Драко Малфой и Солнечный путь

* * * Хогвартс, 20 декабря 1997 года, утро Солнце светило слишком ярко, и это, пожалуй, был единственный момент, который мешал игре. Все же остальное словно специально было заказано для квиддича, и вопли болельщиков далеко разносились в неподвижном морозном воздухе. Немногие ученики Хогвартса оставались в замке в дни квиддичных матчей. Большинство из этих оставшихся были наказанными за какую-нибудь провинность и остро переживали свою непричастность ко всеобщему счастью. Сольвейг Паркер к их числу не относилась — она осталась в замке потому, что у нее были дела поважнее и поинтереснее, чем просмотр игры плохих команд. И одно из этих дел как раз просунуло свою лохматую голову в дверной проем туалета Плаксы Миртл. — Паркер, ты здесь? — Прошу вас, — буркнула слизеринка. Гермиона вошла и остановилась рядом с Сольвейг. — Тебе не надоело здесь тусоваться? — Ты нашла картинку? — спросила в ответ Сольвейг. Гермиона покачала головой. — Я перерыла все его вещи. Знаешь, как это неприятно? — Он годами не отдает носки в стирку? — Разумеется, Сольвейг, не поэтому! — раздраженно ответила Гермиона. — Он мой друг, в конце концов! — Мы же не совершаем преступления, — пожала плечами Сольвейг. — Просто я хочу копию с этого рисунка… — Сольвейг, это… — Давай не будем о морали и нравственности, оʼкей? Я же все-таки слизеринка. Так ты нашла ее? — Говорю тебе, нет! То ли Гарри ее так хорошо спрятал, то ли… — Гермиона замолчала, прикусив губу. — Выбросил, — закончила Сольвейг. — Интересно, зачем ему ее прятать? — От Мины? — предположила Гермиона. — И выбрасывать тоже от нее, — заметила Сольвейг. — Неприятный тип твой Гарри… — Вовсе нет, — огрызнулась Гермиона. Нависло молчание. Наконец его разбила Сольвейг: — Так ты предлагаешь изменить место встречи? Гермиона кивнула. — Ага. А зачем? — У меня есть мысль, — ответила Гермиона. — Но я не хочу думать об этом в дурацком туалете. К тому же, гитара тут отсыревает. — И куда же мы передислоцируемся? — спросила Сольвейг. — Ко мне в комнату, например, — пожала плечами Гермиона. — Я же староста, я живу одна. — Ага, — с ехидцей в голосе отозвалась Сольвейг. — А нам принципиально важно быть наедине? Гермиона мысленно прокляла свою белую кожу. Несколько секунд Сольвейг рассматривала подругу с нежной насмешкой в глазах. Потом произнесла: — Ну, и что у тебя за мысль? Гермиона подняла голову. — Я хочу попробовать отыскать родственников Снейпа. Тогда мы сможем воспользоваться Поисковым зельем, чтобы найти его, — Сольвейг ничего не ответила, и Гермиона пустилась в объяснение: — Понимаешь, Поисковое зелье можно использовать, только если в жилах потерянного и ищущего течет общая кровь, или общий состав, как в прошлом году, когда Гарри… — Я знаю, — перебила Сольвейг. — Грейнджер, если бы это было возможно, неужели, ты думаешь, это никому бы не пришло в голову? Дамблдору, например? У Северуса нет родственников, я-то знаю, — она привалилась к стене. — Из родственников у нас только одна семья, не кровные… Тетя Северуса, сестра его матери, сбежала из дома и вышла замуж за человека, у которого уже были дети от другой женщины. Мать ее прокляла, и вскоре она умерла от болезни, не оставив потомков. Других теток у Северуса не было, а все предыдущие поколения семьи его матери и отца ограничивались одним ребенком. Наследником. Довольно неосторожно с их стороны, тебе не кажется? — А дядя Снейпа? — спросила Гермиона. — У него тоже не было детей, — Сольвейг запустила руку в волосы. — Впрочем, Северус как-то упоминал, что у него был брат. Но он говорил — был, так что не думаю, что он до сих пор жив. — А вдруг жив? — О нем бы вспомнили, Грейнджер! — почти яростно выкрикнула Сольвейг. — Ты думаешь, что всем настолько наплевать на моего отца?! — Нет, я так не думаю, — Гермиона вздохнула. — Послушай… Есть еще один вариант. Ведь возможно, что ты его дочь… Сольвейг пожала плечами. — Думаешь, это такая страшная тайна, что ее нужно скрывать? — Всякое бывает… Просто ты на него похожа. Возможно, что ты дочь его брата… Как бы там ни было, если мы сможем убедиться, что ты — кровная родственница Снейпу, мы сможем использовать зелье. — Как мы в этом убедимся, Грейнджер? — устало спросила Сольвейг. — Пробраться в Министерство и посмотреть Большую Книгу Судеб? Как будто ты не знаешь, что это невозможно… — Вот что, Паркер, — Гермиона взяла слизеринку за плечи и встряхнула с неожиданной силой, — нельзя быть такой инертной! Ничего само собой не образуется! Если мы будем тут сидеть и ныть, что ничего нельзя сделать, мы ничем ему не поможем! Нужно использовать малейший шанс! В конце концов, он ведь твой почти отец! — Да что ты, в самом деле… — Сольвейг раздраженно вырвалась из рук Гермионы. — Тебе-то какое дело? Как будто я не знаю, как ты со своими гриффиндорскими друзьями к нему относилась! — Я к нему нормально относилась, — возразила Гермиона. — Он прекрасный учитель, — Сольвейг хмыкнула. — Да, для меня это критерий! Но я хочу помочь ему не ради него, а ради тебя! Последние слова отдались эхом от отсыревших стен. Сольвейг несколько секунд молчала, глядя в пол. Потом, не поднимая головы, она заговорила, и хотя Гермиона не видела ее лица, она поняла, что слизеринка улыбается. — Я бы поцеловала тебя, но, по-моему, целоваться в туалете — это ужасно. * * * Неизвестно, где, неизвестно, когда Он открыл глаза и несколько минут просто лежал неподвижно, наслаждаясь ощущением полного покоя. Из памяти снова вырвали кусок — наверное, он был под Империусом — Северус никогда не мог сопротивляться этому проклятию, к тому же оно награждало его потерей памяти, и Северус никак не мог решить, хорошо это или плохо. Не особенно распространенный симптом — большинству людей свойственно помнить, что они делали под Империусом. Наверное, подумал Снейп, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой скамье — мешала рука, прикованная к стене на короткую цепь, — варил какое-нибудь зелье. В прошлый раз, придя в себя с черной дырой в памяти, Снейп был подвергнут допросу с Признавалиумом, который, как любезно сообщил ему Вольдеморт, он же сам и варил. Лорда очень интересовало, как Драко выжил после удара ножом. Северус, который пил Признавалиум с тех пор, как научился его варить, мог сопротивляться действию зелья безо всякого труда, но, чтобы не вызывать ненужных подозрений, он всегда говорил правду в тех случаях, когда ее можно было сказать. Он рассказал Вольдеморту о Поисковом зелье. — Вот как? — удивился Лорд. — Ты сам придумал этот способ? Интересно, почему я об этом узнаю только что? Когда ты испытал его? — Когда умер мой дядя, — ложь