En Orifanna evall a straede.

— Вот такая вот заморочка, — сообщила я сипло, сиротливо обнимая колени. Геральт хмуро уставился в пол, одним взглядом почти заставляя покрыться плесенью старенький, невиноватый в нависших бедах, коврик. То ли Белый Волк никак не мог перевести информацию в удобоваримый вариант, то ли стандартная оперативная память ведьмачьего мозга была заполнена под завязку, а может и Йеннифер отбила блудливому возлюбленному последние способности к мыслительному процессу… Друг никак не мог принять со стойкостью, подобающей воину нейтралитета, свалившиеся с моим возвращением из астрального путешествия мрачные сюрпризы. Разумеется, когда дело касается любимого ребенка, любой родитель теряет всякую адекватность и идет крушить всё вокруг, как Халк в припадке ненависти ко всему движимому, но, видимо, Геральт прекрасно понимал, что пойти и вызвать на праведный бой Точку Перехода, равно как и единорогов, во всей своей основной рогатой массе, явно не будет результативным действием. Но и сдаваться ведьмак не собирался. Во всяком случае — сразу. Видимо, додумавшись до чего-то более-менее приемлемого, он вскочил на ноги и заходил по комнате, скрябая пальцами небритый подбородок, мозгуя и бурча себе под нос нечленораздельные звуки . Цирилла, притихшая в углу, тоже не радовалась принесенным, благодаря ритуалу пророчицы Итлины, новостям. Она, как девушка молодая, только начинавшая жить в полную силу и в свое удовольствие, умирать не хотела, тем более ради мира, жители которого стабильно подкладывают ей какашки под дверь кармы, и пытаются изловить всеми доступными способами. Впрочем, теперь в погонях Эредина и его бешеных Красных Всадников появился какой-никакой, но всё-таки смысл. Не уверена, что они и сами знали, как правильно спасать свой мир, но чуйка, что Цири как-то с этим связана, не подвела. Даже если бы их маги и провели какие-то мистические манипуляции, и гордо, спустя адовы круги научных изысканий, извлекли Ген Старшей Крови из тела цинтрийской принцессы, то, в лучшем случае, их гениальности хватило бы, чтоб кинуть им в засахарившуюся дырку между мирами и удивляться, почему не сработал закрывающий механизм. — Ну и что мне делать? — наконец, нашла в себе силы Цири, чтобы задать вопрос. Йеннифер со скорбью подняла фиалковые глаза на доченьку, полные крупных слез и выдавила, словно из самого желудка: — Утёночек мой… — Альтернативы нет, я так понимаю? — вылез вездесущий Аваллак’х. — Я, несомненно, кое-что слышал об этом всем, но… Что изрекла Лара, можешь воспроизвести дословно? — я покосилась на Цириллу и хмуро процитировала: — «Шанса спасти Цири нет. Или она, или целый мир. Она должна уйти в Белый Хлад», — мне стало противно от этих слов. Они отдавали горечью, мерзостью, и противным налетом ложились на языке. — Есть у меня мнение, что здесь действительно нельзя ничего сделать. Но я в него верить не хочу. — А пристанет, — вздохнул ведун. — Я много лет занимаюсь пространственной магией. Точку Перехода можно закрыть, только полностью замкнув круг потребных ресурсов. И если, в твоем случае, мы просто стабилизировали тоннель и дозволили армии Эредина прийти к нам в гости, с тем чтобы сразу выпроводить его восвояси, — Креван выразительно глянул на меня, обвиняя сразу во всех бедах, — то здесь поистине нужно рассчитаться сполна. Отдать не только лишь жизнь потомков того, кто первым произвел Сопряжение Сфер, но и вернуть магию, раскрывшую Междумирье, обратно в небытие. — А если Цири не хочет? — прошипел Геральт, пристально глядя на ведуна. Его лицо быстро налилось красным бешенством. Он в два шага подошел к эльфу и с легкостью, как куклу, приподнял в воздух за стоячий воротник, со ожесточением потрясая худощавое тело и неистово крича прямо в тонкие черты лица: — Да плевал я на весь ваш проклятый мир! Погибайте, раз сами заварили эту кашу! Замерзайте, подыхайте от голода, но Цири не