Лишние люди

Я верю, все еще можно пофиксить       Ване двадцать семь, за окном льет дождь, в комнате холодно, потому что отопление еще не включили, в руках сигарета, и в этот вечер Ваня почему-то отчетливо понимает, что он чертовски ошибался. То ли этому способствует бутылка виски, ставшая полупустой, то ли длительные размышления в одиночестве на пьяную голову, но Ваня понимает, что Порчи прав, причем это настолько очевидно и обидно, что в уголке глаз скапливается влага, которая, правда, так и не капает на щеку, а в душе надрывно шумят недосказанное и невысказанное. Ваня почему-то резко осознает, что Мирон должен знать, просто должен, потому что это, конечно, больно, но зато честно: почему временами Ваня бывает так жесток, когда, например, в прошлом году «забывает» о его дне рождения и звонит только через день, говоря, что не сможет прийти на само празднование; что Ваня знает о его чувствах, хоть и не одобряет их, и как бы это ни было сложно, как бы к этому не отнесся Мирон, ему надо это узнать — и лучше сейчас, чем после, лучше от самого Вани, чем от кого-то другого.       Ване двадцать семь, завтра уже на год больше, но по нему не видно, внешне он то ли пьяный шестнадцатилетний подросток, то ли уставший сорокалетний циник, с залегшими под глазами тенями и морем рисунков на теле. Евстигнеева шатает, но куртка объятиями ложится на плечи, а ноги сами несут прочь из подъезда. Нужно выговориться, нужно договорить то, чего не договаривал уже несколько лет. Ваня идет с какой-то немой уверенностью, что именно сегодня, именно сейчас ему надо рассказать Мирону все — и дело не в том, что это подходящий момент, как убеждает себя сам Евстигнеев, дело в том, что в другое время он скорее всего даст задний ход. Сегодня же происходит столько всего, что нутро требует от Вани кульминации. Расстался с девушкой, напился и возможно потерял друга — план сегодняшнего дня хоть в твитер заноси. Но вместо этого Ваня пишет: «вы все для меня особенные и каждого из вас я ненавижу по-своему». Это, конечно, правда, но совсем ничего не говорит о том, что Евстигнеев чувствует сейчас на самом деле.       Ей было двадцать восемь, и звали ее Аня. У Вани уже была Аня, и он очень редко начинал встречаться с девушками тех имен, что уже были, потому что это неизбежно напоминало бывшую, но этот случай стал одним из исключений. Аня была невысокой, худой и красила волосы в черный все то время, что они с Евстигнеевым были вместе, и что-то было в ней такого родного и домашнего, чего вечно гулящему Ване не хватало. Аня напоминала чем-то пушкинскую Татьяну, верила в гороскопы и магию чисел, хоть и редко упоминала об этом при Ване, видимо, не желая вступать в спор. Но ни это было главным — главным было то, что они были вместе уже несколько месяцев и расстались из-за запоя Евстигнеева. Мирон, конечно, об Ане не знал и вряд ли узнает, Ваня говорил всегда другие имена, почему-то избегая настоящего, возможно, боясь сделать еще хуже. Федоров никогда не устраивал истерик из-за его баб, потому что сам понимал, что не имеет права, но на внезапно тяжелеющий взгляд и поджатые губы были вещами общедоступными. Пора было с этим разобраться. Ваня чувствует, что куртка, которую он надел, слишком легкая даже для ранней осени в Питере, но алкоголь внутри не дает окончательно замерзнуть, когда Евстигнеев оказывается у подъезда Федорова.       Подняться по лестнице, отсчитывая каждую ступеньку, но сбиваясь на числах больше двадцати, оказаться на нужной площадке, но все еще сомневаться немного в правильности своего решения, нажать на кнопку звонка и ждать — Ваня замирает у двери и ждет, когда подойдет Мирон, пространно гадая о том, выглядит ли Федоров сейчас хуже него или лучше. На душе пусто, в голове устало оседают мысли, и к этому добавляется только вялое чувство удивления, когда дверь открывает Хинтер. Дима смотрит хмуро и вопросительно, и Ваня замечает, что Шокк совсем не меняется с их прошлой встречи, только взгляд видимо тяжелеет. — Я хочу видеть Мирона, — с совершенно неадекватными интонациями выдает Ваня, смотря на Хинтера так, будто тот является сотрудником справочного бюро, — мне надо сказать кое-что. — Что именно? — Дима скрещивает руки и опирается плечом о дверной косяк, и Ваня чувствует себя ребенком, провинившимся перед старшими, Хинтер говорит тихо и немного сипло, но от этого вымораживает. — Что я не педик, — почти стыдливо говорит Евстигнеев, ежась от холода в подъезде, но получает только «иди проспись» и хлопок от закрывающейся двери. Хинтер, наверное, прав. ___       Диме тридцать пять, он хлопает дверью и понимает, что ошибался до этого, когда разрешал Евстигнееву лезть в жизнь Мирона и постепенно рушить ее. Ване легко — он придет, натворит дел, а потом найдет человека, который исправит ситуации, и Дима откровенно устал быть таким человеком. Диме хочется просто слушать тексты Мирона и знать, что сам Федоров в это время не напивается, Диме хочется целовать Мирона, а не пихать баночки с белыми таблетками «от всех болезней». И сегодня терпение лопается. То ли потому что бутылка перестает мелькать в руках Федорова, то ли потому что когда-то это должно произойти, и почему бы не сегодня — Дима устает искать причины и просто ожидает последствий, потому что быть всегда выше, всегда разумнее, всегда здравым тяжело, если ты уже не знаешь, кто и что и кому должен. Рядом с Мироном становится спокойнее, и Дима бредет в комнату, падая на кровать возле Федорова, который спит, думая о том, что с самого начала надо было гнать Ваню взашей. ___       Мирону тридцать один, он все еще притворяется, что спит, когда чужие руки обнимают его за плечи, а возле уха тяжело вздыхают что-то вроде «знал бы ты, как я тебя люблю, Миро», но после незаметно приоткрывает левый глаз и сам прижимается ближе. — Я знаю, — отвечает Мирон, понимая, что ошибался все это время.