далась без труда. — Но этот способ воскрешать мертвых не дает гарантии. Нужно найти слова, которые бы заставили душу вернуться в тело? — Это так сложно? — спросил Вольдеморт. — Все хотят жить… — Нет, — возразил Снейп. — На самом деле, глубоко в душе, никто не хочет жить. Потому-то их так трудно вернуть. — Так, может, дело в том, что они просто не знают, что умерли? — спросил Лорд. — Интересно, а если другая душа уцепится за ту, что пытаются выманить из царства мертвых, у нее получится? Снейп удивленно сморгнул. — Не знаю… Пока это удалось только Поттеру и Малфою. — Просто Поттер сумел убедить Малфоя, что тот умер, и тому захотелось жить, — Лорд улыбнулся. — Все хотят жить, Снейп, даже ты… Так хотят жить, что глотки будут рвать друг другу за лишнее мгновение жизни… Ты еще поймешь, до чего ты сам этого хочешь… Снейп завертелся на своем неудобном ложе. Хорошо, что он не сказал Вольдеморту правды о своем первом опыте с Поисковым зельем, хотя этот случай и доказывал, что люди как раз таки не хотят жить. Даже если им и есть ради чего… Забавно, что та женщина — вторая его женщина, как он любил ее называть, — умерла за своего сына, но жить ради него была не согласна. В семьях есть что-то несправедливое, думал Снейп. Зачем эти люди заводят детей, если, в сущности, им не нужен никто, кроме друг друга? Инстинкт продолжения рода? Обычаи? Неосторожность с противозачаточными средствами? Лили Эванс была лучшей выпускницей Хогвартса в 1976 году. Грейнджер временами напоминала Снейпу ее, но Грейнджер при всем ее блестящем уме не хватало мудрости, тактичности, женственности и, конечно, красоты Лили. Снейп влюбился в нее сразу же, как только обрел способность влюбляться, и иногда ему казалось, что он любит ее до сих пор. Он, естественно, не сделал ничего, чтобы добиться ее. Она была с Поттером, которому Северус был не соперник. Вряд ли нашлись способы, не считая волшебных, которые помогли бы ему увести Лили у Поттера. А волшебные способы он использовать не мог. Это было… недостойно. Если бы тогда, на той стороне, ему удалось убедить ее вернуться, возможно, жизнь пошла бы совсем иначе. Возможно, это была бы его и ее жизнь. Одна на двоих. Но Лили, точнее, ее тень под тусклым небом преддверия страны мертвых, упрямо смотрела мимо, туда, куда уходил Джеймс, и губы монотонно твердили одно: «Я останусь с Джеймсом», пока песочные часы, висящие на груди у девушки совсем как ее неизменный Хроноворот, бесстрастно отмеряли время Северуса. И он был вынужден вернуться один. Но странно — боль от потери Лили не была долгой. Она вскоре ушла, затерялась в повседневных хлопотах, тень ее сгинула, пока он разрывался между тайным слушанием его дела в Министерстве Магии, преподаванием в Хогвартсе и заботой о Сольвейг. В этих хлопотах он забыл также и о той, кому был обязан появлением на свет Сольвейг, и ничем даже не попытался облегчить ее участь. С другой стороны, имела ли право мисс Паркер, предавшая его и желавшая его смерти, рассчитывать на его помощь? Снейп раздраженно дернул цепь. Господи, можно подумать, что без этого поводка он бы куда-то делся! Его посадили на цепь недавно, после неудачной попытки побега. До этого он размещался в комнате — плохо обставленной, пыльной и запертой на все замки, но все же комнате. Вечером туда заходила мисс Паркер — говорила о пустяках, вспоминала школу — так, словно они общались в дружеской обстановке на вечеринке выпускников. Временами она начинала расспрашивать о Сольвейг. Тема Сольвейг всплыла неожиданно — после сеанса с Признавалиумом мисс Паркер зашла к нему и затеяла светскую беседу. Она принесла еду, вино и сигареты; выпив, полезла целоваться. Северус отвечал, но весьма неохотно. Оторвавшись от его губ, Паркер сказала: — Раньше ты был несколько поживее. Что, старость не радость, Снейп? — Я никогда не был мазохистом, Паркер, потому садисты меня не возбуждают, — ответил Снейп. — Но раньше я тебя, помнится, возбуждала. — Это было почти двадцать лет назад, тогда меня возбуждало все, и даже ты. — Ты меня никогда не любил, — не вопрос, а утверждение. — Верно. Да ты и не заблуждалась на этот счет. — И ты использовал связь со мной, чтобы утвердиться в глазах Господина и иметь возможность эффективно шпионить для твоего сумасшедшего старика. — Тоже верно, — кивнул Снейп. — Ты выдала меня, когда поняла это? — Нет, — она улыбнулась. — Это я понимала с самого начала, — она приблизилась к нему вплотную. — Я всегда знала, что ты шпион, Северус. Но я не выдавала тебя. Долго. Знаешь, почему? — она не дождалась ответа и ответила сама: — Потому что я любила тебя… Но когда я поняла, что ты без ума от этой вульгарной грязнокровки… — она зашипела сквозь зубы, и Снейпу показалось, что сквозь маску холодной леди и сосредоточенной убийцы проглянула злая и очень несчастная девчонка, какой она была всегда. — Вот тогда я и выдала тебя, Северус. Если бы не эта дурацкая история с малышом Поттером… — она замолчала и вдруг безо всякого перехода спросила: — Девочка, которая живет с тобой — моя дочь? Он непроизвольно вздрогнул. — Откуда ты знаешь?.. — За тобой шпионили, Снейп, — лениво объяснила она. — Это же понятно. Не очень-то разумно с твоей стороны — оставить девочку себе, с учетом того, что твоя жизнь никогда не была особенно спокойной. Ты не подумал, насколько ты будешь уязвим с ней? Северус не ответил. Пожалуй, ответ занял бы слишком много времени… и еще ему не хотелось раскрывать перед мисс Паркер эти стороны своей натуры. Не мог же он рассказать ей, что он почувствовал, когда увидел девочку. Свою дочь. Он не мог быть до конца уверен, что Сольвейг — его дочь; шайка Упивающихся Смертью отличалась очень свободными, мягко говоря, нравами, и вряд ли он был единственным у мисс Паркер. Но когда он увидел ее, когда взял ее на руки… Паркер не хотела ни видеть, ни слышать ребенка; она вообще не хотела ребенка, но ей пришлось рожать, потому что она обнаружила беременность слишком поздно. По ее настоянию Снейп отдал девочку в детский дом, но постоянно навещал, а когда Темный Лорд сгинул, и опасная жизнь шпиона осталась в прошлом, он забрал девочку к себе, в Дом Снейпов. Возможно, если бы не Сольвейг, он бы просто вскорости спился. Со временем он убедился, что Сольвейг может быть только его дочерью. От матери она взяла немного — лишь темные, льдисто-синие глаза. Впрочем, они могли быть и «косой наследственностью», подарком от другого человека, которого Снейп мысленно продолжал называть братом и который умер для рода Снейпов, хотя и продолжал жить для всего остального мира, называясь по-другому. Этот человек уже не был ему братом. Некоторые