трогайте! — Геральт, — княжна подошла к отцу и миролюбиво прижалась со спины. Ведьмак, не ожидавший такого хода конем нежности, тут же размяк и выпустил ведуна, с наслаждением шмякая его хлипкое тело на пол. Для отдушины, успокоения и стабилизации внутренней энергии «Ци» он бы и пары хороших пинков ему отвесил, но Цири, относившаяся к Кревану с подозрительной добротой, не дала этого сделать, тут же увлекая внимание разбушевавшегося папочки на себя. — Всем сейчас тяжело. И особенно мне. Я хочу, чтоб ты был рядом, — она сильнее прижалась к нему, плачась в могучую спину. Сердце Йеннифер, о наличии любви в котором сомневалось ни одно поколение людей, оглушительно лопнуло со звуком, подозрительно напоминающим скулеж, изливаясь на случайных свидетелей градом слез и громоподобной истерикой. Аваллак’х, со странной для него смесью смущения и безысходности, взирал на эту картину с пола, не смея вставить деловитых, или едких комментариев. Было видно, что ему тоже тяжело. Возможно, он и правда был привязан к Цири, точнее, той её части, в которой он видел свою невесту. Но Лара давно исчезла, а теперь предстояло отправить следом за нею и его драгоценную Ласточку, которую Креван так долго и старательно оберегал, не гнушаясь никакими методами. Но и долг Ведуна, грызущий изнутри высушенную тщедушную душонку, ради которого, его, собственно, и взрастили тем же селективным способом, видимо, где-то внутри перевешивал всё остальное. Горло сжал спазм. Я понимала, что больше не в силах сказать что-либо, да и толку от меня сейчас не будет никакого. Я здесь бесполезна и являюсь лишней, нелепой, как плохая несмешная шутка ни к месту. Я подошла к Кревану, протягивая руку, ставя того на ноги, чисто автоматически, потому что мама учила с детства помогать старикам и душевнобольным, даже если они засранцы. В его аквамариновых глазах мелькнула слабая благодарность, до которой мне не было дела. Понимая, что его нужно срочно увести, я жестом попросила эльфа следовать за собой, призывая выйти из палатки и оставить колоритную семью в их горе и попытках отыскать решение конфликта. Ведун без слов принял мое приглашение, аккуратно оползая Геральта бесшумно, как мышь на цыпочках обходит кота, боясь за собственную безопасность. Мы тихо вышли из палатки ведьмака на холодную улицу, где сразу же окунулись в атмосферу лишь наступающей, едва-едва дошедшей до этих краев, зимы. Снежинки, мягкие, нежные, плавно кружились в воздухе, пролетая сотни метров с вершин атмосферы, чтобы упасть и смешаться с остатками еще незамёрзшей осенней грязи. Я стянула очки, подставляя нежному, слабому ветру лицо, с ужасом вспоминая холод и стужу сердца Белого Хлада. Места, где столетиями ждала меня тень Лары и её возлюбленного, только ради того, чтобы сказать, что все бесполезно и мы пришли туда, куда сами себя вели все это время. Креван остановился рядом, медленно, паузами, вдыхая влажный воздух полной грудью, но его рука, с цепкими, крючковатыми пальцами, сжала меня за запястье, не давая отойти и пары шагов: — Успокой меня, — почти жалобно попросил ведун. — Успокойся, — тут же отозвалась ваша покорная слуга, понимая, что Валерианка-то из нее хоть куда, блин! Одевая обратно очки, я мерзко добавила: — У меня прям талант психолога, правда? Аваллак’х, вопреки стандартам, не одарил меня своим коронным взглядом тотального презрения. Напротив, он замер, задрав голову вверх, стараясь ни на кого не смотреть, кроме звезд. Он ловил их свет аквамариновыми глазами, и собирая его в уголках глаз, вместо слез, сдерживал усилием воли, не давая сорваться и оставить крупные дорожки по правильному лицу. Ведуны Aen Elle не плачут, тем более из-за человеческих девок. Они слишком благородны, непомерно восхитительны и крайне сильны духом для этого. А то, что один из них не отпускает мою кисть, будто бы я спасательный круг, лучший друг, который обязан безмолвно оставаться рядом в любой, даже