Драко Малфой и Солнечный путь

* * * Хогвартс, 25 декабря 1997 года, вечер — Видел бы ты эти рожи, Рем! — Сириус взмахнул рукой, бутылка с виски слетела со стола, но у самого пола была подхвачена ловкой рукой анимага. — А? Видал? — Сириус пьяно прищурился, помахивая бутылкой. Оборотень устало закатил глаза и положил голову на согнутую в локте руку. — Они прямо сказали нам, что Снейп сбежал, чтобы присоединиться к Вольдеморту! Старые засранцы ни в чем не знают удержу! Сначала они упорно не верили, что он вернулся, теперь готовы записать в его сторонники всех, кто слишком громко чихает в их сторону. — Весь мир дерьмо, все бабы суки, и солнце — долбанный фонарь… — пробурчал Рем. — Я это уже слышал, Сири, причем несколько раз, и все от тебя… Сириус, усмехнувшись, протянул руку и почесал Рема за ухом. Тот мурлыкнул. — Волк, он и есть волк, — хмыкнул анимаг. — Кстати, кто варит тебе снейпову отраву? — Драко Малфой, — ответил Рем. — А почему не Гарри? — удивился Сириус. — У него не получается так же хорошо. — Да? А я уж испугался, что он и на тебя за компанию обиделся. — Сириус, — Рем вздохнул, — Гарри не обиделся. Просто он неверно понимает ситуацию, и поэтому расстроен. Я пытался ему объяснить, но, понимаешь ли, он не дает мне и рта раскрыть. — Рем, я не думаю, что Гарри будет прыгать от радости, если узнает, как все было на самом деле. Обман и есть обман… — Это верно, — снова вздохнул оборотень. — Но ведь он прислал тебе приглашение на Рождество… — Я бы не удивился, если б узнал, что он сделал это только из-за тебя… Сириус устало потянулся и лег на стол, головой на вытянутую руку. Черные, неровно отросшие волосы разметались по столу и по смуглой, в старых шрамах, коже. Рем несколько минут просто смотрел на дремлющего друга, а потом тихонько прикоснулся пальцем к его раскрытой ладони. Сириус вскинул голову. — Что? — Ничего, — слегка смущенно улыбнулся Рем. — А… Я думал, ты что-то хочешь сказать, — Сириус снова опустил голову. Рем ласково потрепал его по плечу. — Может, тебе лучше отправиться в кровать? Не думаю, что спать на столе удобно. — Если только в твою кровать, — пробормотал Сириус. — До своей я не дойду. Господи, еще эта вечеринка… — Интересно, а где же буду спать я? — улыбнулся Рем. Сириус негромко рассмеялся. — Ты чего? — Помнишь, как мы спали в одной кровати, Рем? Когда тебе перед полнолунием начинали сниться кошмары? Что-то дрогнуло в лице Люпина, но Сириус, все так же уткнувшийся лицом в свою руку, естественно, не мог этого видеть. — Помню, конечно. — Да, это приятно — спать с кем-то в одной кровати, — протянул Сириус. — По-моему, кровать для того и придумана, чтобы спать в ней вдвоем. Или втроем. Иначе зачем она вообще? Рем рассмеялся. Все-таки Сириус не зря стал именно собакой — он во многих своих привычках походил на пса. И, в частности, в своем презрении к кроватям и желании, а также способности спать где угодно — на диванах, на столах, на каминных ковриках… — Не смейся, — буркнул Сириус. В дверь постучали, и анимаг приподнял голову. Рем открыл дверь. — Добрый вечер, профессор Люпин. — Добрый вечер, Драко. Белокурый слизеринец прошел мимо Люпина и поставил на стол дымящийся бокал. — Ваше зелье, профессор. — Спасибо, Драко, — Люпин поморщился, но бокал взял и сделал глоток. Драко перевел на Сириуса слегка смущенный взгляд. — Сириус… — Привет, Драко, — ухмыльнулся Сириус. — Хочешь выпить? Драко коротко глянул на Люпина, но оборотень был слишком занят борьбой с зельем, которое неудержимо пыталось вернуться обратно, и потому не обратил внимания на попытку Блэка споить ученика. Драко кивнул, и Сириус, жестом предложив ему сесть, левитировал к себе из буфета чистый стакан и плеснул в него виски. Драко выпил залпом, вытащил сигарету, прикурил от свечи и затянулся со зверской жадностью. Сириус смотрел на него с сочувствием. — Хреновый день? — Все такие, — негромко сказал Драко. Сзади подошел Люпин. — Сириус, ты спаиваешь ученика? — Я же не профессор, — охотно отозвался Блэк. Драко поспешно сказал: — Извините, профессор Люпин, я… — Ладно, — отмахнулся Люпин. — Это, конечно, противоречит всем правилам Хогвартса, ну да и черт бы с ними… Он плеснул на донышко бокала виски и уселся в кресло у камина. После недолгого молчания Сириус произнес, обращаясь к Драко: — Мне показалось, или ты меня избегаешь? — Я… — Драко загасил сигарету и стиснул руки. — Я потерял ваш мотоцикл… — Н-да… — Сириус разлил остатки виски себе и Драко и, подняв стакан, провозгласил: — Выпьем за моего верного железного друга, погибшего вдали от родины, в неравной схватке с Упивающимися Смертью! Покойся в мире! — и выпил залпом. Драко пригубил свою порцию. — Прости… — Да ладно, — отмахнулся Сириус. — Что, последний байк на земле? — он подпер подбородок рукой и ласково посмотрел на Драко. — Заходи как-нибудь ко мне в гости. Я сейчас живу в Хогсмиде, в номерах «Кабаньей головы». — И как на тебя реагируют жители Хогсмида? — улыбнулся Драко. — Почти так же, как если бы я был в облике пса, — Сириус скривился. — Как на вестника смерти. Прячут от меня детей, представляешь? — Меня бы это забавляло, — заметил Драко. — А я забавляюсь, — Сириус наклонил голову и неожиданно шумно втянул носом воздух. — Рем, ты завел себе фамилиара? — Что? — вздрогнул Люпин, который уже начал задремывать. — Посторонний запах, — пояснил Сириус. — Я его уже давно чувствую. А теперь еще и кто-то тихонько скулит. Драко прислушался, но ничего похожего не услышал. Зато Люпин услышал — он вскочил и нервно одернул мантию. — Да, зверек, — пробормотал он. — Его нужно покормить… так что увидимся на вечеринке. — Это вроде намека на «валите вон отсюда»? — усмехнулся Сириус, поднимаясь. — Что ты там прячешь, Луни? — он двинулся на Люпина. — Сумасшедшую жену? Нового любовника в Хогвартс приволок? Ах, как безнравственно, что скажет профессор МакГонагалл! А-а-а!.. — Сириус практически прижал Рема к двери, ведущей в спальню. — Я понял! Соблазняешь студентов, бессовестный ты волчара?! — Сириус! — практически зарычал Люпин. — Как ты себя ведешь?! — он указал глазами на Драко, который, созерцая эту сцену, явно получал огромное удовольствие. — Я не профессор, мне можно! — Сириус неожиданно показал Рему язык. — А ты — старая зануда! — неожиданно наклонившись вперед, он чмокнул Рема в нос. — Пойдем, Драко, нас ждет попойка в лучших традициях Годрика Гриффиндора, — он подхватил слизеринца под руку, и они покинули апартаменты Люпина. — Не надо меня хватать, и я сам дойду, — запротестовал было Драко, едва они оказались в коридоре, но тут же пошатнулся и вынужден был опереться на анимага, чтобы не упасть. — Эк тебя развезло, — проворчал Сириус, обняв Драко за талию. — Я просто устал, — пробормотал Драко. — Очень устал… — Много навалилось? — спросил Сириус участливо. — Очень, — признался Драко. — И я не могу отдохнуть… — Почему? — Я не могу спать. Мне снятся кошмары — крысы, дементоры, Вольдеморт, — он содрогнулся, как будто имя бывшего Господина причинило ему боль. — Он умел прогонять их, но сейчас он… Драко осекся и посмотрел на Сириуса почти трезвым взглядом. — Прости, я вовсе не хотел плакаться тебе. — Драко, тебе ведь надо кому-то выплакаться, — мягко заметил Сириус. — Нет, — твердо ответил Драко. — Я не хочу об этом говорить. У лестницы, которая вела в гриффиндорскую башню, Драко неожиданно остановился. — Подожди… Мне, кажется, надо собраться с силами. Сириус, скрестив руки на груди, оперся о стену и с сочувствием посмотрел на Драко. — Зашел бы ко мне как-нибудь, — сказал он. — Поболтали б, выпили, покурили… — Трахнулись… — буркнул Драко. В льдисто-синих глазах Сириуса заблестели искры веселья. — Я солгал бы, если бы сказал, что мне этого совершенно не хочется… — А!.. — Драко толкнул Сириуса в грудь, лицо его стало почти веселым. — Совратитель! Я знал, что ты меня не просто так зовешь к себе, противный! Он так выговорил последнее слово, что Сириус покатился со смеху. — А, я до тебя с весны добираюсь, мой сладенький блондинчик, ты еще не понял! — и он сделал попытку обхватить Драко за талию. Тот, хохоча, принялся в шутку отбиваться. В конце концов, Сириус сгреб юношу в охапку и прижал к себе; неожиданно Драко уткнулся лицом ему в шею и всхлипнул. С внезапной злостью на крестника Сириус произнес: — Гарри идиот! — одновременно с тем, как Драко пробормотал: — Поттер кретин… — Что? — спросили они одновременно, глянув друг на друга. Сириус помотал головой. — Ты первый. — Он злится на тебя, — Драко скривил губы. — Не понимаю, как это можно… — Спросишь у Снейпа, если будет такая возможность, он тебе скажет, — фыркнул Сириус. — Теперь ты, — вздохнул Драко. Сириус обхватил его лицо ладонями. — Ты такое сокровище, — серьезно сказал он. Драко горько усмехнулся. — Ты меня не знаешь… — Достаточно хорошо знаю, чтобы это понять, — твердо сказал Сириус. — Вот и влюбился бы в меня, — буркнул Драко. — А я — в тебя… Я так устал, Сириус, — он снова обнял анимага за шею, и они вместе опустились на каменный пол и сели: Сириус — привалившись спиной к стене, Драко — в кольце его рук. — Я бы и сам рад, но я не могу… — прошептал Сириус в ухо Драко. — Я, увы, давно и безнадежно