заклятия неизбывны. И еще она, слава Богу, не унаследовала его нос. Но вот все остальное — угрюмый взгляд, замкнутость, скверный характер, непослушные жесткие волосы, которые имели привычку засаливаться и сваливаться в неряшливые патлы через несколько часов после того, как их вымыли и причесали, и еще ужасную манеру влюбляться в совершенно неподходящих людей — все это было, без сомнения, его кошмарное наследство. Она была его дочерью; она вообще была. Наверное, его подстегнула мысль о Сольвейг. Вольдеморт был почти прав на его счет — Северус хотел жить, но, на самом деле, только потому, что ему было для кого. Он немного умел колдовать без палочки, поэтому ночью сумел открыть дверь. Место, где он находился, напоминало старый заброшенный дом, и Снейп надеялся, что сумеет выбраться из него. Наверное, на дом были наложены какие-то чары. Почти всю ночь Снейп бродил по коридорам, крался по лестницам, и временами он даже видел выход, и ему казалось, что он вот-вот сможет до него добраться…, но лестница уводила в сторону, коридор петлял, и он вновь и вновь возвращался к своей «камере». Было от чего впасть в отчаяние. Наутро мисс Паркер нашла его у двери. — Ты пытался сбежать, — констатировала она. — Дурак. И она убедительно доказала ему, что он был неправ. * * * Хогвартс, 20 декабря 1997 года, вечер — Конь на Д-пять. Драко лениво вытянул руку и переставил коня куда было сказано. И рассеянно уставился на доску. — А почему, если ты можешь сидеть на чем-нибудь, ты не можешь прикасаться к предметам? — Я бы не сказал, что я действительно сижу, — ответил Рон. — Скорее, это то, как ты это видишь. Тебе кажется, что я сижу… или лежу, а на самом деле я как бы… — Висишь, — подсказал Драко. — Вроде того, — согласился Рон. — Это иллюзия, я бы так сказал. То, что ты меня видишь — это тоже ведь иллюзия. Я, в принципе, могу взять фигурку, — он обхватил пальцами ферзя, — но поднять не могу. Ты будешь ходить или нет? Драко раздраженно передвинул королевскую пешку и уставился на пальцы Рона. Мысли в усталой голове плыли медленно-медленно. «Интересно, а почему я не замечал раньше, какие у него красивые пальцы? Длинные, прямые, как будто выточенные из дерева… Обидно, что он умер…» — Ну и о чем ты думаешь? Драко вздрогнул и обругал себя. «Черт, он же слышит мои мысли!» — Какой смысл в этом ходе, Малфой? — раздраженно спросил Рон. — Ты открыл короля, молодец, ничего не скажешь. — Послушай, чистая душа, ты чего злишься? — вскинул бровь Драко. — Обратно в рай не примут, смотри, — он опустил голову на руки. — Я не могу думать сейчас, Уизли, давай доиграем завтра. — С тобой играть неинтересно, ты ходишь не думая, — ответил Рон. — Это с тобой играть неинтересно, ты всегда выигрываешь, — огрызнулся Драко. — Ты что, и у Грейнджер выигрывал? — Да, — усмехнулся Рон. — Это было единственное, в чем я ее превосходил. — Ну почему ж… — возразил Драко. — Еще ты никогда не был таким заносчивым всезнайкой. — Гермиона вовсе не заносчивая всезнайка, — ответил Рон. — Если уж кто и заносчивый… — Ладно, ладно… — отмахнулся Драко. — Я понял… — Тогда расскажи мне, — сказал Рон, и Драко поднял на него изумленный взгляд. — Ну, про письмо… Сегодня утром за завтраком белая полярная сова принесла Драко письмо. Сову он знал. В прошлом году она иногда, по ночам, в тех редких случаях, когда он оставался ночевать у себя в спальне, стучалась в окно, чтобы передать ему коротенькую записочку. Записочки эти, написанные полудетским корявым почерком, обычно сообщали что-нибудь вроде: «Я не вижу тебя всего два часа, а мне уже тоскливо. Ты точно не сможешь придти сегодня?». Или «Я очень, очень, очень хочу тебя видеть. Пожалуйста, приходи». Или «Я люблю тебя. Спокойной ночи». А еще эта сова уже седьмой год подряд приносила за завтраком почту для Гарри Поттера. Неожиданное поведение белой полярной удивило, кажется, всех присутствующих в зале, кроме самого Гарри. Он продолжал невозмутимо поглощать завтрак. Драко не удержался и метнул короткий взгляд на Мину. Она нервно крутила в пальцах вилку. Это зрелище немного порадовало его, и Драко развернул письмо. Это был, конечно же, все тот же корявый почерк. Записка гласила: «Драко, в ночь на двадцать шестое намечается рождественская вечеринка в гриффиндорской башне. Близнецы обещают водку — они утверждают, что если ее смешать с усладэлем, получается нечто крышесносное. Гермиона возмущается, но я уже попросил разрешения у МакГонагалл, и она не против, если мы не будем сильно шуметь. Еще будут Джинни, Мина, Чарли Уизли, твоя Паркер, обещает зайти Люпин. Я послал такое же письмо Сириусу — я знаю, что ты с ним дружишь. Приходи, пожалуйста, мне хочется встретить Рождество вместе с тобой. Приводи с собой кого хочешь. Я буду ждать. Гарри». В некотором смятении Драко свернул письмо и убрал его в карман робы. Сильно было искушение посмотреть на Гарри, но Драко этого не сделал. В голове началась настоящая буря. «Он издевается надо мной… Он играет со мной… Господи, он дурак или я чего-то не понимаю?.. Неужели он думает, я это вынесу?.. Неужели я на это соглашусь?..» — От кого было письмо? — спросил Малькольм, тщетно пытаясь скрыть ревнивые нотки в голосе. Драко сумрачно посмотрел на него, и мальчик, смутившись, опустил голову. — Какие планы на Рождество? — спросил Драко после небольшой паузы, решив, что он уже достаточно помучил Малькольма холодностью. — О… — от неожиданности мальчишка вздрогнул, вскинув голову. — Наверное, поеду домой… мама с папой настаивают, чтобы я возвращался домой на Рождество… — Как хочешь, — равнодушно бросил Драко, проследив затем, чтобы равнодушие в его голосе было в достаточной мере показным. Отчаяние, прозвучавшее в голосе Малькольма, показало Драко, что он своего добился. — Я не могу… понимаешь, Драко, они будут сердиться, на Рождество дома собирается вся семья… — он тронул Драко за рукав. — Ну, хочешь, я попрошу, чтобы мне позволили остаться? Я очень бы хотел провести Рождество с тобой, честно… — Я же сказал — делай что хочешь, — нетерпеливо отозвался Драко. Ему, конечно, вовсе не нужен был никакой Малькольм на Рождество, мальчишка с его влюбленностью вообще временами надоедал страшно, но с ним приятно было играть. В конце концов, Поттер же позволяет себе использовать Драко как игрушку, почему бы и Драко не вести себя так же? — Драко… — Бэддок почти плакал. — Ну, не сердись, пожалуйста… Я ведь не нарочно, я… — Прекрати ныть, Бэддок, — громче, чем следовало, бросил Драко, раздраженно выдернул рукав из пальцев Малькольма и вышел из-за стола. По рядам слизеринцев просыпался смешок, Пенси скривила губы в презрительно