самой тяжелой ситуации, так это фигня… Просто пальцы свело от ночной прохлады. Я потупила взгляд, как бы между прочим сообщая: — Любой северянин знает, когда идет снег — значит, на улице тепло. — И что? — медленно спросил ведун. — Попробуй объяснить это южанину, — пожала свободным плечом я. — Слушай, я даже тебе немного сочувствую и всё такое, но… Мне больно. А мой муж не очень любит, когда я возвращаюсь домой с синяками неизвестного происхождения. Он от этого злится. — Это потому что он у тебя дурной, — ответил Аваллак’х в почти привычной манере. То ли напитавшись силой от звезд, то ли просто пытаясь отогнать мысли, Креван, очевидно, решил пойти в моральное наступление, но руку всё ещё держал крепко. — Крайне недалекий, что, в общем-то, не редкость для местных мужчин и… Кхм… Эльфов. — Знаешь, я говорила с этой твоей Ларой, — вдруг вспомнила я, почти с удовлетворенным чувством мести, — и, наконец, выяснила, какого же черта ты меня так ненавидишь. Вопрос только в том, чем тебе Йорвет не угодил. — И почему же я тебя ненавижу? Потому что ты — наглая человеческая девка, строящая из себя королевишну? — Ну, это почти интуитивное, у тебя-то…– я попыталась прикинуть, грохнет ли меня ведун сразу, или я успею убежать в палатку, вырвавшись и уйти под защиту ведьмака. — На самом деле я отношусь к тебе ровно, — перевел дыхание Креван. — Ты просто инструмент. — Ну, хорошо. Я знаю, почему ты с такой радостью пытаешься меня убить «Во благо всех и вся», — белесая бровь подозрительно приподнялась, глядя на меня с плохо скрываемым сарказмом. — В общем, ты, товарищ, только не обижайся, но… Ты же знаешь про переселение душ? — Естественно. — Привет, — едко улыбнулась ваша покорная слуга, — я — воплощение Крегеннана из Леда. А Йорвет… Ну, любовь, как минимум, двух моих жизней, так или иначе, очевидно. И одной твоей тоже, кстати, — от удивления Аваллак’х выпустил мою руку. Недовольно потирая кисть, я пошла в сторону лагеря Асгардцев, чувствуя, как аквамариновые глаза рассеяно провожают тень его самого заклятого из всех врагов. Отойдя немного, так, чтобы ведун меня слышал, но не сразу убил, я добавила: — Дух Лары больше не сможет привести меня к смерти. Благодаря тебе мы разорвали этот кармический круг. Спасибо большое, Креван. И… Живи теперь с этим, лошара. Лара снова выбрала меня!!! — я демонически захохотала, срываясь с места, и припустила в сторону дома, страшно боясь, что хитрый чародей отправит следом за мной заклинание, которое, как минимум, обратит новое тело в лягушку. Или, как максимум — испепелит нафиг, продолжив бессмысленный цикл перерождений. Но заклятия не последовало. Ведун остался далеко позади.

***

...В любом моменте, в любом мгновении, в любом событии содержатся прошлое, настоящее и будущее. В любом мгновении сокрыта вечность. Каждый уход это одновременно и возвращение, каждое прощание — встреча, каждое возвращение — расставание. Все одновременно суть и начало, и конец. (с) Ауберон Муиркетах

— То есть, у вас в семье ведьмаков девкам принято приносить себя в жертву, чтобы спасать чужие миры? — спросил Йорвет, откидываясь головой на подушку и закрывая глаз. Я подтянула одеяло к подмышкам, прикрывая грудь на случай, если кто-то из шпионов Императора решит без стука зайти к нам в гости и застанет нас в неглиже. — Очевидно. Но не у всех это получается с тем же изяществом, как у меня, — хихикнула я. Эльф с сомнением приоткрыл глаз, одаривая меня взглядом, в котором читался весь мой диагноз, от заглавной буквы «Д» до станка и типографии справки. — Да ладно тебе. Ты мне вечно будешь это припоминать? Я ж, все-таки, не умерла. Почти… Скоя’таэль не ответил, снова закрывая глаз. Я пододвинулась поближе к нему, устраиваясь на сухоньком, средней мускулистости, плече поудобней, притрагиваясь щекой к влажной коже. Йорвет, погладил меня по руке, прижимая к себе поближе и умиротворенно, чисто дыша. Его