Подарок жизни

      Дни летели быстро, даже слишком, и я просто не замечала их. Казалось, один раз моргнула — и день пролетел, хотя вот только что было утро, и вот уже пора ложиться спать. Первородные по очереди следили за мной по 24 часа в сутки, хотя рядом больше всех находился Клаус. Только теперь, лишившись чувств и желаний, я видела, как они переживают за этого ребёнка. Не знаю почему, но мне даже в таком безэмоциональном состоянии хотелось его защищать, а на всё остальное было всё равно: на то, что вампиры каждую секунду в сутки следят за мной, приносят еду и кровь, стало совершенно всё равно на ежедневные скандалы Первородной семьи, свидетельницей которых мне невольно приходилось быть, так как слух улучшился во много раз, точно также, как обоняние и зрение. Быть может, я порадовалась этим новым приобретённым способностям, вот только мне плевать.        Давина приходила почти каждый день и изучала меня, с помощью магии пыталась нащупать хоть какую-то надежду на проявление эмоций, и каждый раз уходила огорчённая, потому что ничего не могла найти в моей убитой горем душе. Возможно, как она однажды сказала Элайдже, когда уходила снова, я потеряла чувства не просто так, а пыталась закрыться от боли, как это делают вампиры — просто неосознанно выключила чувства при опасности и душевной боли, чтобы защититься.        Ребекка спрашивала у ведьмы и то, как можно попытаться вернуть мне чувства, ведь это тоже один из вариантов, но молодая ведьма ничего вразумительного не могла сказать.        Хм, даже было странно видеть семью Первородных вампиров в таком тупике, ведь они такие могущественные, такие опасные, и не могут справиться с обычной беременной девчонкой.       Никлаус первое время как-то пытался мне угрожать, скажем, воздействовал так, как умел и как привык делать, а теперь просто находился рядом, смотрел на меня, словно изучал и пытался понять, а мне лишь хотелось смеяться ему в лицо, глядя на его беспомощность. И он это прекрасно видел, но ничего не мог сделать. Однажды перед сном я сказала ему слова, о которых могла бы пожалеть в будущем, но разве меня хоть что-то волновало? Хах, нет. — Когда ребёнок родиться, я хочу, чтобы меня убил Элайджа. Ни ты, ни Ребекка. Никто из вас. Только Элайджа. — Прошептала я, расчёсывая мокрые после душа волосы и глядя пустым взглядом на своё отражение в зеркале. — Почему он? — Также тихо спросил Никлаус, опуская взгляд в пол, хотя до этого наблюдал за мной. — Неужели тебе не всё равно, Ванесса? Ты ведь так хотела быть матерью этому ребёнку. Ты не боишься, что если у тебя отсутствуют эмоции, то твоё мировоззрение передастся и ему? Я не хочу иметь бездушного ребёнка. Сколько раз в день он шевелится в тебе? Если бы не его сердцебиение, я бы подумал, что он в тебе замер. — Сказал мужчина, а я мысленно воспроизвела его слова, и поняла, что гибрида волнует эмоциональное состояние ребёнка. Что же, раньше его и сам ребёнок то не волновал, а тут даже волнует его душевное состояние. Что же, для начала неплохо. — Меня ничего не волнует. Срок уже достаточно большой, могли бы сделать кесарево и забрать ребёнка. Что же останавливает? А я бы перестала мучиться. И всех вас мучить. — Ответила я, несколько минут помедлив с ответом. — Давина сказала, что если вынуть его из тебя сейчас, то он может умереть. Я сам не понимаю почему именно так, но ребёнок зависит от тебя даже когда ты находишься в состоянии зомби. — Съязвил он, на что я лишь усмехнулась уголком губ, но Клаус продолжал говорить, и меня, честно признаться, удивляла его сегодняшняя откровенность, ведь обычно он просто сидит и наблюдает. Неужели решил поиграть в заботливого папочку? Очень смешно. — Кстати, ты бы, наверное, хотела знать пол ребёнка… — Начал он говорить, но я резко его перебила и отрицательно мотнула головой. — Нет, я не хочу знать. Мне без разницы. — Кажется, ещё