усмешке, поглядывая на Малькольма, а Блэйз протянула руку и снисходительно-ласково погладила его по голове. — Не расстраивайся, малыш, бывает. Покраснев, Малькольм сердито дернул головой и уткнулся в свою тарелку. * * * «Прекрати издеваться над ребенком!» «Отвали!» «Послушай, неужели ты не видишь, как он влюблен в тебя?» «Я не удивлен, это часто случается…» «Ему плохо…» «Мне тоже плохо!» «Но Малькольм-то в этом не виноват! Его ты за что наказываешь?» «Отвали, Уизли, чертов сукин сын! Ничего ему не сделается, страдания полезны для юных сердец!» «Ты все-таки тварь, Малфой!» «Ну так и оставь меня в покое!» — Малфой! Ты себя хорошо чувствуешь? Драко поднял голову и нервно провел ладонями по лицу. В дверном проеме класса Трансфигурации стояла Грейнджер и удивленно и немного встревоженно смотрела на него. Очевидно, подумал Драко, весь его мысленный разговор с Роном отражался у него на лице. — Спасибо, Грейнджер, я в порядке, — спокойно ответил он. — А… — неуверенно отозвалась Грейнджер. — Тогда хорошо… За спиной Грейнджер появилась Паркер. Несколько мгновений они с Драко смотрели друг на друга, не решаясь заговорить. За этот семестр они стали еще более чужими, чем были первые пять лет существования на одном факультете. Тогда они просто были друг другу никем, теперь они стали рассорившимися друзьями, хотя ни слова между ними не было сказано, начиная с первого сентября. Драко, едва ему на глаза попадалась Сольвейг, сразу начинал чувствовать себя виноватым. Возможно, она тоже чувствовала свою вину — за заклинание, связавшее полтора года назад Драко с Гарри. Во всяком случае, это было бы справедливо, неожиданно зло подумал Драко, глядя в ничего не выражающие темно-синие глаза. — Паркер, я хотел бы поговорить с тобой, — решительно сказал он. — А ты не опоздаешь на игру? — приподняла бровь девушка. — Я могу и не ходить, — ответил Драко. — Меня мало интересует Рейвенкло и Хаффлпафф. — Разве ты не составишь компанию своей маленькой пассии? — еще более холодно осведомилась Сольвейг. — Я, пожалуй, пойду, — вмешалась Гермиона. — Увидимся, Сольвейг. — Оʼкей, — кивнула слизеринка. Когда они остались вдвоем, Драко произнес: — Мы вроде бы не ссорились, Паркер, а ведем себя именно так… — Я в этом виновата? — спросила Сольвейг. — Ты злишься на меня из-за Снейпа? — предпринял новую попытку Драко. — Злюсь? — переспросила девушка со странным выражением лица. — О, нет. Злюсь я на Вольдеморта. Если можно применить здесь это слово. — Послушай, я понимаю, что виноват, и что если бы я не сбежал никуда, Снейп не попал бы в беду, — заговорил Драко. — Хорошо, я прошу прощения. Паркер, ты мне нужна. У меня никого не осталось, понимаешь. И мне очень плохо… — он почти выдавил из себя эти слова. Нет, ему совсем не хотелось признаваться в своей слабости. Но ему нужен был кто-то — кто-то, кого он может называть другом, кто может выслушать его и разделить его боль. — В конце концов, Паркер, это ведь и ты виновата, что… — Я виновата? — перебила Сольвейг. — Я?! Значит, я тебе нужна, да? Значит, тебе плохо? А я, такая скверная девчонка, бросила тебя на произвол судьбы? А обо мне ты подумал?! О том, что я лишилась единственного человека, который любил меня, заботился обо мне?! О том, что я не знаю, жив он, умер, увижу ли я его когда-нибудь еще?! О том, что я не знаю, что со мной будет?! Ты хочешь, значит, чтобы я выслушивала твое нытье, как тебе плохо, скверный мальчик Гарри бросил тебя, да? После того, как ты, чертов идиот, сам же все и разрушил, сам похерил единственный шанс, который я, я, мать твою, тебе подарила! Она замолчала, задохнувшись, яростно глядя на опешившего Драко. — Да мне плевать, что с тобой будет, Малфой, — наконец произнесла она. — Мне теперь, слава Богу, на тебя плевать. И в этой школе почти каждый подпишется под моими словами, а знаешь, почему? Потому что ты как был, так и остался гаденышем и подонком. Только теперь ты еще прикрываешься своими страданиями. Она ушла, а Драко остался стоять, прижимая руки к груди и чувствуя, как внутри что-то отчаянно рвется, пытаясь разодрать в кровь его душу. «Нечестно… — мелькнуло в голове. — Это нечестно… Это неправильно… Что я ей сделал?» Он кое-как, стараясь не дышать очень глубоко — он знал, что один глубокий вздох, и это, внутри, разорвется и тогда произойдет что-то ужасное, добрался до своей спальни. Рон Уизли, сидящий на подоконнике, повернулся в нему. — Если поревешь, будет легче, Малфой… Короче, хреновый выдался день. Он рыдал, к собственному ужасу, наверное, с полчаса, а потом, безо всякого перехода, уснул. Его разбудило приятное ощущение — чья-то нежная ладошка круговыми движениями гладила его грудь. Драко поймал руку за запястье и нежно прижался губами к точке, где бился пульс, безмолвно вымаливая прощение за утренний разговор. — Я нисколько не обижусь, если ты уедешь домой на Рождество, — не открывая глаз, сказал он. — Мне бы очень хотелось встретить Рождество вместе с тобой. Но если ты не можешь, я найду чем заняться. Не расстраивайся. Это не было правдой, но это было то, что хотел услышать Малькольм. Драко захотелось быть добрым. Ему стало вдруг необходимо доказать себе, Уизли, Паркер, что он не тварь, не зверь, не подонок, что он просто очень несчастен… «Никто не имеет права терзать людей только потому, что сам несчастен». «Заткнись», — мысленно взмолился Драко, открывая глаза. Малькольм сидел рядом с ним, удивительно похожий на голодного бездомного котенка. Вздохнув, Драко поднял руку и погладил мальчика по щеке. Прикрыв глаза длиннющими ресницами, Малькольм прижался губами к его ладони. — Я люблю тебя… — Маленький мой, — Драко потянул Малькольма на себя, усаживая его верхом на свои бедра и сгибая колени, чтобы мальчик мог на них откинуться. — Люби меня. Хоть ты любишь меня… Он запустил ладони под рубашку Малькольма, и тот запрокинул голову, нежно вздохнув. Пальцы Драко гладили грудь, и Малькольм вздрагивал всякий раз, когда свежие мозоли от метлы задевали соски. Облизнув губы, Драко переместил руки на лопатки мальчика и несильно, но настойчиво, надавил, наклоняя Малькольма к себе. Тот охотно подчинился, оперевшись ладонями о кровать, и Драко, чуть приподнявшись, взял в рот один из крупных, красных, как вишня, сосков. Малькольм тихонечко застонал в ответ. Проведя рукой по животу мальчика, Драко добрался до брючного пояса и расстегнул ремень. Постанывающий Малькольм немного приподнялся на руках и вытянул ноги, помогая Драко снять с себя штаны. Поглаживающая его по спине рука переместилась ниже, забралась под резинку трусов, и Драко осторожно ввел в мальчика