влюблен… — Почему безнадежно? — тоже шепотом спросил Драко. — Потому что мой возлюбленный умер, — ответил Сириус. Драко повернул голову, чтобы посмотреть Сириусу в лицо, но тот был слишком занят, изучая потолок, и на взгляд не ответил. — Умер? — переспросил Драко. — Подожди, но это же не… Сириус наклонил голову и посмотрел на Драко. — Да, это именно он. — Но… — Драко на мгновение потерял дар речи. — Я думал, ты с профессором Люпином… Почему он?! — Ты же знаешь, почему, — слегка улыбаясь, ответил Сириус. — Достаточно посмотреть на Гарри, чтобы понять. У нашей с тобой болезни одно имя, Драко. Точнее, фамилия… Драко откинул голову на плечо Сириуса. — Так вот что имел в виду Вольдеморт, — произнес он наконец. — Не она, а он… И ведь ни сказал ни слова неправды. Значит, миссис Поттер была твоим другом? — Да, Лили Эванс была моим другом, — ответил Сириус. — Моим, Рема, Питера… и моего брата, как ни странно. — Брата? — Если позволишь, Драко, я бы хотел рассказать всю историю с самого начала. Ты ведь не против? — спросил он на ухо Драко. — Нет, — Драко завозился, устраиваясь поудобнее. — Я слушаю. * * * История Сириуса Блэка Мне было двенадцать, когда меня зачислили в Хогвартс. Так захотели родители — они решили, что мой брат, который был младше на два года, должен учиться вместе со мной. Мы всегда были очень близки, и он даже заболел, когда узнал, что нам придется расстаться… В результате, мы поступили в школу одновременно — я на год позже, он на год раньше… Мы ехали в поезде, разговаривали, волновались… Он был угрюм, я, напротив, взбудоражен и весел. Поезд проехал почти половину пути до Хогвартса, когда дверь нашего купе открылась, и я увидел Джеймса. На самом деле, он был не один, с ним была целая толпа — друзья, с которыми он вместе поступил в школу, в том числе и Питер Петтигрю, но я увидел только его. Мне ни до, ни после не доводилось встречать человека, который обладал бы такой притягательностью, как Джеймс. Спустя несколько лет, в одной маггловской книжке я встретил фразу «Он умел смеяться на бегу». В ней, как мне кажется, выражено все, что можно сказать о мальчишке-лидере, о мальчишке, в которого влюбляются все без исключения. И это — как раз про Джеймса… Мы очень долго болтали, всю дорогу до Хогватса. Моему брату не понравился Джеймс, но мне не было до этого дела. С этого дня моя дружба, верность, любовь принадлежали только одному человеку — Джеймсу Поттеру. Поэтому, когда Шляпа распределила Джеймса в Гриффиндор, мне не оставалось ничего другого, как только пойти за ним следом… * * * — Подожди-ка, — перебил Драко. — Но ведь ты должен был распределяться раньше Поттера. Я имею в виду, твоя же фамилия на «Б»… — Тогда она была на «С», — после небольшой паузы ответил Сириус. * * * Мой брат стоял в списке раньше меня, и был распределен в Слизерин. Когда, распределяя меня, Шляпа крикнула «Гриффиндор», он был в ужасе. Сколько я потом выслушал рыданий и упреков! Я утешал его, как мог, говорил, что такое случается, что это еще не трагедия, и ему не повредит обойтись немного без меня. Потом мы общались все реже и реже, а позже и вовсе почти перестали… С Ремом я познакомился уже в Хогвартсе. Он приехал в школу чуть позже остальных и распределялся отдельно. Жили мы, естественно, все вместе, и в первое время я и Рем сторонились друг друга — слишком уж мы были разные. От меня всегда было много шума, Рема же редко кто слышал… Джеймс подружился с ним сразу же, как и со всеми, кто ему нравился. Джеймс вообще заводил очень много друзей… А Рем, пожалуй, оказался единственным, кто не попал под обаяние Джеймса и относился к нему критически… что, впрочем, не мешало им дружить. Потом, постепенно, мы — я, Джеймс, Рем и Питер — стали четверкой Мародеров; лидер Джеймс, уравновешенный Рем и сумасшедший я. Питер, подозреваю, попал в нашу команду только потому, что у него не было других друзей, кроме Джеймса. Чем старше мы становились, тем крепче я привязывался к нашему командиру. Постепенно мои друзья начали замечать, что я, в отличие от них и от прочих наших сверстников, совершенно не интересуюсь девушками. Рем был первым, кто понял, в чем дело, и только ему я смог рассказать о том, что влюблен в Джеймса… Я ни одной минуты своей жизни не надеялся на взаимность. Во-первых, рядом всегда была Лили — надо сказать, именно я познакомил ее с Джеймсом. Лили училась в Рейвенкло; на уроках Арифмантики она занималась вместе с моим братом, а я тогда еще поддерживал с ним отношения и через него познакомился с Лили. Мы как-то сразу почувствовали обоюдную симпатию, и я оставался ее лучшим другом до конца ее жизни… Я никогда не винил ее в своей беде — виноват был я сам, моя природа; а еще было во-вторых, которое называлось «законченный натурал Джеймс Поттер». Не то чтобы мы разговаривали на эту тему… я просто не мог рассказать ему о своей природе и о своих чувствах. Я боялся потерять его дружбу. Позже я часто спрашивал себя, могло ли быть иначе, сложилась бы по-другому моя жизнь и его, если бы я все-таки набрался смелости и сказал Джеймсу, что на самом деле я не друг ему и не хочу им быть, что я люблю его, хочу его, мечтаю о том, чтоб он обнял меня не по-дружески, мечтаю узнать вкус его губ… Но я не подал ему ни малейшего знака. Мы закончили школу. Я и Джеймс поступили в Школу авроров, Лили и Рем — в Британский Университет Магии, Питер нашел бумажную работу в Министерстве Магии. Наверное, ты думаешь, что раз я остался с Джеймсом, я мог повернуть ситуацию в свою пользу… Не знаю, наверное, но я этого не сделал. Может, меня остановил все тот же страх, может, я не хотел предавать Лили, но я так и остался верным другом Мягколапом. * * * — А твой брат? — спросил Драко. — К тому времени мы совсем перестали общаться, — ответил Сириус. — Я уже был Блэк… меня изгнали из рода, и он этому способствовал. Это не укрепило наши отношения, должен тебе сказать… Он учился в том же университете, что и Рем с Лили, поддерживал с ней отношения… Он был немного влюблен в нее, вроде бы, но, так же, как и я, ровным счетом ничего не сделал, чтобы завоевать, а мог… Единственный благородный поступок в его жизни! — с неожиданной злостью добавил Сириус. — Не единственный, — тихо возразил Драко. Сириус опустил голову — Драко смотрел прямо ему в глаза. — Я понял, о ком ты говоришь. Но продолжай… * * * На свадьбе Лили и Джеймса я был шафером. Я так напился под конец, что малыш Питер сказал мне, будто я похож на человека, чья возлюбленная выходит замуж за другого. Наверное, именно он пустил слух, что я влюблен в Лили… подозреваю, что этот слух докатился до Джеймса, и когда он узнал, что среди Мародеров есть предатель, он в первую очередь заподозрил меня. Ты, наверное, не знаешь всей истории; суть ее вкратце такова: после рождения Гарри Вольдеморт начал охоту за Поттерами, и тогда Лили и Джеймс решили воспользоваться Хранителем Тайны. Дамблдор предлагал себя — он знал, что среди Мародеров есть шпион. Лили хотела, чтобы это был я… Я согласился, но в последний момент предложил Питера. Это должно было сработать как блеф — надежнее всего, думал я, спрятать вещь не там, где ее не найдут, а там, где не станут искать. Джеймс с легкостью согласился. Лили была против, но он ее убедил… Подозреваю, он просто закатил сцену ревности — Джеймс был страшно ревнив. Самое смешное, что у него не было ни единого повода, в то время, как у Лили — был. Это и есть суть моей истории. Одной прекрасной — действительно прекрасной — ночью Джеймс изменил своей жене со мной. Как-то раз, незадолго до тех жутких событий октября, Лили, которая к тому времени уже работала в Департаменте Магического Сотрудничества, отправили в командировку как переводчика — она блестяще знала с десяток языков, в том числе и славянские. Джеймс впервые остался дома без жены, с Гарри и нянькой. Лили уезжала вечером; днем я пришел к своему брату, с которым не разговаривал уже несколько лет, и попросил у него Всеэссенции. До сих пор не знаю, почему он пустил меня на порог — за одно слово, сказанное мне, его полагалось тоже изгнать из рода. Он вдоволь поиздевался надо мной, но дал мне зелья и даже волосы Лили — она как-то подарила ему прядь на память… Может, мой вид вызвал у него жалость, может, он рассчитывал, что Джеймс что-то поймет и войдет во вкус, и это даст ему шанс с Лили, может, ему просто нравилась вся ситуация… Я бы не удивился… Ночью, в полночь, я пришел в дом Поттеров. Я уже принял Всеэссенцию, и у меня был с собой запас во фляжке. Я сам открыл дверь — у меня были замечательные отмычки. Все уже спали… Я вошел в спальню и разбудил Джеймса. Не могу вспомнить, что я ему наплел. Что-то про встречу, которую отменили и про нерадивых работников, которые не сумели подготовить портключ… Мы не очень-то много разговаривали. Черт знает, как я ухитрялся не забывать той ночью про Всеэссенцию. Я был с Джеймсом. Пусть я не был собой, пусть я даже не был мужчиной — все это не имело значения, потому что я был с Джеймсом. С Джеми… Я никогда не называл его так — для друзей он был Джеймс, Джим, Рогалис… А я всегда мечтал называть его Джеми… Под утро я наложил на него Обливиате, а потом — Усыпляющее заклятие. Что бы