совсем недавно я бы многое отдала, чтобы только мне сказали, кто же во мне растёт — мальчик или девочка, а сейчас правда было всё равно. Сущность гибрида, словно мать, скрывала все мои чувства, не давая ни одной вырваться наружу, словно так и было нужно. Никлаус медленно встал и подошёл ко мне, осторожно забрал из рук расчёску и сам начал расчёсывать мне волосы. Не знаю каким чутьём, но я тут же разгадала его план — он хочет казаться нормальным, заботливым, но ведь я то знаю, что ему плевать намного больше, чем мне. Зачем он тогда так притворяется? Зачем?!       В моих глазах блеснула искорка боли, но и она тут же погасла, словно на ветру ледяного ветра, но гибрид зацепился за неё и сам себе улыбнулся. Мне так захотелось убрать с его лица эту самодовольную улыбку, стереть этого мужчину с лица земли, чтобы он больше никогда не отравлял жизнь ни мне, ни собственному ребёнку, и, я больше чем уверена, больше ста вампиров сказали бы мне спасибо за то, что я избавила их от страшного врага.       От этих мыслей меня отвлекло шевеление ребёнка и мне невольно пришлось отклониться чуть назад, чтобы дать малышу потянуться внутри меня и немного потолкаться. Первородный гибрид это заметил и сел рядом на корточки, затем осторожно, словно боялся, положил свою руку мне на живот, и я увидела, впервые за всё это время, его искреннюю, но мимолётную улыбку. Ребёнок замер, когда почувствовал чужую ладонь, и не шевелился ровно до тех пор, пока Никлаус не убрал руку с живота. — Боится, наверное… — Разочарованно прошептал он и встал, отошёл назад и сел в излюбленное у окна кресло, а ребёнок продолжил шевеление. На его слова я не могла промолчать и громко рассмеялась. — Боится? Да он тебя ненавидит! Кому нужен такой отец, который так стремится убить его мать? Он будет ненавидеть тебя всю жизнь, Клаус! Он никогда не будет любить тебя, потому что ты монстр! — Говорила я, и, возможно, мои слова звучали бы намного злее и обиднее, если бы только они были сказаны с чувством, а так — они не произвели должного эффекта, хотя в глазах страшного и ужасного гибрида на секунду, всего на маленькую секунду, появилась боль, точно такая же, как и у меня. Что же, 1:1.       Утро далось мне намного тяжелее, так как гибрид пожелал ночь провести в одной комнате, и я с трудом могла уснуть под его пронзительным взглядом, зато ночью, уже засыпая, я ощутила на щеке чьё-то аккуратное и нежное прикосновение, которое хотелось продлить подольше, но бесчувственность словно не покидала меня ни на секунду, и даже во сне одерживала верх над эмоциями, не давая им проникнуть в голову и в сердце.       Ещё не открыв глаза, я услышала тихий шёпот Элайджи и Никлауса в гостиной, и невольно прислушалась, став свидетельницей откровения двух братьев. — Ты переживаешь не только за ребёнка, но и за неё, я ведь прав? — Спросил Элайджа, и послышался его короткий выдох, и как открывается пакетик с кровью, и затем алая жидкость медленно полилась в стакан, и было ясно, что кровь холодная. Самый старший Первородный не торопил брата и позволял собраться ему с мыслями, но я была уверена, что он не сводил с младшего брата пронзительного взгляда. — Я не понимаю её. Может быть, сам виноват, что она теперь как кукла. Никогда бы не подумал, что захочу почувствовать шевеление своего ребёнка, но он не дался. Не дался, чёрт возьми! Такой маленький, а уже боится. — Говорил он, признаваясь в своих чувствах. Элайджа молчал и ждал, пока его брат выскажется, ведь такое с ним бывает очень и очень редко, ведь для гибрида, в принципе, не привычно было кому-то изливать душу. — И она меня пугает. Я не могу так больше, хочу, чтобы она снова переживала за этого ребёнка, чтобы гладила живот, чтобы проявляла заботу! Из-за этой их связи мы не знаем даже, как пройдут роды! Она будет просто смотреть в потолок, когда будет рожать? Или немного