Лишние люди

Тридцать пять — это не дата

Но по мне не видно, по мне не видно

      Диме тридцать пять, а он срывается при первом же звонке от Вани, который говорит, что Мирон снова пьет и нихуя не пишет. Для Димы это не ново, пройденный этап — знаем, плавали, но оставить Мирона никак не выходит. Ни после первой ссоры, ни после развала их лейбла, ни после понимания того, что в жизни Федорова он лишний — последним Дима учится довольствоваться и почти свыкается, пока пьяный Мирон не говорит что-то вроде «знаешь, Дим, я люблю его». И чертово «его» является ознаменованием Евстигнеева, которому все это не сдалось, который живет собой и ради себя, изредка вторгаясь в жизнь Мирона и вешаясь со своими проблемами. А Федоров не отказывает: выслушивает, пьет за компанию, просит Диму перенести их запланированную за пару дней/неделю/месяц встречу на завтра, потому что «понимаешь, я просто не могу его сейчас оставить». За этим читается «понимаешь, я его люблю». И Дима понимает, потому что у самого примерно также.       Диме тридцать пять, но он чувствует себя глубоко за сорок, настолько измотался, устал, выдохся. Любить Мирона — безбожный труд, любить Мирона безответно — Сизифов, но Дима будто рождается с этой миссией и покорно выполняет ее и сейчас, покупая билеты до Питера. А ведь он пытался отвыкнуть: бросил дела, свалил в Берлин, начал делать татуировки на заказ и посещать выставки художников, но в итоге летит обратно, потому что «он бросил писать и начал пить, не знаю, что делать». Евстигнеев, сука такая, вообще-то знает — нужно просто быть рядом, а Ване это не нужно, он хороший друг только, когда дело касается попойки и тура, а так по душе ему больше Порчи, вечно с улыбкой, вечно без проблем, а Мирона надо понимать, в Мирона вникать, Мирона надо слушать. Найти подход к Мирону — это целое искусство, и Дима им владеет на мастерском уровне, только это все равно не помогает в плане любви. У Федорова в голове и в сердце Евстигнеев, и это не исправить, и Дима перестает пытаться.       Сидя в кресле самолета Дима думает, что это какое-то издевательство. Они втроем со своим «треугольником», как в какой-то подростковой драме, где Диме по логике должен бы получить Мирона, но только тут все иначе. Стюардесса предлагает еду, обворожительно улыбаясь, но Хинтер качает головой и прикрывает глаза — он пробовал звонить Мирону до вылета, но тот не брал трубку, а на смс ответил коротким «яжду». Без пробела и лишних слов, монолитом, Дима боится, что Федоров учудит что-то за время его полета, но сжимая ключи от квартиры Мирона в кармане (Федоров подарил этот дубликат еще во времена Вагабунда), успокаивается. Единственное хорошее в Мироне — это то, что он человек слова, сказал, что ждет, и будет. Поэтому открывая дверь и переступая через порог, Дима не удивляется, находя почти спящего, пьяного Мирона, сидящего на полу в прихожей. — Я знал, что ты приедешь, — хрипит Федоров, улыбаясь треснутыми губами, на полу перед ним валяется пустая бутылка в лужице виски, и Дима понимает, что Мирон скорее всего ее уронил и пролил алкоголь, а поднять сил не нашел. — То, что я приехал, еще не повод напиваться, жида, — качает головой, будто мамаша, Дима и тащит Мирона в спальню, — сейчас все мне расскажешь.       Мирон упирается носом в плечо и что-то слезливо шепчет в районе ключиц, цепляясь за Димину спину. Он говорит, что устал — и Хинтер его понимает, он тоже устал, он тоже износил себя и израсходовал все лимиты терпения, и в Питере вряд ли обретет второе дыхание. У Мирона теплая шея и холодные кончики пальцев, скорее всего ВСД, как у каждого второго в Петербурге, но Хинтер все равно думает, что надо будет приучить Федорова следить за своим здоровьем. Они лежат на кровати, почти в обнимку, словно им снова по двадцать с хвостиком, и они попали на дешевую вписку, а потом заснули в коридоре. И это странное чувство объединяет их, разрешает Диме гладить Мирона по бритому затылку и говорить о своей жизни в Германии, пока Федоров не засыпает, обнимая чужую руку. В такие моменты Диме хочется верить, что его любят, что его ждут и принимают, не ищут ему замену, но один взгляд на спящего Мирона и сердце сводит — он здесь, чтобы привести в порядок Федорова, а не свою жизнь.