там ни было, я ушел от него действительно счастливым. Мне до сих пор не жаль, что я так поступил. Но это был последний раз, когда я видел Джеймса живым. Вполне возможно, что именно в эту ночь Питер давал своему Господину свой главный отчет. * * * Сириус замолчал, и Драко был этому рад — ему бы не хотелось, чтобы анимаг рассказывал, как он нашел своего возлюбленного мертвым. Он слишком хорошо знал, что значить терять любимого, и ему вовсе не хотелось знать, что значит — терять навсегда… — Лучше б он был жив, — после короткой паузы произнес Сириус, не оправдав надежд Драко. — Лучше б он был жив, пусть бы даже я мучился, глядя на его счастье, всю жизнь. Но мне бы не было так пусто… — Гарри несчастлив, — произнес Драко так, словно возражал, хотя никто не утверждал обратного. — А ты хочешь, чтобы он был счастлив? — спросил Сириус и нежно поцеловал Драко в висок. — Или хочешь, чтобы он был с тобой? — Я хочу, чтобы он перестал меня мучить, — сквозь зубы ответил Драко. Сириус вздохнул. — Вряд ли он знает, что мучает тебя. Ты же не говорил ему об этом, верно? — Но он же не совсем дурак! — воскликнул Драко. — Он же знает, как я к нему отношусь! — Он знает, как ты к нему относился, — возразил Сириус. — Драко, милый, нам кажется, что все должны понимать, что мы чувствуем, без слов, но на самом деле это вовсе не так… Ответом ему было сердитое молчание. Сириус не имел понятия, какими словами можно облегчить боль Драко, поэтому он просто обнял слизеринца крепче и в очередной раз удивился, почему этот красивый и невероятно сексапильный юноша не вызывает у него никакого желания, кроме как прижать его к себе и защитить от всех бед и страданий мира. Словно держишь в руках птенца… — А почему ты решил, что я с Ремом? — спросил он наконец, просто желая сменить явно неприятную для Драко тему разговора. — А-а-а… — Драко на мгновение задумался. — Просто вы так хорошо смотритесь… Один — высокий и сильный, другой — тонкий и хрупкий… И оба красивые. Только бы вот приодеть Люпина немного… — Ну, я вообще хорошо смотрюсь… — заметил Сириус. — И еще он на тебя так смотрит, — продолжал Драко. — По-моему, он в тебя влюблен. — Да ты что, это же Луни, — рассмеялся Сириус. — Мой старый товарищ Луни… — Ну да, а ты был старым товарищем Мягколапом, — резко ответил Драко. — Тебе не кажется, что ты так же слеп, как и твой Джеймс? Наверное, слепота, глухота и душевная черствость Поттеров заразна, — он вырвался из рук Сириуса и поднялся на ноги. — А Четырехглазый еще удивляется, почему Снейп тебя терпеть не может… — Подожди, ты серьезно? — Сириус тоже встал. — Да, если ты про слепоту… — Да нет же, я про Рема! Ты думаешь, он влюблен в меня? — Ну да! Эээ… Сириус?! Но Сириус не услышал, и Драко только и оставалось, что с изумлением наблюдать, как анимаг бьется головой об стену в прямом смысле этого слова. — Я понимаю твое отчаяние, — сказал Драко, едва сдерживая смех, когда Сириус прекратил экзекуцию. — Я бы тоже пришел в ужас, если б узнал, что проглядел такого секси оборотня… — Драко! — воскликнул Сириус. — Да причем тут?.. Просто это… это так неправильно, когда люди любят впустую! — Ты так думаешь? — негромко спросил Драко. — Я ведь знаю, что это такое, — ответил Сириус. — И я… я не могу заставлять людей страдать так же, как и я сам… — Вот как? — переспросил Драко, пристально изучая свои ногти. — Я поговорю с ним, — решительно сказал Сириус. Драко вскинул голову. — Только не вздумай сообщать ему, что это я тебе сказал. Я вообще предположил! — Да уж конечно! — фыркнул Сириус. — Боже, я чувствую себя семнадцатилетним идиотом! — Наверное, поэтому мне так легко с тобой общаться, — заметил Драко. — Потому что ты сам — семнадцатилетний идиот? — Конечно, нет! Потому что, в таком случае, я превосхожу тебя в умственном развитии. — Ты знаешь, что ты маленькая блондинистая зазнайка? — Конечно, — ухмыльнулся Драко. — Тогда пошли. Рождественская вечеринка в башне Гриффиндора нас ждет. — Вот напьешься, и я все-таки соблазню тебя, Блэк! — Смотри, как бы я не соблазнил тебя, Малфой! — Меня устроит и этот вариант. Хогвартс, Рождественское утро 1997 года Свет резал глаза, как ножом. Откуда-то донесся топот и громкие голоса, и Драко поморщился. Слава Тебе, Господи, сейчас каникулы! Каникулы… Рождественские каникулы… Рождество… Вечеринка в гриффиндорской башне… Драко застонал, но не от боли, хотя голова разламывалась так, будто это он, а не Сириус пытался вчера пробить ею стену. Он опять напился и вел себя как черт знает кто! В голове — а может, и вне ее, — раздался знакомый смешок. — Да уж, Малфой, ты вчера был в ударе! Жаль, что я не видел тебя таким, пока был жив! Нет, начиналось все очень даже неплохо. Даже если считать то, что Мина все время была рядом с Гарри. Кажется, он уже привык к этому зрелищу и даже к тому, что ему от этого зрелища плохо. Даже хуже, чем сейчас… Он разговаривал с Гарри и Люпином об Аконитовом Зелье и пытался доказать обоим, что у Гарри не получается Производное, потому что он ставит неверную цель. — У него получилось зелье, которое исцеляет тех, кто покусан оборотнем недавно и не помогает вам, профессор, потому что вы уже привыкли к своему волку, а не только он не хочет уходить, но и вы сами не хотите его отпускать. Надо просто создать такое зелье, которое поможет подчинять волка, и оборотень сможет стать анимагом. Да… Наверное, он все-таки уже был пьян к тому времени, иначе не стал бы так распинаться перед Люпином. Тот ему что-то возражал, Драко спорил, потом пришел Сириус и утащил куда-то Люпина… Потом было что-то еще… — Потом ты очень мило беседовал с Шеймусом. Ах, да, Финниган… Он усадил Драко на диванчик в темном уголке и стал расспрашивать о прошлом годе. О Господи!.. И Драко — надо же было так напиться! — рассказал ему всю историю их отношений с Гарри, и даже в подробностях расписывал их ночи в «тайной комнате»… Драко перевернулся на живот и застонал в подушку. Интересно, он успеет покончить с собой прежде, чем снова увидит Финнигана? — Да не переживай ты так! Шеймус и сам был пьян, вы же еще целовались, помнишь? Он не стал бы целоваться с тобой по трезвому делу… Да, они целовались. На том же диванчике… совсем как летом, на дне рождения Гарри. Только в этот раз они, кажется, не только целовались. Вот она, твоя мера, Драко — когда ты начинаешь целоваться с Финниганом, значит, тебе хватит пить. Так… А потом подошел Гарри. Очень сердитый Гарри… Прогнал Финнигана… И они о чем-то говорили… О чем-то важном… Драко нахмурился и сел. Голову моментально пронзила острая вспышка боли, но она же немного прояснила разум. Что же он говорил? «Я как будто под водой нахожусь… Так трудно двигаться… И мысли текут медленно-медленно, как будто люди, бредущие сквозь воду… А когда я тебя вижу, мне словно повязку с глаз снимают… Что это со мной, Драко? Что ты со мной делаешь?» И он придвигается все ближе и ближе, и глаза у него горят, как у кошки, и губы совсем близко, на губах Драко, и он чувствует вкус вина и шоколада, и еще так сладко пахнет чем-то… как будто спелыми бананами…, а за спиной Гарри он видит Вельгельмину, и на стене качается ее тень — огромный силуэт змеи, а изо рта у нее высовывается трепещущий раздвоенный язык… Драко закрыл лицо руками и откинулся на подушки. — Мне это приснилось, — сообщил он своим ладоням. — Это был сон… — он отнял руки от лица и оглядел комнату. Призрак с нахальной рожей парил почти под самым потолком. — Уизли! Спускайся… Что там было еще? — Еще ты танцевал с Джинни, — грустно вздохнул Рон. Драко нахмурился. Точно… Танцевал… О!.. Да не только танцевал! Что-то там он ей плел про волосы цвета огня, про небесно-синие глаза… Она смеялась… Кажется, он пытался ее поцеловать… зачем-то… Потом долго объяснял, что девушки его не привлекают, но они классные создания… потом долго извинялся за то, что пытался ее изнасиловать год назад, твердил, что он был не в себе и даже — Драко прошиб холодный пот — пытался встать на колени, чтобы вымолить прощение. — Мне нельзя пить, — жалобно сказал он. — Мне совершенно нельзя пить… — Это точно, — безжалостно подтвердил Рон. — Ты еще сказал ей, что видишь тень ее покойного брата… Твое счастье, что она была еще пьянее, чем ты… — Это твое счастье, а не мое, — огрызнулся Драко. Так, а что же было еще? Драко снова выпрямился, сидя в кровати. Вот что еще. Сириус. Когда загорелась первая звезда, и все запели рождественский гимн, он отозвал Драко в сторону и тихо сказал: — Твоего отца выпустили под залог. Сейчас он в Имении. Да уж, подумал Драко, рождественский подарок от Министерства Магии в исполнении Сириуса Блэка. Он нагнулся с кровати, игнорируя боль, которая из затылочной области переместилась в виски и теперь стучала с упорством трудолюбивого дятла, и поднял один из подарочных свертков. Сверток был перевязан черной траурной лентой с золотой каймой и подписан корявым почерком Сольвейг. Внутри Драко обнаружил пару симпатичных комнатных тапочек, носки которых были в виде карикатурных драконьих мордочек. Тапочки были белыми. Драко повалился на кровать, задыхаясь в припадке безудержного и очень невеселого смеха. * * * Неизвестно, где, Рождественское утро 1997 года — Счастливого Рождества, Северус. Она смотрела на него, улыбаясь, и он бы, возможно, счел эту улыбку искренней, если бы не знал, что ей грош цена. — Мне так хотелось устроить настоящую рождественскую слизеринскую вечеринку, — она присела на край его скамьи, заботливо подобрав полу длинного черного кожаного плаща. — Пригласить нашего общего друга Люциуса… Она сделала паузу, ожидая реакции, но на лице Снейпа не дрогнула ни единая черточка. «Так, значит, Люциус вышел на свободу, хитрая лиса», — мелькнуло в его голове, пока он холодно и дерзко рассматривал мисс Паркер. Сегодня она распустила волосы, и они блестящей волной рассыпались по плечам. Северус вспомнил, как девчонки в школе гадали, что использует мисс Паркер, чтобы ее волосы так блестели… — Но он предпочел остаться в своем Имении, — она вздернула нос. — Что он собирается там делать в полном одиночестве? Жена во Франции, сын в школе… Кстати, о школе, — улыбка исчезла с лица мисс Паркер, будто маска, — что использует Поттер, чтобы не было видно Знака? Северус рассмеялся, и его тюремщица удивленно вскинула брови. — Что смешного я сказала? — она пыталась говорить холодно и вежливо, но Снейп расслышал раздражение в ее голосе. — Мне понравился переход, — объяснил он. — Ты знаешь, что «кстати» говорится в том случае, когда новая тема разговора имеет отношение к предыдущей? — Ты зельевар или колдолингвист? — на этот раз мисс Паркер даже не пыталась скрыть раздражение. — Что ж, по-хорошему ты не хочешь… — Вот теперь ты в своей стихии, — он выдал фирменную усмешку, от которой даже у самых смелых гриффиндорцев подгибались колени. — Не пытайся подражать Малфою, мисс Паркер. — Заткнись! — рявкнула она, резко поднявшись на ноги. — Ты умеешь лгать под Признавалиумом, — она сощурилась, глядя на Снейпа. — Не буду спрашивать, как ты это делаешь. Мы лучше поступим так… Империо! Голова мгновенно стала легкой и пустой. Нет, впрочем, не совсем пустой. Что-то вертелось в ней… какие-то голоса… Просто мне не нравится это состояние… оно должно нравиться… оно всем нравится, и поэтому заклинание работает…, но это неправильное состояние… надо понять, что оно неправильное… Мне оно нравится, возразил Снейп невидимому голосу. Так хорошо, так легко… не надо думать… не надо решать… — Северус, — прозвучал голос, на этот раз извне. — Отвечай мне. Что за зелье использует Гарри Поттер, чтобы не было видно Смертного Знака? Я приказываю тебе ответить. — Это мазь, которую я придумал, — не отвечать было нельзя. Попросту невозможно. — Что она делает? — Она скрывает метку от посторонних глаз. Снимает боль. — Во время вызова ты тоже не чувствуешь боли? — Я чувствую зуд. — Фините Инкантатем. Снейп открыл глаза. В голове звенело. Мисс Паркер смотрела на него надменно и насмешливо. — Удивительно — глупый мальчишка Гарри Поттер может бороться с Империусом, а ты, Северус Снейп, лучший зельевар Европы, один из выдающихся адептов Черного Лорда — нет, — она рассмеялась. — Наверное, это означает, что у тебя подлая трусливая рабская душонка, как у большинства людей. — Ты тоже умеешь бороться с Империусом? — огрызнулся Снейп. Она скривила губы: — Ну, я никогда и не претендовала на свободолюбие. Это ты решил стать вольной птицей, — она снова присела на скамью рядом со Снейпом. — До сих пор пытаюсь понять, зачем ты понесся к этому старому идиоту? Ничто ведь тебе не угрожало! Лорд был так к тебе благосклонен… Неужели из-за этой грязнокровки? Или… еще из-за кое-кого? — она придвинулась так близко, что ее губы почти коснулись щеки Северуса. Он по-прежнему сидел прямо, сложив руки на коленях и устремив взгляд в противоположную стену. — Ты извращенец, Снейп, ты это знал? — Такой же, как и ты, — холодно отозвался зельевар. Она тихо рассмеялась, и движение воздуха шевельнуло волосы у него на виске. — А что, ты до сих пор помнишь мои уроки, Севви? Подглядываешь за мальчиками, да? Школа — это такие возможности… Можно пробраться в потайную каморку рядом с ванной старост и наблюдать, как мальчики любят друг друга, — она снова рассыпалась в легком безумном смешке. — Помнишь, да? А он был так краси-и-ив, — протянула она. — Эти блестящие черные волосы, это прекрасное сильное тело… Он куда красивее тебя, хоть вы и похожи… может, он просто чаще моется? Он даже там, — она мотнула головой, словно указывая направление, и волна черных волос хлестнула Снейпа по лицу, — был красив… Старших делают лучше… Ты был влюблен в него, верно? Наверное, мечтал о нем по ночам в своей детской комнате… прибегал к нему… просился в кровать, верно? И трогал себя в темноте, под одеялом, прижимаясь к нему, да? Ну, доставь мне удовольствие, скажи, что так оно и было!.. — Что ты мелешь, идиотка?! — заорал Снейп и рывком оттолкнул от себя мисс Паркер. Не удержавшись на узкой скамье, она полетела на пол. — Дура озабоченная! К его удивлению, она расхохоталась, не пытаясь даже подняться на ноги. — В яблочко, да? — она оперлась рукой и пол и села. — Боже, как я люблю, когда ты злишься. А скажи-ка мне, Снейп, — она вдруг легко, даже не отталкиваясь рукой, встала на ноги и самой своей грациозной походкой, словно модель по подиуму, подошла к нему, — ко мне ты имел… хмм, ну, скажем так, сердечную склонность, случайно не потому, что я на него похожа? — Если тебя это порадует, то да, — холодно ответил профессор, восстанавливая самообладание. — Да? — голос мисс Паркер был опасно нежным. — В таком случае, скажи мне, друг мой, девочку ты оставил себе не потому ли, что она была больше похожа на него, чем на тебя или меня? Интересно, хорошо ли ей жилось в родном доме? Вот бы порасспросить… Не обижал ли ее папочка?.. Ммм?.. — она чуть наклонила голову, приподняв бровь. — Как ты… — от ярости побелевшие губы едва шевелились. — Как ты смеешь, дрянь?! — Попридержи язык, Снейп, — сладко улыбнулась мисс Паркер. — Как бы не оторвали тебе его… или не откусили… Профессор зельеварения, известный своей холодностью, язвительностью и умением довести любого до белого каления, при этом нисколько не растеряв собственного железного спокойствия, сейчас был в таком состоянии, что, кажется, смог бы разорвать цепь, приковывающую его к стене. В этот момент в кармане мисс Паркер, которая даже не подозревала, насколько близка к гибели, что-то заверещало. Недовольно наморщив нос, «железная леди» выхватил из кармана… обычный маггловский сотовый телефон. Снейп изумленно сморгнул. — Что? — рявкнула мисс Паркер в трубку. — Да, — голос ее стал чуть мягче. — Конечно, соединяй, — после небольшой паузы она заговорила вновь, и на этот раз Снейп не просто сморгнул, а от изумления захлопал ресницами так, будто в глаз ему попала соринка — до того ее голос звучал нежно, ласково, певуче; Снейп даже не подозревал, что у мисс Паркер может быть такой голос. — Здравствуй, моя девочка. Да. Разумеется, моя хорошая. Я думаю, что сумею. Хорошо, хорошо, не думаю, а точно сумею, — она рассмеялась, ласково и немного виновато. — Не сердись, радость моя. Зависит от состава. Ну, откуда я знаю, я еще не спрашивала… Ну, прости, прости, котенок, ты же знаешь, что Империус… Я надеюсь, что недолго… Да! — она снова рассмеялась, на этот раз весело. — Конечно, это в его интересах, — она кокетливо взглянула на Снейпа. — Скучает, девочка, конечно, скучает. Жаль, что ты не видишь сейчас его лица. Да, конечно, доченька. Беги. До свидания, моя родная. Она отключила телефон и посмотрела на Снейпа. Несколько секунд она наслаждалась выражением шока и ужаса на его лице, прежде чем заговорить: — Что это с твоим лицом, Северус? — Ты… — выдохнул Снейпа. — Ты… Впервые за многие годы профессор потерял дар речи. — Я надеялась, ты будешь рад, — она надула губы, что совершенно не шло ее надменному холодному лицу. — У девочки появилась настоящая семья — разве это не хорошо? — Пошла вон… — прошипел Снейп. — Я бы сказала, что вряд ли ты вправе здесь распоряжаться, — она вскинула голову, отбрасывая волосы за спину. — Но так уж и быть, я уступлю тебе… в твоем горе. Счастливого Рождества, Северус. Еще один ехидный смешок — и мисс Паркер исчезла за дверью. Снейп прислонился спиной к стене. В горле и в груди что-то сдавило, и мучительно заболела голова. Он не мог вспомнить, что означают эти симптомы. * * * Хогвартс, 15 февраля 1998 года, утро Сольвейг не было в ее спальне, не было в Большом Зале, и в туалете Плаксы Миртл ее тоже не было. Впрочем, в туалет Гермиона заглянула машинально — теперь его вряд ли можно было использовать как базу для изготовления запрещенных зелий или место тайных свиданий (неужели она назвала их встречи с Сольвейг свиданиями?) В отсутствие «законной хозяйки» туалет отремонтировали, помыли, и теперь он стал обычным туалетом, ничем не отличающимся от всех прочих «дамских комнат» Хогвартса. Правда, ходили туда пока редко — должно быть, сказывалась привычка. Миртл до сих пор пребывала в больничном крыле. Ей отвели специальный отсек, где бесчувственное привидение висело в воздухе, удерживаемое на месте заклинаниями. Мадам Помфри по нескольку раз в неделю связывалась через кружаную сеть с Центральной Колдотравной лабораторией, пытаясь выпросить рассаду мандрагор, но, поскольку это были растения