сердце билось размерено, безмятежно, монотонно, уютно убаюкивая и выталкивая в царство Морфея бродить по полям и считать разнокалиберных овец. За пределами палатки завывал ночной ветер. — Лучше эта княжна, чем ты, — заключил эльф заспанным голосом. — Я уже устал тебя терять. — То есть, тебя радует, что, наконец-то, кирпич упадет на чью-то другую голову? — промурлыкала я изнеженно. — Да, вполне, — удовлетворенно ответил мужчина. — Твоя, –эльф задел мои волосы, — уже достаточно намучалась. Ты уже отдала жизнь за один мир. Я думаю, с тебя хватит. — И тебе её не жалко? — удивилась я. — Цири, я имею ввиду. Вот совсем нисколечко? — А должно? — отозвался Йорвет. — Я, конечно, сочувствую ведьмаку. Но делать ничего не собираюсь. И тебе запрещаю, — добавил он твердо после короткого молчания. — Они взрослые люди, пусть сами разбираются, что им делать. Ты уже добилась всего, что могла и хотела. Успокойся и отдохни. — И всё же у меня дурное предчувствие, а потому… — Я сказал: «отбой», слышишь? — уже более сердито заявил супруг. — Хватит. Набегалась. Займись чем-то полезным. Приведи себя в порядок. Наведи красоту. — Блин, зря ты так, — я выдавила смешок. — От меня красота не требует жертв, а прям сразу ритуальное самоубийство. Так что, увы и ах… — Тогда займись хозяйством, — сонно заспорил эльф, недовольно хмурясь. — Постирай что-нибудь, приготовь поесть с утра. Приберись, наконец. — Шовинист. Тебе, как никому другому должна быть понятна тяжелая бабья доля, — фыркнула я. — Что ты имеешь в виду? — Да так, ничего, — я уткнулась носом в грудь любимого. — Спокойной ночи. Я люблю тебя, вечный эльф ты мой, блин, ненаглядный.

***

Ночь прилетела, крыльями филина ласково накрывая палатку, кутая в наступившем безветрии и безмолвии. Хищный ночной страж охранял опустившийся на землю покой, не позволяя нарушить молчание тишины, бережно и зорко озирая владения, точно зная, что в остром, загнутом клюве своем он несет опасливую, полоумную бурю, готовую унести ввысь и палатку, и лагерь, и даже весь лес окрест, чтобы приучить к небу. Казалось, даже звезды прекратили сиять также ярко, как и всегда. Мир решил замереть, остановить свой безумный бег по кругу, вдохнуть полной грудью и отдышаться немного, прежде чем вновь пуститься в свихнувшийся пляс, продолжить нести за собой жизни своих обитателей, и всех, кто к ним привязан. Я лежала, слушая едва различимое дыхание Йорвета. Он заснул рядом, тихий, как и всё, что есть рядом, не ломая и не разрывая собой упавший вокруг нашей палатки покой, погружаясь в него и сливаясь, как цельный и главный из элементов картины художника, познавшего пустоту и отрекшегося от всего мирского. Эльф весь был как целый Мир, и будто бы часть другого, более объемного и глобального Мира, тщательно выстроенного кем-то вокруг, центр притяжения которого долго пульсировал, как живое, сильное и тренированное сердце, и… Вдруг замер, предчувствуя, что его вот-вот сотрут растворителем, безжалостно, жестоко и вероломно. Но я, лежа рядом с любимым, не чувствовала себя полноценным персонажем создавшейся композиции. Меня словно вписали грубыми мазками ученики, стараясь заполнить случайно образовавшуюся пустоту, но оставили для того, чтобы я последней увидела красоту картины изнутри, из самой сути, и потом несла это знанье в себе, чтобы передавать кому-то еще. Живое свидетельство жизни, которой никогда больше не наступит. Живое свидетельство жизни людей, которых никогда не было. И которых больше не будет. Повинуясь внутреннему чувству, я встала с постели и потянулась за одеждой. Я знала, что меня ждут. Ждут давно, но не смеют нарушить мой сон, опасливо боясь сделать лишний шаг и причинить еще больше боли, которая, как первая волна прилива, окутывает похолодевшие пальцы ног, и ты точно знаешь, что вода будет лишь еще прибывать. Приоткрыв полог, я кинула взгляд на Йорвета, любимого и родного, и понимая, что один