палец. Малькольм, всхлипнув, прогнулся, приподнимая бедра и вжимаясь животом в грудь Драко. Губы блондина взялись за второй сосок, а палец продолжал все так же неторопливо ласкать мальчика изнутри. — Драко… Драко оставил грудь Малькольма и запустил пальцы ему в волосы, пригибая голову любовника так, чтобы их лица оказались рядом. — Что, котенок? Лицо Малькольма искажала судорога, сквозь зубы рвались частые короткие выдохи. — Я хочу тебя… по-настоящему… И он удивленно и немного обиженно охнул, когда ощущение заполненности оставило его. Обвив ноги вокруг бедер своего любовника, Драко перевернулся вместе с ним на кровати, потом еще раз, пока они не оказались на краю. Сунув руку под кровать, Драко достал тюбик льюбриканта и протянул его Малькольму. — Хочешь, чтобы я сам? — спросил тот. Драко помотал головой и протянул мальчику два пальца. — Выдави. — Подожди, — Малькольм заулыбался. — Подожди, ты еще одет… — Точно, — Драко, ухмыляясь, уложил Малькольма на спину и встал на колени, расставив ноги над бедрами любовника. — Ты такой сладкий, что я бы тебя и в одежде трахнул. Малькольм рассмеялся, сполз немного ниже под Драко и начал расстегивать ему ремень. — Надо бы как-нибудь осуществить, как думаешь? — он потянул брюки Драко вниз, но Малфой, схватив его за запястья, завел руки Малькольма за голову и начал расстегивать рубашку. Когда белый шелк соскользнул с тонких плеч, Малькольм резко выдохнул воздух. — Ох, Драко… Ты такой красивый… Усмехнувшись, Драко встал на ноги, и школьные брюки скользнули по его бедрам вниз. Высвободив правую ногу, Драко левой отшвырнул штаны прочь. Прикусив губу, Малькольм наблюдал за тем, как Драко медленно, не сгибая коленей и демонстрируя великолепную гибкость, стягивает с себя черные плавки. Они последовали за брюками, и Драко вытянулся во весь рост над Малькольмом, опираясь на мыски между раздвинутых ног любовника и руки у него за головой. Пальцы мальчика робко скользнули по груди Драко, по бокам, за спину, и Малькольм, подтянувшись, прижался губами к губам Малфоя. Драко обнял его, отвечая на поцелуй и всем телом вжимая мальчика в кровать. Малькольму было тяжело, но он ни на что не променял бы это невероятное ощущение прикосновения шелковой кожи по всему телу, и особенно — там, сосков к соскам, губ — к губам… Прервав поцелуй, Драко скользнул вниз, приласкал языком левый сосок Малькольма, и, оставляя дорожку поцелуев на вздрагивающем животе, добрался до резинки трусов. Прихватив ее зубами, он лукаво посмотрел на мальчика снизу вверх и потянул резинку вниз. Малькольм запрокинул голову, не веря происходящему. А «последний порог» медленно сползал вниз, и Драко иногда приостанавливался, чтобы поцеловать, засосать, лизнуть тот кусочек плоти, что оказывался перед ним. Уже не контролируя себя, Малькольм громко стонал, прогибаясь в позвоночнике, растрепанная голова моталась по шелковому покрывалу. Стянув плавки Малькольма до колен, Драко потерял интерес к этой игре и сдернул их одним движением. И подтянулся на руках к своему любовнику, не преминув скользнуть животом по его возбужденной плоти. — Драко… — хрипло проговорил Малькольм, открывая помутневшие глаза. — Пожалуйста… я сейчас умру… — Шшш, маленький, расслабься, — улыбнулся Драко. — Мы еще только начали. Он провел ладонью по щеке Малькольма и погладил большим пальцем его мягкие, еще по-детски пухлые губы. Мальчик нежно вздохнул, прихватывая губами палец Драко. — Хороший мальчик, — прошептал Драко, обняв Малькольма за талию и чуть приподнимая его. — Мой мальчик… Драко перевернулся, устраиваясь под Малькольмом, и тот, догадавшись, чего от него хотят, уселся на бедрах любовника и потянулся за льюбрикантом. — Один? — Драко поднял руку с вытянутым указательным пальцем. — Или два? — он вытянул средний палец и пошевелил ими на манер заячьих ушей. Малькольм рассмеялся и, наклонившись вперед, втянул оба пальца в рот. — Два, — шепотом ответил он, высвободив пальцы и выдавливая на ладонь льюбрикант. Чуть прищурившись, Драко наблюдал, как Малькольм ласково наносит смазку ему на пальцы. — Хватит… — он опустил руки и посмотрел на Драко сквозь ресницы. — Хватит? — Драко приподнял брови. — А если будет больно? — Пусть, — тихо ответил Малькольм. Драко скользнул пальцами по его груди, оставляя на коже скользкую полоску, переместил руку на спину, прочертил дорожку по хребту, и Малькольм по-кошачьи прогнулся, приподнимая бедра и принимая пальцы Драко. Он чуть вздрогнул, когда холодная смазка коснулась его входа, и закрыл глаза, когда пальцы оказались внутри. Лаская мальчика, Драко не сводил глаз с его лица, почти бесстрастно наблюдая за тем, как неуловимо меняется его выражение. Стоны звучали беспрерывно, почти как дыхание. Вот чернильные ресницы дрогнули, приоткрывая лишенные радужки белки, и Драко, поняв, что любовник уже на грани, вытащил пальцы. Малькольм открыл глаза, обиженно и недоуменно глядя на Драко, но тут же понял его намерение и, расставив колени, опустился на бедра белокурого слизеринца, принимая его в себя. — Медленней… — выдохнул Драко, однако его собственное тело воспротивилось этим словам, приподнимаясь навстречу Малькольму. Тот запрокинул голову так, что его лица не стало видно, и застонал — громко и долго. — Малькольм… тебе… больно… — выговорил Драко, стараясь контролировать себя. В ответ Малькольм выпрямился, и Драко увидел его глаза — огромные и темные. Мальчик вытянул обе руки, прихватывая пальцами соски Драко, и двинул бедрами. Драко застонал в голос. Оперевшись руками о его грудь, Малькольм начал двигаться — вкруговую, вздрагивая, вскрикивая и всхлипывая при каждом движении. Драко вторил ему стонами на полтона ниже, прикрыв глаза, гладя грудь, живот и бедра мальчика. Ближе… Ближе… Совсем близко… Драко распахнул глаза и увидел, как закатывается под веки темно-синяя радужка, как запрокидывается лохматая темноволосая голова, и ему открылась беззащитная белая шея и тонкие ключицы. И нежная россыпь веснушек прямо под левой. «Дежа вю» нахлынуло на Драко, сметая разум, острая тоска, не похожая ни на что, испытанное прежде, захлестнула сердце. Он стремительно выпрямился, вцепился Малькольму в волосы и впился губами в его рот, заглушая в глотке мальчика чужое имя. Они кончили одновременно и повалились на кровать, мокрые и растрепанные. Сердце Малькольма колотилось как у испуганного птенца. — Боже… — выдохнул он. — Драко… ты… о Господи… Он наклонился над Малфоем и прикоснулся к его губам своими. И снова бессильно откинулся на кровать. — Я, наверное, завтра не смогу ходить. — Спи, — заговорил наконец Драко, удивившись своему голосу — хриплому и неуверенному. Он не без