редкие и опасные, ей упорно отказывали. Мало кого беспокоило впавшее в кому привидение. Зажав под мышкой книгу, которую она собиралась показать Сольвейг, Гермиона спустилась в холл и вышла во двор замка. Февраль изо всех сил притворялся мартом — в воздухе пахло сыростью, плакали сосульки на ветвях деревьев, в разрывах тяжелых свинцово-серых туч мелькало иногда по-весеннему сияющее солнце и яркое синее небо. И все-таки это был февраль, и ветер, налетавший порывами, был пронизывающе холодным, и земля была еще белой, а озеро все так же затянуто серой коркой льда. Гермиона прошла вдоль озера мимо того места, где осенью встретила дракона. После она видела огромное медно-красное создание еще пару раз, и только издали; со временем ей начало казаться, что полет ей приснился. Впрочем, она спросила Чарли о гигантском драконе, и он не покрутил пальцем у виска, а объяснил, что это — вожак. — Мы называем их Древние или Говорящие, — объяснил он. — То есть, они умеют говорить? — спросила Гермиона. — Наверное, да, — пожал плечами Чарли. — Я лично не слышал. Но, возможно, они разговаривают не со всеми. — А почему его не часто видно? — поинтересовалась Гермиона. — Он же такой большой… — Он улетает, — ответил Чарли. — Его трудно прокормить, так что он охотится сам по себе. — Улетает? — удивилась Гермиона. — Подожди, но ведь на замок наложены чары! Дамблдор поставил в этом году защитную стену, и никто не может покинуть замок, только на выходных открывается проход. — Так это же Древний, — объяснил Чарли. — Человеческая магия на них не действует. С ними мы можем только договориться или убить, но заставить… — А вам ничего не будет за это от Министерства? — обеспокоилась Гермиона. — Ведь если магглы увидят дракона… — Наверное, будет, — вздохнул Чарли. — Департамент контроля не одобряет наших отношений с Древними. Они считают, что всех Древних надо уничтожить, потому что их невозможно контролировать. Но мы еще повоюем… — и глаза его недобро сверкнули. Гермиона шла к Запретному лесу — его опушка была еще одним местом, где можно было найти Сольвейг. Кажется, слизеринка вообще ничего не боялась — во всяком случае, тварей из Запретного леса уж точно. — Может, это потому, что я с ними еще не сталкивалась? — предположила она, лениво улыбаясь, когда зашел разговор о страхах. — А с лягушками ты сталкивалась, и потому их боишься? — рассмеялась Гермиона, за что получила по голове думкой. Про лягушек ей, конечно, сказала не Сольвейг — Гермиона узнала об этом от Малфоя. Во время занятий по Арифмантике, на которых они по-прежнему работали в паре, она и Драко закончили работу раньше всех, когда до конца урока осталось еще прилично времени, и завели тихую беседу. Начал разговор, как ни странно, Драко, но пока они говорили, Гермиона перестала удивляться неожиданному дружелюбию Малфоя к «грязнокровке». Похоже, что слизеринцу было совершенно не с кем поговорить — не рассказать о своих бедах и печалях, а просто поболтать. Ей еще не доводилось слышать, чтобы Малфой так много говорил. Глядя на него, слушая его, она вдруг увидела перед собой совершенно незнакомого человека, который не имел ничего общего с надменным гордецом, что оскорблял ее столько лет. Он стал каким-то… смиренным, словно из него выжали все то, что делало его Драко Малфоем. Он стал просящим — просящим внимания, человеческого слова, нормального взгляда, — он походил на больного, которому сообщили, что через две недели он умрет, но который никак не может понять, что означает эта новость. И Гермионе стало жаль — нет, не его, ей стало жаль прежнего Малфоя, стало жаль человека, которого больше нет. Каким бы он ни был, он был живым, полным сока, а не этой тенью, блеклой, как свет лампы солнечным днем. Так вот, Малфой рассказал ей, что на первом их занятии с профессором Люпином на третьем курсе, когда они, как и гриффиндорцы, сражались с боггартом, тот при виде Сольвейг рассыпался по полу лавиной серо-зеленых пупырчатых жаб. И высокомерная Паркер, закрыв лицо руками, завизжала так, будто ее резали. Пришлось профессору Люпину придти к ней на помощь. — А твой боггарт как выглядел? — спросила Гермиона. Она не имела в виду ничего дурного, она всего лишь поддерживала беседу, но Драко вдруг весь побелел, словно ему стало дурно. — А я сбежал, — ответил он. — Сбежал еще до того, как боггарт ко мне подошел. — Сбежал? — удивилась Гермиона. — Почему? Драко помедлил, прежде чем ответить. Но потом все-таки заговорил: — Я сталкивался с боггартом… раньше. У нас жил один в старом платяном шкафу — там хранились старинные мантии наших предков. Мама объяснила мне, что это такое, и даже показала заклинание — на первом курсе, когда я приехал на рождественские каникулы. И я решил с ним сразиться — мне было любопытно. Я думал, он станет стаей крыс… А он превратился в моего отца, — Драко помолчал. — Мне не хотелось, чтобы это увидели мои одноклассники. Наверное, — тут он скривил рот в легкой усмешке, — сейчас бы он выглядел совсем по-другому… Эта беседа произвела на Гермиону очень тягостное впечатление, и она дала себе зарок больше с Малфоем по возможности не разговаривать. Гермиона дошла до опушки Запретного леса и неторопливо побрела вдоль кромки. Она прошла не более десяти шагов, когда поняла, что здесь есть люди — эта способность чувствовать человеческое присутствие появилась в ней совсем недавно, когда она углубилась в свой анимагический проект. Похоже, что скоро она сможет определиться со зверем… Пройдя еще пару шагов, она узнала присутствие — рядом была Сольвейг. И еще кто-то. Они вынырнули из-под завесы деревьев ей навстречу: Сольвейг в своей роскошной черной мантии с подбоем и воротником из меха черно-бурой лисы («Вот объясни мне, Грейнджер, откуда у простого преподавателя такие деньги?! Может, он наркоту там у себя мастерит втихаря?»), а рядом с ней, доставая рослой слизеринке своей рыжей макушкой только до плеча, шла Джинни. Сольвейг что-то говорила, изредка бросая на спутницу короткие взгляды — Гермиона знала, что так Сольвейг пытается удостовериться, что ее слушают. Джинни иногда кивала головой. Потом она что-то тихо спросила, и Сольвейг, не расслышав («Грейнджер, говори громче, я глухая. Не стоило в детстве так громко включать музыку в наушниках…»), наклонилась к ней. «Да что же это…» Гермиона остановилась, глядя на пару. «Нет же, Господи, какая они пара!..» Она вдруг почувствовала себя очень нехорошо — ощущение неприятно напоминало тошноту, и еще в животе стало как-то одновременно тяжело и пусто. «Что происходит?..» Сольвейг подняла голову и посмотрела на Гермиону. Улыбка, как луч солнца из-за плотно задвинутых штор, скользнула по ее лицу, и она произнесла: — Привет, Грейнджер. — Привет, — напряженно ответила Гермиона. — Привет, Гермиона, — сказала в свою очередь Джинни. Она выглядела чрезвычайно довольной, и Гермионе захотелось ударить ее. Интересно, почему это она раньше не замечала, как неприятна улыбка этой рыжей девицы? — Спасибо, Сольвейг, — она кивнула слизеринке и медленно, словно в раздумьях, пошла в ту сторону, откуда пришла Гермиона. — Вы старые друзья? — Гермионе не удалось скрыть раздражение, и в синих глазах снова заплясали эти проклятые светляки-смешинки. — Почему же старые? — она скривила рот. — Что это у тебя, Грейнджер? Очередное домашнее задание? Как, кстати, твой анимагический проект? — Это не домашнее задание, а анимагический проект поживает очень хорошо, — буркнула Гермиона. — Это книга, я хотела тебе показать… — Я уже видела несколько книг, если что, — заметила Сольвейг. — Это не смешно. — Жаль, я пыталась пошутить. — Это книга, которую я подарила Гарри на день рождения. — У тебя нет фантазии, Грейнджер, — Сольвейг вытащила из рук Гермионы книгу. — Подарить парню книгу — что может быть… — Не смей говорить, что у меня нет фантазии! — неожиданно для самой себя вспылила Гермиона. Брови Сольвейг изумленно взлетели. — Какое ты имеешь право?! Что ты обо мне знаешь?! И, словно подхватывая ее гнев, налетевший порыв ветра швырнул россыпь гермиониных волос в лицо слизеринки. Сольвейг вскинула руку, ловя непослушные пряди, завела их Гермионе за ухо — и забыла свою руку на затылке гриффиндорки, запуталась пальцами в растрепанных кудрях, нежно перебирая тонкие, похожие на пружинки волосы. Гермиона приоткрыла рот — изумленно и еще оттого, что незнакомое ощущение давило ей грудь, и надо было выпустить его вместе с выдохом, иначе сердце ее просто разорвалось бы. Поглаживая затылок Гермионы, Сольвейг опустила голову ниже и еще ниже, пока ее странные, темные, ищущие глаза не оказались так близко, что, казалось, взгляд ощущается на коже как прикосновение. Потом тяжелые веки, чуть дрогнув, опустились, скрывая темно-синюю радужку, и губы Сольвейг невесомо коснулись гермиониных. И тут же скользнули к уголку рта, потом вверх по щеке, по скуле, по виску, порхнули по лбу, пролетели по переносице на кончик носа и вновь, словно вслепую, нежно, неуверенно опустились на чужие губы. Разомкнули их. Накрыли полностью. И поцелуй из робкого и целомудренного вдруг стал страстным и почти грубым. Руки Гермионы помимо разума ожили, взлетели вверх и сцепились пальцами на лопатках