хорошо знал ответ на заданный им вопрос. Энни шмыгнула носом, затянула в хвост растрёпанные волосы. Из леса доносились звуки несмолкаемой внутренней жизни, что-то стрекотало, копошилось между веток, поскрипывало на ветру. В пещере она по дурости, или из неожиданности ночного визита, забыла потушить керосиновую лампу и чуть ли не грызла себя за это: уж сейчас настала пора взять в толк, что предметы первой необходимости следует беречь больше, чем саму себя. — Понятия не имею, — бросила она Бертольду и нахмурилась. Обсуждать с ним дальнейшие перспективы на жизнь, чтобы ещё больше обнажить своё уязвимое положение? Увольте. — Положим, с голоду ты не помрёшь, но твоих запасов УПМ и оружия надолго не хватит. Все медикаменты ты, конечно, истратила на Армина… — Я в них и не нуждаюсь, если ты не помнишь, — перебила Энни. — Да, не нуждаешься, но у тебя нет даже болеутоляющих. В пещере придётся постоянно держать огонь, следить за ним, чинить одежду неизвестно как, ножи и лезвия источатся или поломаются… — Хватит. — … и, в конце концов, ты останешься ни с чем, — закончил Бертольд. — Без всего этого ещё можно прожить или найти альтернативу, но как долго ты сможешь оставаться без социума, полностью изолированной? — Это тебя не касается, — огрызнулась Энни и, не скрывая полного неудовольствия, раздражённо спросила: — тебя не спохватятся там, на стене? Бертольд намёк понял и натянуто улыбнулся. — Да, я и так задержался, когда ты рыдала у меня на коленях, — Бертольд готов был поклясться, что незримо почувствовал, как Энни напряглась и метнула на него злобный, почти убийственный взгляд, — я только хотел предложить тебе помощь. — Не нужно, у меня и так всё под контролем. Парень усмехнулся, поднялся на ноги, отряхнул плащ. Этого ответа он ожидал. — Ладно, тогда удачи. Энни промолчала. Когда он развернулся, когда шёл в направлении к лесу, даже когда скрылся в его густой тени, Бертольд всей спиной ощущал тяжёлый враждебный взор, каким провожала его Энни. Победная улыбка и ощущение очевидного преимущества освещали ему путь: теперь он точно знал, как будет действовать дальше.

***

Армин не помнил, как вне себя от страха добрёл до глубокого оврага и стрелой свалился в него. Катился он целую вечность и как умудрился не сломать себе шею — загадка похлеще титановской, но думать не хотелось совсем. Вставать тоже. Он так и лежал на остывшей холодной земле, упираясь лицом в колючие ветки какого-то дурно пахнущего кустарника, и с замиранием вслушивался. Тело его полностью трансформировалось в слух. Просто поразительно, насколько уникальны человеческие возможности. При обострённом чувстве страха, при ударной дозе адреналина, какую выхватил Армин после разговора с Бертольдом, его ощущения заискрились, стали такими яркими и осязаемыми, что мальчик ещё долгое время не мог прийти в себя. В голове не было места ни одной, даже случайной мысли: мозг был занят анализом каждого звука, который слышал Арлерт. Ночью в лесу этих звуков — тьмущая тьма, попробуй вычленить что-нибудь из этой кокофонии и оставаться при этом спокойным. Любой шорох поблизости и вдалеке настораживал его, пугал; он загнанно дышал и цеплялся руками за комья земли, сжимал их, что было силы, потом потянул ладони к лицу и, как ошпаренный, дёрнулся: Армин только сейчас заметил, что слёзы всё ещё текли по его щекам. Через какое-то время (а Армин в конец потерял ему счёт) он вроде успокоился. Прежняя пелена паники несколько спала и приоткрыла ему глаза, он моментально понял, что остался совсем один и, вероятнее всего, был обречён. Попытавшись трезво рассуждать, юноша пришёл к выводу, что вариантов за ним числилось не много, всего 3, и 2 из них были почти невыполнимыми. Можно попытаться вернуться к Энни, ещё лучше бы добраться до стен, но сделать это, не зная даже направления, в каком нужно идти, — задача непосильная. Последний вариант оказался самым логичным и простым: убить себя самому, пока его не убили титаны. Но Армин умирать не хотел, тем более не хотел хоронить с собой информацию, от которой, возможно, зависела судьба человечества. Ведь если бы он хоть чудом дошёл до стен, если бы мог передать Эрвину местонахождение Энни, если бы у разведчиков получилось достать её… кто знает, сколько бы им удалось узнать о женской особи и о титанах. Армин представил довольное, раскрасневшееся лицо Ханджи, потом вспомнил об Энни, и его захлестнула неистовость, бешенство, какого ему ещё не доходилось испытывать. Надо же! Она лгала ему, не отводя в сторону глаз, не постеснялась той ночью… предложить себя, обещала помочь, рассорилась с ним при появлении Бертольда, оставив его виноватым, и всё для чего? Чтобы не вызвать у него подозрений? Вот почему она так часто выбиралась из пещеры, видимо, они с Бертольдом долго готовили этот трюк. Армин истерически засмеялся. Это же было очевидно с самого начала — от него хотели избавиться, а он ничего и не понял. Оболванили его, вокруг пальца обвели, а он и глазом не моргнул! Даже не догадался. Зачем стоило его похищать, устраивать весь этот балаган, когда можно было раздавить ещё тогда, в Стохесе? Ну, как знать, может, Бертольд тоже вёл свои игры, вовлекая в них Эрена и Микасу. По крайней мере, свою последнюю перед Армином роль он сыграл театрально. Ублюдки. Они считают людей мусором, и почему только Армин решил, что к нему они должны относиться иначе? Где-то над головой пролетела птица, несколько раз шумно взмахнула гибкими крыльями. Затрещали ветки кустарника рядом, и Армин вскоре понял, что это не слёзы текли по его лицу. Кровь. Наверное, расцарапал лицо, пока падал. Пальцами нащупал дыры в костюме; правое плечо, локти и ладони были ободраны, кровоточили и давали о себе знать, тупо заныла лопатка, когда Армин попытался перевернуться на бок. От неприятного соловатого привкуса во рту он болезненно поморщился и сплюнул. Первым делом назрела мысль найти источник питьевой воды и промыть раны, но Армин и представления не имел, как скоро ему выпадет такая удача. Сколько он мог вспомнить, на километры от стен простиралась бескрайняя равнина, и хоть бы где-нибудь затаился ручеек. Но пока Армин находился в лесу, вероятность выживания была выше. Всё равно он мог быстрее умереть от голода или обезвоживания, от сепсиса, например. Невесёлые мысли лезли в голову, к тому же спать хотелось нестерпимо, а подняться и найти хоть какое-нибудь укрытие не было сил. Так Армин и уснул — под ключими ветками, на жёсткой, каменистой земле, весь помятый и предоставленный себе одному.