Оставайся той, кто видит меня

      CatCo никогда не спит. Это вечная плеяда переплетающихся запахов и голосов — от едва уловимых фа с мягкими древесными оттенками, тёплыми и густыми, до пронзительных си, с ярким цитрусовым послевкусием, горьковатым в своей остроте. Мне нравится различать их, замечать, как один способен изменить другой, как ноты сплетаются со шлейфом аромата, создавая сложный многогранный образ.       Я не такой.       Тяжело оставаться незамеченным. Я был таким большую часть жизни. Я не имею запаха. По крайней мере, он невидим для других. Когда-то мне казалось, что это всё, чего бы мне хотелось, чтобы люди перестали ощущать его — отчаянно ненавистный мне, тяжёлый, маслянистый запах сандала, пепла и горелой человеческой плоти, который словно осел на коже, после того, что совершил мой отец. Просто чтобы перестали закрывать носы и тыкать в меня пальцами. Я так отчаянно этого хотел, что однажды они действительно прекратили. Даже я его больше не слышал. Как и звуков. Я не знаю — остались ли во мне хотя бы фрагменты восходящей тональности, как бы мне хотелось снова влиять на затихание и усиление мелодики. Но я больше не способен звучать. И никто не желает меня услышать, даже хотя бы просто попытаться. Меня просто не существует.       Всё изменилось, когда в холле CatCo появилась девушка с ароматом ванильной выпечки, испачканной в сахарной пудре, нотками испаряющихся капель летнего дождя, как раз перед тем, как на небе засияет радуга, и кружочков конфетти, искрящихся в глазах, когда она встречается взглядом с твоим. Но больше всего в ней было от молока, от соприкосновения с которым остаются белёсые разводы. Девушка одарила меня заразительной улыбкой и рукопожатием, пожалуй, самым крепким из тех, что доводилось мне испытать. Я на миг задержал её руку в своей, касаясь кожи, растирая аромат пальцами в месте, где он был создан, где он оживает. К-а-р-а.       Когда за ней закрылась дверь — я всё ещё ощущал этот запах, который, казалось, приклеился к моим пальцам, заставляя на миг тоже мерцать.       Мы неожиданно подружились. Я думаю, она первая, кроме отца, кто замечает меня. Я не хочу сказать, что я всю жизнь был затворником или не мог поддержать диалог при случае. Просто я жил среди людей, которым, по большому счёту, нет до меня никакого дела. Я привык. Мне даже казалось это нормальным, пока я не узнал, как может быть по-другому. Она говорит со мной. Она слышит меня. Она приносит с собой свой аромат, позволяя кутаться в него, компенсируя отсутствие личного. Она заставила меня поверить, что моя жизнь снова может быть наполнена звуками. Она звучит как увертюра, стремительно превращающаяся для меня в целый спектакль.       Со временем она всё больше приобретает аромат топлёного молока, с более открытым, завораживающим ванильным шлейфом. А я вдруг начинаю понемногу издавать звуки. Шепчущие фа, матовые и глухие, скрипучие ре, отдающие чем-то похожим на то, как пахнет новая вещь из пластика, когда её впервые достаёшь из коробки — они не отличаются лёгкостью и беглостью, но я больше не нем.       Она доверяет мне свой секрет, и к её диапазону добавляются монолитные до, обрастая острыми алмазными гранями, о которые можно неосторожно пораниться. Твёрдые, но ещё слишком ранимые, чтобы чувствовать в себе силы на близкое к бриллианту си. Я поддерживаю её во всём. Она звучит бесподобно. Лучше всего, что мне доводилось слышать.       Она и меня учит заново звучать, словно ребёнка делать первые шаги. И когда у меня уже почти готово получиться, в комнату врывается аромат крем-брюле — приторный и раздражающий.       Джеймс Олсен. Это безумно простой запах. Он не распадается на ноты, он не обладает букетом. Я не различаю в нём составляющих — только сахар, патокой заливающий всё к чему прикасается.       Он нравится ей.       Он забивает её запах, когда оказывается рядом. Он слишком громкий, слишком резкий, слишком… всего в нём слишком! Но с ним легко. Ей хочется лёгкости. Когда они смеются вместе — нотки домашней выпечки уступают в ней место аромату жасмина. В тон его приторности. Ей чужд этот запах, но он повсюду. И он душит меня, этот их общий аромат. Хочется закрыть нос руками.       Тогда входит мисс Грант — разбивая их тандем.       Кэт Грант — это кофе — латте, или даже эспрессо, да, эспрессо — не иначе. Она горчит, но словно магнит притягивает, не позволяя не желать ощутить на языке её обжигающую силу. Запах озона в преддверии грозы в ней, смешанный с экстрактом ядер абрикосовых косточек, лишь усиливает эту горчинку, словно бы дополняясь аккордом прикосновения кожи подушечек пальцев, с тихим шуршанием скользящих по идеальным бороздкам, задевающим отпечатками шероховатую поверхность плода, по которой так и хочется пройтись языком.       И Кара перестаёт пахнуть жасмином. Словно бы перестаёт пахнуть вовсе — позволяя аромату Кэт заполнить всё помещение. Как я мог не замечать этого раньше. Того, как она смотрит на неё, затаив дыхание, не позволяя ни единому колокольчику шелохнуться в груди.       Она выдыхает, изгоняя последние отголоски крем-брюле из своих лёгких, и снова начинает звучать всеми гранями. А потом открывается всё новыми, заставляя меня буквально отступить назад, ощущая своё недопустимое, ненужное присутствие, меня словно бы выдавливает из комнаты силой этого творящегося здесь волшебства, ощущение практически материально. Воздух искрится этими поразительными гранями — шарлоткой и молочным шоколадом, который тает на губах. И мисс Грант рядом с ней уже не горчит. Я буквально вижу, как шоколад капает с её пальцев, не понимаю ,как ей удаётся устоять, чтобы не слизать его тут же. Этот аромат — их совместный — его хочется вдыхать, пропуская под кожу. Присвоить.       Сглатываю.       Я ненавижу крем-брюле. Но кофе, судя по всему, я ненавижу теперь ещё сильнее.