покричит? А ребёнок? Он будет плакать, или как и мать, будет просто молчать и ничего не чувствовать? — Послышался его тяжёлый вздох, затем тишина на пару минут, и Клаус продолжил говорить. — Вчера я видел, что ей действительно всё равно. И меня это пугает, я не знаю, как с ней быть, как привести её в чувство…       Дальше я не стала слушать и просто перевернулась на другой бок, так как все их переживания меня угнетали. А правда, как будут происходить мои роды? Об этом я решила не думать, так как всё пройдёт так, что я и не замечу, а если они решат оставить меня в живых, то какой смысл? Надеяться, что я хоть что-то почувствую к этому ребёнку?       Днём со мной была Ребекка, она принесла большую коробку с детскими вещами и призналась, что родится девочка, так как все вещи были красного, зелёного, розового и белого цветов. Первородная показывала мне костюмчики, позволяла выбрать то, что мне бы нравилось, но я просто сидела на кровати и смотрела на неё, как на дуру. Неужели она пытается с помощью детских вещей вернуть мне чувства? Как по мне, эта попытка была глупой и безнадёжной. В итоге Ребекка так и ушла ни с чем, поставила коробку с десткими вещами в шкаф и вышла из комнаты, впервые за всё время оставив двери открытой нараспашку, и сказала, повернувшись ко мне. — Ванесса, ты, если хочешь, можешь выйти погулять, подышать свежим воздухом. — С этими словами она ушла, а я продолжила сидеть, не шевелясь. Весь дом как будто замер, прислушиваясь к моим действиям, словно ожидали, что я сейчас сломя голову побегу куда-нибудь. Неужели они такие наивные? Я медленно легла в кровать на бок, и прикрыла глаза, понимая, что так больше продолжаться не может, а срок родов должен был пройти ещё пару дней назад, но я продолжала вынашивать чужого ребёнка.        Наверное, это осознание только сейчас оказалось в голове, словно кто-то открыл мне глаза, и я шумно выдохнула, понимая, что всё это время вынашивала в себе чужого ребёнка! Да, я не перестану его защищать, не перестану быть ему матерью, пока он в утробе, но, в конце концов, он чужой. Никлаус — отец, а умершая волчица — мать. Те мысли, которые когда-то лишили меня чувств, сейчас больно ранили, как осколки льда, и я ощутила что-то горячее на щеках. Поднеся к лицу ладонь, я поняла, что плачу. Вся моя жизнь была неудачной, сначала потеря родителей, потом сестры, мужчины, кого любила всем сердцем, а теперь это тяжёлое осознание давалось мне так легко.        Рядом оказался Элайджа и посмотрел мне в глаза, на пару секунд он удивился, но взял себя в руки, и нахмурился, слушая мои рыдание вперемешку с надрывным смехом. Он ничего не говорил, молча помог мне сесть, и исчез на секунду, возвращаясь с полным бокалом холодной воды.        Казалось, все чувства и эмоции, которые прятались глубоко во мне, сейчас выливались рекой, вот только было больно от того, что этот ребёнок не мой.        Словно услышав мои мысли, малыш начал сильно толкаться во мне, как будто искал выход из тела, чтобы только не ощущать то, что так до боли сжимало моё сердце. Пронзительный болезненный крик, вырвавшийся из меня, давал понять, что начались роды, а мысленно я отвергала этого ребёнка, понимая, что совсем скоро новорожденная девочка обретёт свою законную семью, а я лишусь жизни.       Элайджа одной рукой удерживал меня, второй набирал чьи-то номера в телефоне и что-то кому-то говорил. Из моего рта хлынула кровь, хотя я ничего не пила, и вот только недавно проснулась, и Первородный вампир следил, чтобы я не захлебнулась. Боль усиливалась наравне с моими мыслями, и вновь очень хотелось, чтобы все чувства пропали, оставили в покое…       Не помню на каком моменте я потеряла сознание, но было это под взволнованный голос Никлауса, и под быстрое пищание больничных мониторов. Неужели мои дела так плохи? А, в прочем, какая теперь разница? Скоро всё кончится…