Лишние люди

      Я тебя, но если ты нет, то я тоже нет.       Мирону тридцать один, а он ведет себя временами, как импульсивный подросток. Сердце давно не птица, а сгусток облегченных костей, колющихся и режущих мягкую плоть на груди — и тут дело не в «щемит/не щемит», а в том, что порою подросток Мирона становится слишком серьерзным, усталым и чувствует себя так, будто ему за пятьдесят, и место остается только для холодного пола прихожей под спиной и бутылки брэнди в руке. Крепче пойло — крепче сон. Взрослые сказки больше похожи на работы Паланика, Мирону тридцать один, но в такие моменты он готов вычесть из себя четыре года и составить компанию Кобейну.       За окном шумят машины. За спиной у Мирона тысячи ошибок и несказанных фраз, ненаписанных строчек — Мирону вообще не пишется последний месяц, и все прошлые черновики кажутся Федорову никчемно жалкими, какими-то импульсивно-простыми, но Порчи говорит «не рви». И Мирон подчиняется, покорно сдавая текста португальцу, а себя сдает в жизнь по режиму «вписка-похмелье-обещания в стиле» я так больше не буду« кому-то из друзей». Порчи качает головой — нельзя так, Мирон, нельзя, задержишь третий микстейп — не выпустишь его вообще, фанаты в прошлый раз ждали, в этот не станут. И Федоров знает, что битмейкер прав, но, к сожалению, слишком плевать.       Мирону тридцать один, и влюбляться в «не тех» людей — это его абсолютный талант, хоть слова в фите с Олегом меняй. Мирон не то чтобы влюблен, но: у Вани безумно красивые пальцы, так что хочется, переплести свое «Imperium» с чужим «Play Hard» и банально сжимать ладонь, чувствуя сердце через руку, отпустить в ближайшем переходе, но знать, что не бросят; у Вани такие искренние глаза, чудные, светлые, холодные — эти глаза любят рыжих/блондинок/брюнеток, обожают крашенных неформалок, ласкают взглядом контуры женских тел — для Мирона в них нет ничего, ни капли любви, хоть вешайся, но у Вани слишком светлая улыбка, и всегда кому-то другому: прохожим, друзьям, очередной пассии — не Мирону, никогда, табу. А еще у Евстигнеева девушка и гомофобные взгляды.       Мирон живет маем двенадцатого года, когда впервые и больше никогда Ваня засыпает у него на плече в автобусе, и у Федорова дыхания не хватает, чтобы сказать «нет», чтобы растолкать друга или перекинуть его вес на окно. «Стекло просто холодное» — врет себе Мирон и тоже опускает свой бритый череп на Ваню, дремая. Хочется дотронуться до чужих пальцев, перебрать их, оглаживая фаланги и шуточно присгибая, хочется мимолетно поцеловать в висок, вдыхая такой родной запах, и Мирон завороженно тянется к лицу Евстигнеева, почти касаясь линии скул, но: — Чего ты меня не разбудил? — то ли удивленно, то ли сердито, сипло спрашивает Ваня, хмурясь, и приятный вес пропадает с плеча Мирона, — надо было спихнуть меня, — качает головой Евстигнеев, а Мирону холодно, не так чтобы ежится, но так, чтобы нервно потереть плечи ладонями, — а то как гомики, — смеется Ваня, и сердце Федорова падает куда-то вниз.       Он что-то отвечает и спешит сойти на ближайшей остановке, сопровождая это какими-то нелепыми отговорками, но Евстигнеев, видимо, слишком устал, чтобы заметить отсутствие логики в словах друга, поэтому просто бросает хриплое «пока» и придвигается поближе к окну. А Мирон едет несколько кварталов до дома и в последний момент сворачивает к Диме. Они пьют весь вечер, говорят о прошлом и будущем, не трогая настоящее — слишком больно, после спят на полу, почти в обнимку, и остается только «хорошо, что ты рядом» и no homo. Сейчас же Мирон один, потому что Хинтер в Берлине: никаких граненных стаканов — никто так не напивается, только с горла, и Федоров припадает к бутылке, пьет равными, голодными глотками, почти закашливаясь, а после резко роняет бутылку — она звякает и катится, расплескивая виски. Звонит телефон — на экране «Ваня». — Алло, — голос хрипит и шипит, будто яичница на сковороде, и Федоров нервно прочищает горло. — Привет, Мир, — Ваня говорит, как улыбается, и Янович тоже давит улыбку, глядя в разбитое, пыльное зеркало, висящее напротив — боже, как ты жалок, — слушай, — чужой голос звучит немного виновато, собственная спина болит от неудобного положения, и через рубашку чувствуется холод смеси гипсокартона, — я завтра не смогу, мы с Катей собирались в кино, ну сам понимаешь, — Мирону кажется, что Ваня пожимает плечами через трубку. — Да, — кивает Федоров, словно бы собеседник мог это увидеть, — да, я понимаю, иди, — нихуя подобного, он ничего не понимает. — А ты чего такой грустный? — спрашивает Евстигнеев, помолчав секунд пять после чужого ответа, — пишешь? — Да, — врет Мирон, — так что мне это, пора, Вань. Повеселитесь завтра.       И сбрасывает. Он пьет весь вечер, потом спит и снова пьет — пишет кому-то, звонит Порчи, беззвучно пытается заплакать — но ему тридцать один, а не пятнадцать, и из груди рвется только какой-то совсем жалобный и откровенно жалкий вой, а для плача чего-то не хватает. На телефоне семь пропущенных от Вани и всего один от Димы с сообщением на автоответчике «завтра буду, Миро, жди». И Мирон ждет: он сползает по стенке и думает, что дальше — хуже. В жизни Вани он лишний человек, и это не запить даже дорогим виски.