слизеринки. Вторая рука Сольвейг обвилась вокруг тонкой талии Гермионы. Поцелуй был горячим, со вкусом шоколада, пыли и крови. И тело Сольвейг вдруг оказалось горячим, словно у девушки был жар. От сильного запаха железной дороги и пыльной травы у Гермионы вдруг защипало в глазах и заныло сердце. Но это не было воспоминанием. Это был ЕЕ запах. Это всегда был ее запах, вдруг поняла Гермиона, потому что никогда не было в мире никого, кроме Сольвейг, и все прочее было лишь воспоминанием о ней, воспоминанием о будущем. Это чувство пронзило насквозь ее сердце, и Гермиона вдруг заплакала, прервав поцелуй и уткнувшись лицом в плечо слизеринки. — Ну, вот, — раздался над головой растерянный голос. — Шшш… Гермиона… Ну, хорошо, прости, больше не буду… О Боже, я понимаю, почему мужчины не понимают женщин! Это было сказано с таким неподдельным отчаянием, что Гермиона рассмеялась сквозь слезы. — Прости… — произнесла она, оторвавшись от плеча Сольвейг и шмыгая носом. — Все замечательно. Это я просто… ненормальная… — Так ничего, да? — спросила Сольвейг, потом пожала плечами и добавила: — Я не уверена, что умею целоваться. — Ох… — Гермиона подобрала упавшую книгу, внезапно почувствовав себя неловко. — Зря ты это сказала… Глядя на помрачневшее лицо Сольвейг, она снова рассмеялась. — Сольвейг, ну я же сказала, что все замечательно! Ну что ты… — Тогда чего ревешь? — сердито спросила Сольвейг. — Потому что я поняла одну вещь, — Гермиона произнесла это так тихо, что практически не расслышала сама себя. Но, видимо, Сольвейг была вовсе не глуха, когда ей это требовалось. — Какую? — Что я тебя люблю, — буркнула Гермиона, пытаясь не поднять глаз на девушку. Но не удержалась и все же подняла. Сольвейг смотрела на нее с неописуемым выражением в глазах, а на ее щеках, к величайшему восхищению Гермионы, расцветали два ярко-розовых пятна. До этой минуты Гермиона понятия не имела, что Сольвейг Паркер умеет краснеть. — Да, — хрипло произнесла Сольвейг, прокашлялась и попробовала еще раз: — Да. Это причина для слез. Я должна была догадаться. — Ты невыносима, — произнесла Гермиона и, развернувшись, пошла прочь. Через секунду ее догнали, обхватили сзади, развернули и поцеловали. А потом еще раз. И еще раз. И еще… * * * — Вот, смотри, — Гермиона развернула сложенный вчетверо листок. — Это родовое древо Снейпов. Я попросила Перси — ну, ты помнишь Перси Уизли, он одно время учился в Хогвартсе? Старше нас на четыре курса. Был старостой школы. — А, такой длинный зануда, — пробормотала Сольвейг. — Вроде бы да… — Он сейчас работает в Министерстве, в секретариате Фаджа. Я попросила его сделать мне копию древа Снейпов из Большой книги судеб… Что это ты вытворяешь?! Они расположились в спальне Гермионы, на ее кровати, которую гриффиндорка расширила при помощи заклинания. Гермиона лежала на животе, опираясь на локти и расстелив перед собой листок с родовым древом Снейпов. Сольвейг устроилась рядом, обняв Гермиону за талию. Гневное замечание гриффиндорки было вызвано тем, что Сольвейг, оторвав голову от подушки в виде собственной согнутой в локте руки, ухватила зубами гермионино ухо и нежно тянула за мочку, очевидно, в попытке оторвать. В ответ на окрик она невинно захлопала ресницами и сказала: — Хулиганю. — Я вижу, — неодобрительно заметила Гермиона. — Я зря, что ли, старалась? И не надо делать такое лицо, как будто ты — Гарри, и я заставляю тебя готовиться к экзаменам за три месяца до их начала! — Господи! — с отвращением произнесла Сольвейг. — Ты действительно заставляла Поттера готовиться к экзаменам за три месяца до начала?! Да ты садистка, Грейнджер! — Ну, не за три… — начала было Гермиона, но Сольвейг ее перебила: — Учти, со мной такие штуки не пройдут. — Мы в этом году сдаем Т.Р.И.Т.О.Нов! — завелась Гермиона. — Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, насколько они важны для нашего будущего? — Грейнджер, если ты не заткнешься, у нас с тобой не будет никакого будущего, — с глумливой слизеринской усмешкой заметила Сольвейг. — О Боже, — Гермиона покраснела. — Я не имела в виду… Сольвейг, прекрати! Сольвейг замотала головой, продолжая беззвучно содрогаться от хохота. Отсмеявшись, она мотнула головой. — Давай вернемся к Снейпам, Грейнджер. Красная, как рак, Гермиона уткнулась в листок с семейным древом. — Да, ты была права, — после небольшой паузы сказала она. — Насчет будущего? — Насчет родственников, Паркер! У Снейпа действительно нет никаких родственников. Тебя тут, кстати, тоже нет, — добавила она, с сочувствием поглядывая на Сольвейг. Та пожала плечами. — Это еще ничего не значит. Я же не Снейп. Если я и дочь Северуса, то, скорее всего, незаконнорожденная, а таких Большая Книга Судеб не фиксирует. — Ты так это говоришь… — пробормотала Гермиона. — О Господи, Грейнджер, — закатила Сольвейг глаза. — Ты думаешь, меня волнует, имею ли я право называться Снейп? Сольвейг Паркер звучит гораздо лучше, чем Сольвейг Снейп, по-моему… — Сольвейг Снейп лучше, — машинально пробормотала Гермиона, разглядывая что-то на семейном древе. — Посмотри-ка, Паркер, что бы это значило? Две головы, тесно сдвинувшись, склонились над листком. Переплетающиеся линии родового древа, начинающиеся внизу листа с Октавиана и Августы Снейпов, вели выше, к именам, датам и — века с восемнадцатого — портретам, некоторые уводили за пределы листа — там, очевидно, начинались другие фамилии, — и заканчивалось все это последним представителем рода Снейпов — Северусом Роландом, 1960 г.р., не женат, детей не имеет. Но вот рядом… От родителей Северуса (Августус Снейп, 1930—1974 гг., Миранда Забини-Снейп, 1936—1974 гг.) шли две нити. Одна заканчивалась именем и портретом Северуса. А под другой была большая, словно выжженная дыра. Покрывало на кровати сквозь эту дыру почему-то не просвечивало. — Ага, — сказала Сольвейг. — Значит, брат все-таки был… — Он умер? — спросила Гермиона. — Нет. Это значит, что его изгнали из рода, — Сольвейг опустила голову на руки. — Можешь выбрасывать это, Грейнджер. Даже если мы узнаем, кто этот брат, нам это уже бесполезно. — Почему? — Он изгнан. Это значит, что его не просто выгнали из дома и лишили наследства. Изгнание из рода — это целый колдовской обряд, суть которого — отрезать кровные нити. Ни одно симпатическое зелье, чье действие основано на родстве крови, не может быть использовано, если речь идет об Изгнаннике. Гермиона подперла подбородок рукой и задумчиво посмотрела на Сольвейг. — Не понимаю. Какое заклинание может изменить состав крови? — Они не меняют состав крови, — ответила Сольвейг. — Они просто запирают. Я не знаю точно, как это действует. Ну, представь, что ты поставила охранные заклинания на комнату, и если кто-то попытается ее открыть, его заклинания просто завязнут в твоих, а возможно, обратятся против своего создателя. — И все-таки мы должны найти его, — Гермиона открыла оглавление «Истории древних семей». — Возможно, ты его дочь и на твою кровь вся эта фигня с изгнанием не распространяется. Или ты дочь самого Снейпа. Ты просто обязана быть его родней! — С какой стати? — насмешливо спросила Сольвейг. — Вы похожи, — коротко ответила Гермиона, открывая нужную страницу. — И вообще, это просто интересно. У меня есть одно подозрение… — Наверное, мне следовало проконсультироваться с Поттером, — сокрушенно заметила Сольвейг, наблюдая за тем, как палец Гермионы скользит по строчкам. — Насчет чего? — машинально спросила Гермиона. — Насчет того, какая ты зануда. — Я помогаю тебе, между прочим, — произнесла Гермиона, с удивлением отметив про себя, что «зануда» от Сольвейг звучит совсем не обидно. — Ты такая энтузиастка, — Сольвейг зевнула, — что даже боязно. — Вот, смотри, — Гермиона подвинула к ней книгу. — Здесь выдержки из Кодекса Снейпов. Пункты, за что человека могут изгнать из рода. Сольвейг склонилась над книгой. — Нормально так… — пробормотала она. — «Попытка ранить, предать врагам или еще каким-либо путем причинить телесный вред Снейпу карается изгнанием из рода Снейпов»… что тут у нас еще? «Уничтожение имущества, являющегося семейной реликвией Снейпов на протяжении более чем трех поколений карается изгнанием из рода Снейпов»… о, а вот это мне нравится, Грейнджер: «Вступление в интимные сношения с мужчиной для мужчины и с женщиной для женщины карается изгнанием из рода Снейпов». Что, интересно, сделал северусов брат? Надеюсь, что-нибудь посерьезнее уничтожения реликвии. — Это все пункты? — Гермиона, прищурившись, пробегала глазами по строчкам. — Похоже, что нет… — Похоже, что самые дурацкие… Смотри-ка! «Снейп, уличенный в дружбе либо знакомстве с нелюдем, кроме домовых эльфов, должен быть изгнан…» бла-бла-бла… — Ну-ну, — надменно бросила Гермиона. — Остроумные — домовиков они исключили. Еще бы… — Знаешь, Грейнджер, — Сольвейг закрыла книгу, повернулась к Гермионе, уложив голову на вытянутую руку, и гриффиндорка внутренне сжалась. «Дура, что бы тебе не держать язык за зубами хотя бы при ней?! Дались тебе эти эльфы!..» — Мне кажется, что попробовать стоит. У тебя, конечно, ничего не получится, но ты ведь первая. У первых никогда не получается, но они зажигают сердца тех, кто идет следом. Негры