только эльф и удерживает меня здесь, несмело вышла под крупные снежные хлопья. Он сидел на дорожной котомке, угрюмый и печальный, но, впервые, нежный и хрупкий. Казалось, задень Его пальцами, и Он рассыплется, как дорожная пыль, которую я познала вдоволь, блуждая рядом с Ним. Белый снег застревал в волосах, сливаясь с Ним, серебристым сугробом стекая по скрючившейся спине, делая старцем Мужчину, который не одряхлеет уже никогда. Трубка, набитая табаком, выбрасывала вверх густой дым. Желтые глаза светились, улавливая блеск звезд и луны, пробивающийся по крупицам сквозь сумрачные тучи-крылья бессердечной птицы, хладнокровно отмерившей срок для прощания. У меня не было сил улыбнуться, лишь судорога, с помощью которой я прятала слезы, и не имела даже возможности выговорить хоть что-то Белому Волку, уходившему от тех, кого Сам приручил за теми, кто приручил Его. Геральт подвинулся, уступая место на маленьком клочке котомки. Я бессильно упала рядом, делая вид, что просто присела, и прижалась к нему, слушая молчание и наслаждаясь мгновением, когда слова больше не имеют значения. Ведьмак приобнял меня одной рукой, и пустил вверх кольцо дыма, и внутрь его еще одно, которое, проходя сквозь первое расширилось и поднялось выше, распадаясь на пару секунд позже. Кольца исчезли, теряясь в воздухе, подарив ему прогорклый запах табака, который также сгинет с первым порывом ветра. — Я ухожу следом за Цири, — проговорил ведьмак почти неслышно. В голосе его была уверенность, твердость, которую невозможно сломать. — Я знаю. Он замолчал, прижав меня ещё сильнее. Тишина, едва нарушившаяся, вновь восшествовала на трон. Мы сидели рядом, одни в целом мире, и точно знали, что сколько и чего бы мы не сказали друг другу, этого все равно будет мало. Слова окажутся вязкими, как глина, и будут застревать спазмами слез в горле, а потому сейчас будут излишними. Необходимыми будем только Мы сами. Окутанные призраками воспоминаний, недвижимые, нерушимые, но единые и близкие. Я чувствовала каждой клеточкой, что Геральт, как и ваша отчаявшаяся слуга, внутренне вызывает образы и эпизоды, в которых мы были вместе: от встречи и моего обрушения на ведьмака, через Каэр Морхен, Вызиму, Флотзам и Верген, продолжаясь по Лок Муинне, а потом и через Ничейные Земли и дальше, до сегодняшнего дня. Каждый метр, каждый шаг нашего совместного Пути, который прерывался, петлял, но все равно восстанавливался в минуты нужды, мы продолжали идти в ногу, в одном направлении, рядом. Время сделало ход, и следом за ним закончился снегопад. Филин ночи взмахнул тяжелыми крыльями, и улетел, уступая место первым лучам рассвета на линии горизонта. Ведьмак встал, отряхивая волосы от налипшей влаги и поднял на меня взгляд усталых, грустных, но навсегда родственных, желтых глаз. Я поднялась к нему, снизу-вверх смотря на самого близкого из людей, как всегда и глядела на своего благородного рыцаря. — Я люблю тебя, Геральт, — я прижалась к другу, до хруста сжимая ребра, чувствуя, как у обоих перехватывает дыхание и сердцу тяжело биться в узком пространстве. — Я тоже люблю тебя, доченька, — ответил Белый Волк глухо, гладя меня по волосам. Я закусила губу. Orifann'ы не плачут, чтобы не расстраивать своих отцов. Они впитывают свет звезд, но также, как и ведуны, не позволяют ему скатиться по щекам, зная, что они превращаются в лезвие, больно и глубоко входящее в больное, усталое ведьмачье сердце. Геральт отстранился. Закинул котомку на спину и отправился в сторону Аэдирнского лагеря, чтобы приготовиться к грядущему, последнему своему, путешествию. Я смотрела в удаляющуюся широкую спину, перечеркнутую двумя мечами, до тех пор, пока она не скрылась среди лысых деревьев, в темноте предрассветных сумерек. И только в палатке Йорвет узнал, что Orifann'ы, конечно, не плачут. А дочери, пусть и приемные, теряя отцов, льют слезы, из потока которых, по каплям, и образуется Стикс…