труда встал и, очистив покрывало при помощи заклинания, отдернул его, расстилая постель. Малькольм перекатился на простыню и забрался под одеяло. — А ты ляжешь? — Покурю и лягу. Спи. Малькольм уснул тут же. Драко сел на подоконник и закурил, привычно ощущая присутствие третьего. — Ты все время здесь, пока мы трахаемся? — Хмм… ну, да… — И как, зрелищно? — Вполне, — Уизли усмехнулся. — Малфой, я не вижу так, как ты. Я немного по-другому воспринимаю мир живых, в основном через тебя… — Я так счастлив… — отозвался Драко, тщетно пытаясь симулировать сарказм. Немного помолчав, Рон сказал: — А ты все-таки опасаешься причинить ему боль. Значит, он тебе небезразличен. — Никто не заслужил такой боли, — ответил Драко. Рон забрался на подоконник рядом с Драко. — Ты хочешь спать? — Да нет, я выспался. — Давай сыграем в шахматы? * * * — Письмо, — напомнил Рон, вырывая Драко из воспоминаний. — Письмо от Гарри с приглашением на Рождество в Гриффиндорскую башню. Сам ведь все знаешь, — огрызнулся Драко. — И что ты? — спросил Рон. — Не знаю, — буркнул Драко. — Ты пойдешь, — уверенно сказал Рон. — Ты такой умный, да? — снова огрызнулся Драко. — С какой стати я пойду? — Потому что это шанс быть ближе к Гарри. Потому что ты не можешь оставить все так, как сейчас. Это не жизнь, Малфой. — Да? А видеть с малого расстояния, как Поттер обжимается с этой девкой — это жизнь? — Если бы это был другой парень, ты бы просто отбил Гарри, — спокойно сказал Рон. — В чем разница? — Ты у нас главный спец в любовных делах, да, Уизли? — прошипел Драко. — То-то ты был так счастлив в личной жизни. Вне себя, он вскочил на ноги и вылетел из спальни, не хлопнув, однако, дверью — он вовремя вспомнил о спящем Малькольме. «Что он себе позволяет? — кипел Драко. — Чертов призрак! И почему я с ним разговариваю? Это же Уизли! Что с того, что он мертв — он все еще Уизли, а я не желаю иметь ничего общего с Уизли!» «Ага, интересно! А кто тискался с Билли на дне рождения Гарри?» «Твой полоумный брат пытался изнасиловать меня! И вообще, отстань! Я имею право побыть один?» Ответа не последовало, что, наверное, должно было означать, что Уизли решил уважить просьбу Драко. Эта внезапная тишина в мыслях охладила гнев Драко, и он остановился, чтобы при свете вспыхнувших факелов оглядеться и понять, куда его с бешеных глаз занесло. Он был рядом со снейповским кабинетом. Что-то дрогнуло в груди Драко, и он медленно подошел к двери кабинета и коснулся пальцами стены. Именно здесь… здесь он прижимал Гарри спиной к холодным камням, когда они целовались в самый первый раз. Он прильнул к стене, касаясь ее ладонями и горящим лбом. Гарри… Неужели я всю жизнь буду помнить вкус твоих губ? Ждать, что однажды ты снова поцелуешь меня? Как же мне не хватает твоих рук — просто рук вокруг меня… Как же мне страшно жить, Гарри… Я ловлю себя на мысли, что жду, когда ты вернешься ко мне. А потом понимаю, ясно-ясно, что это теперь до конца моих дней. Пустое ожидание. Тоска. Возможно, мне просто надо пойти и спрыгнуть с Астрономической башни… Страшная мысль о самоубийстве вдруг стала единственным решением, и Драко даже ощутил легкую радость от того, что сейчас все закончится. Малькольм, наверное, будет плакать. Сириус расстроится, и еще Ксавье. Бабка огорчится по-французски бурно, и по-французски быстро придет в себя. Нарцисса устроит пышную истерику, наденет траур и будет внимательно следить, идет ли ей выражение скорби. Отец… наверное, он презрительно скривит губы. Самоубийство — это слабость, скажет он. Ну и ладно, с болезненной радостью подумал Драко. Еще раз досадить тебе, чертов ублюдок… А Гарри… Гарри не поверит сначала. Кто-нибудь сообщит ему, а он не поверит. Пойдет в больничное крыло, и там ему покажут тело. И он, конечно, будет плакать. Наверняка будет — в Гарри вообще очень много слез. И почувствует себя виноватым, наверное. Поцелует Драко в остывшие губы. Вспомнит, как эти губы целовали его… Драко зябко передернулся и оторвался от стены. Хватит, хватит, хватит! Он никому ничего не должен — это ему кругом должны, только никто не спешит расплачиваться. Интересно, они хоть сколько-нибудь пожалеют? Должны пожалеть. Не может быть, чтобы его совсем-совсем никому не стало жалко… Драко сморгнул. Ему вдруг показалось, что из-под двери в кабинет Снейпа пробивается полоска света. Погасив в сердце безумную надежду, Драко осторожно потянул дверь на себя… Горело несколько свечей, парящих в воздухе, еще камин и спиртовка под котлом. Рядом стоял Гарри и, в задумчивости обхватив рукой подбородок, смотрел в котел. Наконец он отпустил подбородок, потянулся к столу и взял оттуда какой-то белый сверток. Перезвон, перезвон, пере-перезвон… — донеслось до Драко его слегка фальшивое пение. — Ах, как славно нам… Да что же это за фигня! Он в раздражении отвернулся от котла — и встретился взглядом с Драко. — Ты что здесь делаешь, Поттер? *** Хогвартс, драконарий, 20 декабря 1997 года, вечер Гарри никогда особенно не любил драконов, а чрезмерная любовь к ним Мины тем более не добавляла в душу Гарри чувства привязанности к этим неприятным и опасным созданиям. Тем более, что они, кажется, взяли привычку требовать к себе повышенного внимания именно тогда, когда ему тоже хотелось повышенного внимания Мины. Сегодня, например, партия монстров из породы норвежских горбатых решила вылупиться как раз в тот самый момент, когда Гарри, усадив девушку к себе на колени и почти расшнуровав ее блузку, водил губами по нежным золотистым плечам… — Велечка! — разрушил идиллию вдребезги клич Януша. — Норвежцы лезут! — Черт!.. — Мина рванулась из рук Гарри. — Вельга! — Гарри лишь крепче обнял ее, умоляюще глядя снизу вверх. — Послушай, это на пятнадцать минут, — выбираясь из рук Гарри, ответила Мина. — Не умрут без тебя твои чудища! — возмутился Гарри. — Здесь еще по меньшей мере четыре драконолога… И Хагрид, — добавил он, заметив гиганта, со всех ног поспешающего к ложу норвежской горбачихи. — Вот его только не хватало! — Мина решительно рванула из объятий возлюбленного и, на ходу зашнуровывая блузку, помчалась за Хагридом. — О-о-от, хорошие, о-о-т, лапочки… — нежно приговаривал Хагрид, наблюдая, как крошечные, похожие на рваные сложенные зонтики драконята выбираются из треснувшей скорлупы. — Привет, Гарри! Милашки, правда? — Ага, — мрачно сказал Гарри, наблюдая за Миной. Та, бросив Хагриду что-то вроде: «Я за тобой слежу!», принялась осматривать дракончиков. Покончив с этим, она передавала детеныша Чарли, который укладывал драконят в большую деревянную коробку. — А зачем это? — спросил Гарри. — Для регистрации, — мрачно ответил