в Америке тоже не хотели свободы, но сейчас вот вполне свободны… Правда, пока мы живем в мире, а посмотри на США — расизм ведь никуда не делся… Она замолчала, выжидающе глядя на Гермиону. Та сморгнула. — Ты о чем? — О домовиках, конечно, — удивилась в свою очередь Сольвейг. — А ты что подумала? — Ты считаешь, что я права? — тихо спросила Гермиона, садясь. — Ну, я всегда так думала, — Сольвейг перевернулась на спину, заложив руки за голову. — Что, однако ж, не означает, что я должна ходить со значком «ПУКНИ». Я вообще против значков… — Но ты ведь мне поможешь? — глаза у Гермионы загорелись. — Нет, конечно, — ответила Сольвейг. — Ненавижу общественную деятельность. Я тебе рекомендую стать культурным деятелем и пропагандировать свои идеи посредством… ну, короче, ты поняла. Что-то мне лень стало разговаривать. Я и так с тобой говорю в три раза больше, чем обычно. — Каким культурным деятелем, что ты несешь? — рассмеялась Гермиона. — Я же ничего не умею! — Ну почему ж, — Сольвейг села и неожиданно оказалась так близко, что кончики их носов соприкоснулись. Дышать почему-то стало трудно, и Гермиона приоткрыла рот. — Ты сочиняешь замечательные стихи. Они просятся в песню. — В песню? — машинально переспросила Гермиона. Ее взгляд приковала чаинка, оставшаяся на нижней губе Сольвейг. Страшно, до крика захотелось прикоснуться губами и снять это маленькое, черное, раздражающее пятнышко. Мгновением спустя до Гермионы дошел смысл слов слизеринки. — Стихи? Ты читала мои стихи?! — Ааа… — Сольвейг, улыбаясь, прикусила губу, и чаинка сгинула. — Ну, понимаешь ли, я заметила, что ты что-то пишешь и прячешь. Знакомые симптомы… И я наложила заклятие на весь твой запас пергамента. — Какое заклятие? — изумленно спросила Гермиона. — Ну, я уже использовала такое раньше, — ответила Сольвейг. На лице ее было написано смущение, но что-то — возможно, веселые искорки в синих глазах, — подсказывали, что смущение это искренне в лучшем случае наполовину. — Когда читала дневник Драко. Но с дневником было проще — я завела себе такую же книжечку, как у него, и связала их симпатическим заклинанием… — Подожди, когда это было? — перебила Гермиона. — В начале пятого курса, — ответила Сольвейг. — Ты умела творить Симпатические чары в начале пятого курса?! — Ну да. Я вообще много чего могу, если мне очень надо. Правда, у этого заклятия был минус — если бы я что-то написала в своей копии драковского дневника, это появилось бы и в его настоящем дневнике. Это случайно вышло. Но с тобой было сложнее — ты же не пишешь в особой книжечке, так что пришлось зачаровать весь твой пергамент… Есть свои плюсы — у меня теперь есть полный курс лекций по Истории магии. Объясни, как ты ухитряешься слушать, да еще и записывать всю эту фигню? — Не уходи от темы, — Гермиона нахмурилась, чтобы сдержать улыбку. — Свой пергамент ты тоже зачаровала? — Только один лист, самоочищающийся. То, что мне было нужно, я дублировала, а остальное уничтожалось само. — Сольвейг, — Гермиона уткнулась лицом в ладони, не в силах смотреть без смеха на это довольное ухмыляющееся лицо. — Но это же… так нельзя! — Ну, я же слизеринка, — заметила Сольвейг. — Нам же неведомы понятия добра, чести, благородства, скромности, невинности… Приподняв бровь, она посмотрела на Гермиону. Той вдруг стало неловко. — А… — она отвела глаза и сказала совсем не то, что собиралась: — А Драко знает? Про дневник? — Полагаю, что он догадался, — Сольвейг вновь вытянулась на кровати. — Хотя мы с ним и не разговаривали на эту тему. На прошлое Рождество Поттер получил в подарок дневник Драко. Это я прислала. — Боже, Сольвейг, — Гермиона улеглась рядом. — Ты хоть понимаешь, что ты вообще натворила? Зачем ты влезла в чужую жизнь? Вместо ответа Сольвейг перекатилась на кровати и устроилась спиной к Гермионе. — Не вздумай читать мне нотаций, Грейнджер. Если хочешь знать, мне совершенно не жаль. Я знаю, что я сделала, а больше этого не знает никто, потому что никто не взял на себя труд разобраться. Вам кажется, что если Драко Малфой и Гарри Поттер, враги из врагов, вдруг влюбились друг в друга, это может быть только действием чар. А на самом деле все вовсе не так, и чары тут ни при чем. — Ни при чем?! — вскричала Гермиона. — Сольвейг, я знаю, что такое словоключ! И как он действует, я тоже знаю! Что-то злобно прошипев сквозь зубы, Сольвейг поднялась с кровати. — В таком случае, Грейнджер, ты должна знать, что действие любого заклинания со временем проходит. Поэтому советую тебе не беспокоиться в том случае, если тебе покажется, что я и на тебя наложила какое-нибудь привораживающее заклинание. — Подожди… — Гермиона, едва не упав, скатилась с кровати, но не успела она подняться на ноги, как за слизеринкой захлопнулась дверь. — Сольвейг! *** Хогвартс, 28 февраля 1998 года Сольвейг дулась еще недели две, никак не меньше. Гермиона по десять раз на дню собиралась пойти к ней мириться, понимая, что Сольвейг никогда не сделает первый шаг к примирению, но что-то останавливало. Гермионе не хотелось думать, что это боязнь собственных, новых и таких странных чувств, и она предпочитала думать, что у нее нет времени, и она не может отловить Сольвейг — не подходить же к ней в Большом зале, у всех на виду. А в конце февраля случилась весна, и, вдыхая мокрый, сладкий, почти теплый воздух, Гермиона чувствовала непонятную и острую тоску, желание бежать — просто бежать, или стоять на чернеющей лесной прогалине, подставив лицо светло-желтому, по-весеннему радостному и застенчивому солнцу, любоваться на белые облачка, что несутся вприпрыжку по небу, и еще быть в чьих-то объятиях, прижав руки к чужой груди, спрятав лицо в чужой шее, чувствуя прикосновения к своим волосам. Сердце словно подменили — незнакомое существо в груди билось быстро, так что Гермиона задыхалась, исчезало, оставляя на своем месте трепещущую пустоту, всякий раз, стоило ей увидеть каштановые блики на стриженных черных волосах, пыталось плакать, петь и сочинять стихи… Гермиона думала, что Сольвейг не пойдет на квиддич — это была бы отличная возможность поговорить. Но, выйдя после завтрака из Большого зала сразу за слизеринцами, чтобы не потерять из виду Сольвейг, Гермиона увидела, что та вместе со всеми — впрочем, относительно вместе, поскольку все старшекурсники, болтая и перекрикивая друг друга, толпились вокруг семерых игроков, а Сольвейг шла чуть в стороне и сзади, не отставая, не обгоняя и не вливаясь в группу, не вступая в разговоры, засунув руки в карманы и опустив в задумчивости голову — идет к выходу из замка. Гермиона замерла в дверях, раздумывая, как же ей поступить, и чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда над ухом спросили: — Ты идешь на игру? Обернувшись, Гермиона увидела Гарри. По правде сказать, в последнее время они почти перестали общаться, так что Гермионе показалось, что она не видела своего друга несколько недель. Он странным образом изменился: похудел и даже как будто стал выше ростом. Вид у него был очень серьезный, волосы причесаны, взгляд задумчив. И еще он был очень красивым, таким, каким Гермиона никогда его не считала. Внезапно Гарри, чуть наклонив голову, улыбнулся, и у Гермионы потеплело на душе, потому что с этой улыбкой на губах он оказался прежним Гарри — слегка застенчивым, нервным парнем, похожим на мокрого воробья. — Ты классно выглядишь, — сказал он. — Да? — Гермиона автоматически провела рукой по волосам. — В каком смысле? — В прямом. Ты очень хорошо выглядишь. Влюбилась? — Не смешно, Гарри, — нахмурилась Гермиона. — А я и не смеюсь, — снова улыбнулся Гарри. — Ты так… в общем, у тебя волосы в порядке и одета ты по-другому… Так ты идешь на игру? — А ты? — Да, я собираюсь, — ответил Гарри. — И за кого будешь болеть? — За слизеринцев, — усмехнулся Гарри. — Ты удивлена? — Нет. — Ты так мне и не ответила. — Ох… Да, иду, — она вытянула шею, выглядывая Сольвейг, но слизеринцы уже вышли из холла. Повернувшись к Гарри, она увидела, что он смотрит туда же. Потом он вздохнул и неожиданно спросил: — Как ты думаешь, любить двоих людей сразу — это очень безнравственно? От неожиданности Гермиона поперхнулась. — Гарри… это… — Ох, прости, — Гарри вытянул руку, словно пытаясь закрыть Гермионе рот. — Я брежу. Извини. Ну что, идем? * * * Неподалеку от площадки для квиддича толпились слизеринцы; Гермиона разглядела неправдоподобно светлую голову Малфоя и удивилась, что такого могло случиться, что игроки застряли на подходах к полю, рискуя опоздать на собственную игру. Вокруг слизеринцев уже начинал потихоньку собираться прочий хогвартский люд. Приблизившись, Гермиона услышала голос Сольвейг: — Малфой, если я ее отпущу, она меня ударит. А у меня низкий болевой порог. — Мы переживем твои слезы, Паркер, — раздался в ответ протяжный и слегка раздраженный голос Малфоя. — Ради Бога, сколько ты еще собираешься ее так держать? — Пока она не уймется, — ответила Сольвейг. — Пропустите меня! — рявкнула Гермиона, расталкивая любопытствующих. Пробившись к внутреннему кругу, образованному слизеринцами, она увидела замечательную картину. Пенси Паркинсон, вопя и матерясь, размахивала руками, пытаясь добраться до Сольвейг. Та была удивительно спокойна; одной рукой она зажимала оба запястья Пенси, а другую утвердила на лбу разъяренной девицы, удерживая, таким образом, ее на приличном от себя расстоянии. Пенси несколько раз пыталась пнуть Сольвейг, но та делала пару шагов назад, и Пенси никак не удавалось достать ее. Блэйз Забини крутилась рядом, явно в панике. Драко стоял напротив Сольвейг с раздраженным и злым лицом, пытаясь утихомирить девиц. — Грейнджер! — облегченно воскликнул он, завидев Гермиону. — Сделай с ней что-нибудь! — Не могу, мы в ссоре, — ответила Гермиона, с удовольствием наблюдая за очередной неудачной попыткой Пенси дотянуться до Сольвейг. На губах темноволосой слизеринки мелькнула короткая улыбка. — Мы опоздаем на игру, — обреченно произнес Драко. — Команда, опоздавшая на игру, автоматически проигрывает, — заметил Гарри. — Ох, заткнись, Поттер! — раздраженно бросил Драко. — Я переживаю, — возразил Гарри. — Я же собирался болеть за Слизерин. Сольвейг, может, ты все-таки отпустишь ее? — Она меня ударит, — ответила Сольвейг. — Пусть она уймется… — А ты за кого собиралась болеть, Грейнджер? — спросил Драко. — За Слизерин, — ответила Гермиона, улыбаясь. — Наверное… — Что тут смешного?! — истерично завопила Блэйз. — Уйми их, Грейнджер! Они, черт побери, из-за тебя дерутся! — Что? — Гермиона повернулась к Драко, тот, улыбнувшись, пожал плечами. — Пенси заговорила о ваших с Сольвейг отношениях. Кажется, были использованы слова «извращение» и «уродливая гриффиндорская всезнайка». Не знаю уж, что рассердило Сольвейг, притеснение гомосексуалов или проявление межфакультетской розни, но она ответила Пенси фразой, в которой я разобрал слова «подстилка» и «кто на тебя позарится». Кажется, это расстроило нашу Пенси… — Драко! — заныла Блэйз. — Ну сделай что-нибудь! — Бо-о-оже мой! — протянул откуда-то из-за левого плеча Гермионы голос с абсолютно малфоевскими интонациями, словно законный обладатель этих интонаций стоял сейчас позади нее, а не посреди импровизированной дуэльной площадки. — Это что, новый аттракцион? Девичьи бои без правил? Отчаялись завоевать сердце Дракона обычными путями и теперь выставляете его как приз победительнице? Она еще договаривала фразу, когда Сольвейг сделала нечто совершенно дикое и непостижимое уму. Отшвырнув от себя Пенси так, что та налетела на Блэйз, и они упали вместе, Сольвейг двумя прыжками преодолела разделяющее ее и Вельгельмину пространство, быстро, но мягко отодвинув с пути Гермиону, и набросилась на драконозаводчицу. Та не устояла ногах, и вцепившаяся ей в горло Сольвейг — тоже. Они покатились по земле, рыча сквозь оскаленные зубы. Мгновение спустя Гарри уже стоял над раздирающими друг друга в клочья девицами с палочкой наизготовку; возможно, он бы и метнул каким-нибудь заклинанием в Сольвейг, но напротив него уже стояла Гермиона, наставив на Гарри палочку. — Вы что, с ума сошли?! — воскликнул Драко прежде, чем с губ Гарри или Гермионы успела сорваться хотя бы одна угроза или заклинание. — Пусть он уберет палочку! — произнесла Гермиона, не сводя глаз с Гарри. — Пусть твоя сумасшедшая подруга отпустит Мину! — огрызнулся Гарри. В этот момент Мина, ловко подмяв под себя Сольвейг, одной рукой вцепилась ей в запястье, а другой — в горло, почти полностью погрузив острые ногти в смуглую кожу. Сольвейг попыталась разжать ее пальцы, но безуспешно. Тогда она вскинула свободную руку и резким коротким движением ударила Мину по носу — ребром раскрытой ладони снизу вверх. Драконозаводчица охнула, слегка запрокинув голову, и пальцы на горле слизеринки разжались. Воспользовавшись этим, Сольвейг извернулась и вцепилась зубами в ту руку, что сжимала ее запястье. Мина взвизгнула и ударила Сольвейг по лицу; та же вцепилась пятерней в светлые волосы, а освободившейся из захвата рукой в свою очередь ударила Мину по щеке, оставляя на коже четыре царапины, которые моментально налились кровью. — Мина! — Гарри вновь вскинул палочку, не обращая внимания на то, что губы Гермионы уже шепчут заклинание, но тут его руку перехватил Драко. — Ты можешь попасть в Вельгу, — коротко произнес он. — А ты — в Сольвейг, — добавил он, обращаясь к Гермионе. — Так что опустите палочки, ненормальные! — Что здесь происходит?! Это, конечно же, была профессор МакГонагалл, примчавшаяся узнать, отчего задерживается игра. Мгновенно оценив обстановку, она произнесла заклинание, и дерущихся девчонок отшвырнуло друг от друга как взрывом. — Мисс Паркер! — взревела декан Гриффиндора. — Мисс Малфой! С коротким нечеловеческим рыком Сольвейг поднялась на ноги. Судя по ее виду, она была готова наброситься на Мину еще раз, не смущаясь присутствием МакГонагалл и других учителей, но, разгадав ее намерение, на Сольвейг одновременно повисли Драко и Гермиона. Мина, поднимаясь на ноги и отряхиваясь, бешено отбивалась от попыток Гарри помочь ей, но никаких иных признаков агрессии не проявляла. — Мисс Паркер, — жестко произнесла профессор МакГонагалл. — Я требую, чтобы вы немедленно вернулись в замок, прошли в учительскую и ждали меня там. Я определю вам наказание. Я буду настаивать, чтобы вас отстранили от должности старосты. И пятьдесят баллов со Слизерина за ваше отвратительное поведение! Мистер Малфой, живо на площадку. Еще две минуты промедления — и выигрыш автоматически засчитывается команде Рейвенкло! Еще десять баллов со Слизерина за то, что вы, мистер Малфой, будучи старостой, никак это не прекратили. Драко, насупившись, кивнул и, подав знак своей команде, быстро направился к квиддичному полю. — Мисс Грейнджер, — продолжала экзекуцию МакГонагалл, — десять баллов с Гриффиндора — за то же самое. И проводите мисс Паркер в учительскую. Гермиона дернула Сольвейг за локоть, и та, бросив еще один ненавидящий взгляд на Мину, дала увести себя прочь. — Мисс Малфой, — тяжело произнесла МакГонагалл, — я, к сожалению, не имею над вами власти, но я требую, чтобы вы немедленно удалились туда, где вам и должно находиться, и я буду говорить о вашем поведении с мистером Уизли. — Она не виновата! — воскликнул Гарри. — Паркер набросилась на нее! — Еще десять баллов с Гриффиндора! — если бы Снейп был здесь, он бы, вне всяких сомнений, наградил аплодисментами эту реплику МакГонагалл — с таким высококлассным змеиным шипением в голосе была она произнесена. — За вашу невероятную дерзость, мистер Поттер. И, если вы не хотите, чтобы я вычла еще по десятку баллов за каждое сказанное вами слово, рекомендую вам отправиться на трибуны и следить за игрой. Ни Гарри, ни Мина не посмели возражать. Украдкой пожав девушке руку, Гарри отправился следом за слизеринцами к полю. Мина, бросив на МакГонагалл тяжелый взгляд из-под выцветших ресниц, ушла в противоположную сторону — к драконарию. — Ты совсем с ума сошла? — заговорила наконец Гермиона, когда они отошли от сердитой профессорши на приличное расстояние. — Да нет, — ответила Сольвейг, и, глянув на нее, Гермиона с изумлением увидела, что слизеринка улыбается. — Но весело же было… — Ага, особенно эпизод со снятием пятидесяти баллов, — язвительно заметила Гермиона. В ответ на это Сольвейг весьма развязано ей подмигнула. — Ты придаешь слишком большое значение внешнему, Грейнджер. Кому нужны, если задуматься, эти баллы? Мне лично всегда было начхать, выиграем мы в межфакультетском соревновании или нет. Нельзя же из этого делать смысл жизни! — Но тебя теперь накажут, — заметила Гермиона. Сольвейг пожала плечами. — Покуда Дамблдор не внял мольбам Филча и не начал назначать нам телесных наказаний, я как-то этих взысканий не боюсь. Другое дело, что боль я плохо переношу — это да… Эта фраза напомнила Гермионе некий весьма интересующий ее предмет. — Из-за чего ты подралась с Пенси? — Ты же слышала, — пожала плечами Сольвейг. — Из-за тебя. Гермиона слегка порозовела. — Из-за меня? — Из-за тебя, из-за тебя, — усмехнулась Сольвейг. — Грязный ротик мисс Паркинсон произнес много чего, но особенно мне не понравился термин «шлюха Поттера» — уж не знаю, почему-то именно он меня зацепил… Надо заметить, сказано было даже с оттенком зависти… — Сольвейг… — начала Гермиона. — Не надо меня благодарить, — с восхитительной самоуверенностью обронила слизеринка. — Я и не думала, — отрезала Гермиона. — На Вельгельмину ты зачем налетела? — Она мне не нравится, — на губах Сольвейг мелькнула жестокая улыбка. — Нельзя бить людей только потому, что они тебе не нравятся, — твердо произнесла Гермиона. — Слово «бить» тут не подходит, — возразила Сольвейг. — Это была двусторонняя драка. — Но ты начала первой! — Но она же мне не нравится! — Сольвейг… — Гермиона закрыла лицо руками. — Ты невозможна… Интересно, почему я не могу на тебя сердиться? — Вот уж не знаю, — с иронией в голосе отозвалась Сольвейг. — Как раз пыталась понять, виной ли тому моя неземная красота или мой великолепный ум… — Сольвейг… — преградив слизеринке дорогу, Гермиона потянулась к ней, обнимая Сольвейг за шею; руки той моментально обвились вокруг талии Гермионы, и она счастливо вздохнула. — Так мы больше не в ссоре? — судя по голосу, Сольвейг улыбалась. — Наверное, нет, — отозвалась Гермиона. — Сольвейг… — Что? — Как ты думаешь, я и правда хорошо выгляжу?..