Чарли. — Сейчас приедут из Департамента по надзору, начнут проверять… Поэтому и скорлупу не выбрасываем. У них же все драконы должны быть подсчитаны и записаны, не дай Бог, сожрут какого-нибудь… странствующего рыцаря, — добавил он ядовито. — А им это… того… не повредит? — обеспокоенно спросил Хагрид. — Да нет, мы их все равно не оставляем с родителями — они тогда неуправляемыми вырастают, — Чарли вздохнул. В другом конце загона два драконолога заклинаниями удерживали на месте мечущуюся мамашу-дракониху. — Конечно, в своей исконной среде они как раз и вырастают… настоящими, — Чарли ласково улыбнулся малышам. — Но диких драконов постановили уничтожать… — Кто постановил? — спросил Гарри. — Положение издали еще при Малфое, — ответил Чарли, поморщившись при упоминании ненавистного имени. — Но и теперь его вряд ли кто отменит. Кстати, ты слышал, Гарри, есть вероятность, что Малфоя оправдают! — Что?! — задохнулся Гарри. Но обсудить эту тему им с Чарли не дали — в загоне появился запыхавшийся Януш. — Кто, пся крев, заколдовал этот замок, что в нем нельзя аппарировать?! — закричал он, не успев отдышаться. — Ребята, у нас катастрофа! Мясо сдохло! — Какое мясо? — удивился Гарри. — Почему сдохло? — закричали в два голоса Мина и Чарли. — Потому что жаба, — Януш наклонился, опираясь руками о колени. — Там была дохлая жаба. Вонь — ужас, аж в глазах темно! — Откуда там дохлая жаба? — удивился Чарли. — А я знаю? — Почему вонь-то раньше не почувствовали? — в свою очередь удивилась Мина. — Так я, проше пани, заклинание наложил! — развел руками Януш. — Мясо же, пахнет. Драконы с ума сходят… И собаки тут еще шныряют… — Как туда, в таком случае, попала жаба?! — закричала Мина, выходя из себя. — Мне-то откуда знать?! — заорал в ответ Януш. — Прискакала, пся крев! Лежит, холера, как принцесса на горошине, на верху кучки, дохлая и тухлая! — Фу! — не выдержал Гарри. — Ладно, хорош, — прервал ссору драконологов Чарли. — Какая теперь разница, как туда попала жаба? Поздно пить минералку, господа драконологи. Что делать будем? Ну, заказать мясо мы закажем, но когда оно еще приедет… Малыши-то как? — Эта… — подал голос Хагрид. — У меня там эта… петухи… ну, кто-то петухов всех передушил…, а так они ничего, так я их в погреб спустил, чтобы не испортились, а то эльфы их не берут, говорят, жесткие, так, может, отдать крохам-то? Разделать их, конечно, придется… — Хагрид, — слабым голосом произнес Чарли. — Ты мой бог. Проси чего хочешь! — Да нет… — Хагрид покраснел и улыбнулся в бороду. — Мне бы только приходить, смотреть… Мина повернулась к Гарри и беспомощно развела руками. — Солнышко, извини… Сам видишь… — Ничего… — вздохнул Гарри. — Может, вам помочь? — Иди лучше спи, Гарри, — ответил Чарли. — Ты весь зеленый… — Велечка, утешь парня, — рассмеялся Януш. — А то будешь с ним так обращаться, и он уйдет к кому-нибудь… другому… Краска бросилась в лицо Гарри; Мина, метнув на Януша яростный взгляд, процедила сквозь зубы: — Я вас догоню. Драконологи, в том числе и двое, усмирившие, наконец, мамашу-горбачиху при помощи Усыпляющих Чар, ушли, прихватив с собой коробку с драконятами и подшучивая над Миной и Гарри. Слегка вздохнув, Гарри обнял девушку за талию и мягко прислонил ее к стене, целуя тонкие обветренные губы. Руки Мины обвились вокруг его шеи, и он услышал шепот в ухо: — Ты не обиделся? Гарри не ответил — он снова поймал губы Мины, и разговаривать сейчас было бы преступлением. Несмотря даже на тот факт, что с этим поцелуем что-то было не так. Что-то очень давно было не так. О, он любил Мину, в этом он не сомневался. И ему было приятно разговаривать с ней, целовать ее, заниматься с ней любовью… Но чем дальше, тем отчетливее он понимал, что его начинает утомлять обязанность самому затевать любовную игру, целовать, обнимать, ласкать… что он скучает по тем временам, когда целовали, обнимали и ласкали его… Конечно, Мина его целовала, и обнимала, и ласкала… и все-таки это было не так, потому что даже в эти моменты он знал — он главный, он мужчина, он «сверху». Ему это нравилось…, но все меньше и меньше… — Почему мне кажется, что ты думаешь о чем-то другом? — Мина оторвалась от Гарри, заглядывая ему в глаза. — Или о ком-то? — Ну, ты-то точно думаешь о чем-то другом, — попробовал отшутиться Гарри. — О своих монстрах и о том, что им жрать… Мина не оценила шутки. Чуть нахмурясь, она спросила: — Гарри, все хорошо? — Да. — Может, мне остаться? — Я смогу прожить вечер без тебя, — улыбнулся Гарри в ответ. — Хоть и с трудом. Иди уже к своим детенышам, драконья мама. Хмыкнув, Мина взъерошила его волосы, и, поцеловавшись на прощанье, они расстались. Уже совсем стемнело, когда Гарри покинул драконарий и медленно побрел в сторону замка. Спать ему отчего-то совсем не хотелось; а может быть, он просто отвык — в последнее время ему приходилось спать не более пяти часов в сутки. Сбоку, создавая на земле причудливые тени деревьев и самого Гарри, светила луна — большая, бледно-желтая, похожая на неправильный овал. Совсем немного осталось до полнолуния, подумал Гарри, с запоздалым стыдом вспомнив про профессора Люпина. Почти полгода оборотень принимал Аконитовое Зелье, что сварил про запас профессор Снейп — нужно было только вскипятить его и добавить последние ингредиенты: аконит и волос того, кто будет пить. Но последнее полнолуние прикончило запасы, и теперь Гарри предстояло приготовить лекарство для Люпина самому. Он, конечно, уже варил Аконитовое Зелье — он даже сделал курсовой проект на его основе, и все-таки тот факт, что теперь зелье предназначалось не для научных изысканий, а для вполне конкретного и близкого ему человека, заставлял Гарри нервничать. Войдя в замок, он тут же наткнулся на миссис Норрис. Подавив желание дать ей хорошего пинка, Гарри прошел мимо. Кошка мявкнула; из ниоткуда материализовался Филч, но, узнав в нарушителе спокойствия Гарри, сердито фыркнул и ушел, позванивая ключами. Статус «почти преподавателя» имел свои преимущества. Что-то тревожило Гарри помимо Аконитового Зелья. Луна, подглядывающая за ним в окна замка, была бледна и холодна как Малфои, и Гарри понял, что его тревога — Мина. Мина, Мина… Он любил ее, она была тем человеком, которого он искал, человеком на всю жизнь…, но не то же ли самое он думал о Драко год назад? Брось, Гарри, ты не собирался прожить всю жизнь с парнем… Да еще и с таким, от которого не знаешь, чего ожидать, который может быть холоден без причин, который наверняка еще не раз причинил бы тебе боль своими дурацкими выходками… С Миной просто. Она пускает в себя. Она улыбается, когда ей хорошо, и хмурится, когда ей плохо. И кто сказал, что мужчины и женщины не понимают друг друга? Наверное, они с Миной — идеальная пара, они подходят друг другу как две половинки… И не это ли причина того, что ему становится все скучнее и скучнее с любимой девушкой? Ну ты и тип, Гарри Поттер, сказал он себе. Как ты собираешься прожить с ней всю жизнь, если тебе с ней скучно? Ужаснее всего, думал Гарри, что теперь мне, наверное, будет скучно со всеми девушками на свете. Да что там! И со всеми парнями тоже… Потому что, прошептал тихий голосок внутри, надо быть с собой честным. Ты никогда не будешь любить Мину так же яростно, безумно и всем сердцем, как ты любил Драко. Как будто пьешь воду, умирая от жажды, и никак не можешь напиться. За этими размышлениями ноги сами принесли его к лаборатории Снейпа. Огромное помещение было пустым, дьявольски холодным и отвратительно безжизненным — даже вода из лягушачьей пасти не текла, и Гарри, прихватив нужные ингредиенты, отправился в профессорский кабинет. Зелье не получалось, хотя Гарри даже откопал в столе Снейпа инструкцию по его изготовлению и поминутно с ней сверялся. Но то ли ему не хватало терпения отмеривать ингредиенты со снейповской точностью, то ли действительно зельеварение требовало недюжинного таланта… Гарри присел на край стола, невидящим взором глядя в пергамент, на котором четким косым почерком Снейпа была выведена инструкция по приготовлению Аконитового Зелья. — Даже если вам кажется, что вы наизусть запомнили состав зелья и как его готовить, — говорил он им в прошлом году, — запишите это. Потому что, уверив себя, что вам все известно, вы непременно ошибетесь. И Драко слушался его и выводил красивым, летящим, с изящными завитушками почерком названия трав и колдовских снадобий, но сам Гарри порой пренебрегал строгим наказом Снейпа. Он не обладал старательностью, отличавшей Снейпа и его лучшего ученика, и талантом, наверное, тоже не обладал. Но как-то, после одного урока зельеделия у семикурсников, который они вели вместе с Драко, Гермиона сказала ему: — Драко лучший зельевар, чем ты, но ты преподаешь лучше. Вы вообще составляете прекрасный тандем. На этом уроке Драко, в лучших традициях Снейпа, налетел на Невилла. — Я не понимаю, Лонгботтом, — шипел он, — я не понимаю, как человек, который разбирается в травологии, ухитряется быть таким идиотом в зельях! Ведь одно же вытекает из другого! — Драко хочет сказать, — перебил Гарри, подарив ему сердитый взгляд, — что ни один ингредиент не попадает в зелье просто так. Во всем есть смысл, и если его уловить, все будет совсем не сложно. Например, коли уж мы проходим Симпатические зелья, возьмем каннабис. Каннабис обладает свойством расслаблять разум и подчинять волю — магглы используют его как наркотик, — поэтому он входит в состав волеподавляющих зелий. Зелье Подвластия, Приворотное Зелье и их производные — во всех них используется каннабис. Это, конечно, простой пример, так что возьмем что-нибудь посложнее… Они взяли посложнее, и еще сложнее, и еще, и, в конце концов Невилл стал что-то понимать. Во всяком случае, теперь появилась надежда, что он не завалит Т.Р.И.Т.О.Нов. Где-то ему доводилось слышать, что преподавателями становятся те, у кого не хватило способностей стать ученым в своей области… Гарри заглянул в котел. Зелье упорно не хотело темнеть и вообще было чересчур густым. — Ладно, — сказал Гарри и одним движением палочки ликвидировал то, что наварил. — Будем пробовать дальше… * * * Хогвартс, кабинет профессора Снейпа, ночь с 20-е на 21-е декабря — Ты что здесь делаешь, Поттер? Гарри, подпрыгнув от неожиданности, обернулся. За его спиной стоял Драко — бледный, растрепанный, с широко раскрытыми блестящими глазами. Белую с синеватыми дорожками вен шею украшало несколько бордовых пятен неправильной формы. Гарри нахмурился — их вид почему-то вызвал у него легкое раздражение. — Варю зелье, — ответил он. — Я понял, — Драко сделал два шага, и дверь за ним закрылась. — Тогда зачем было спрашивать? — Поттер, ты безнадежен, — Драко закатил глаза. — Мой вопрос мог включать в себя несколько аспектов, которые любой нормальный человек легко бы различил. Например, он мог бы означать следующее: что именно ты варишь, почему ты занимаешься этим глубокой ночью, почему именно здесь… Неужели все это настолько сложно, Поттер? — Да нет, — Гарри пожал плечами. — Просто подумалось, а твое ли это дело, Малфой. Драко скривил рот. — Да, пожалуй, ты прав. Просто мне стало интересно, кто забрался в кабинет Снейпа в его отсутствие… — У меня есть это право, Малфой. — Помилуй, Поттер, я и не утверждаю обратного, — Драко повернулся и собрался было выйти, но голос Гарри настиг его у двери: — Драко, сколько это еще будет продолжаться? — Что? — Драко повернул голову, придав лицу выражение вежливого недоумения. Гарри положил черпак на стол и неторопливо подошел к нему. — Мы не враги, Драко. Мы не можем больше вести себя как двое глупых мальчишек, каждый из которых завидует другому. — Говори за себя, — оскалился Драко. — Предположим, мне нравится быть глупым мальчишкой… — Драко… — И не лги — ты мне никогда не завидовал! Гарри, чуть наклонив голову на бок, улыбнулся. — Почему ты так думаешь? — Потому что нечему завидовать, — огрызнулся Драко. — Неправда, — мягко возразил Гарри. — Попробуй взглянуть на себя глазами мальчишки, у которого нет родителей, который живет у людей, ненавидящих его, который вынужден носить обноски кузена на пять размеров больше. Посмотри на себя, хорошего одетого, ухоженного, которому каждый день присылают конфеты из дома… который никогда не был отрезан от своего мира. Неужели тебе не приходило в голову, что все это может вызывать зависть? Он внимательно смотрел в красивое лицо Драко, пытаясь понять, происходит ли что-нибудь за этой насмешливой маской. Что-то происходило — чуть дрогнули уголки губ, превращая усмешку из злой в страдальческую, и глаза чуть потеплели. — Приходило, — согласился Драко. И голос его прозвучал чуть иначе — мягче. Гарри поймал себя на том, что безумно рад вновь слышать ласковые интонации в этом голосе, пусть даже пока это был всего лишь намек… — Но я никогда не думал, что ты можешь мне завидовать, — договорил он, слегка выделив «ты». — Но я ведь тоже человек, — произнес Гарри. — Драко… Слизеринец вскинул голову, и что-то в его лице было такое, отчего Гарри сказал совсем не то, что хотел: — А ты почему не спишь? — Я выспался днем, — ответил Драко. — Да? — Гарри вдруг стало неловко под пристальным взглядом Малфоя, и он повернулся к котлу. — А вот почему-то совсем не хочу спать… Я был в драконарии, но у них там родились дракончики, и я ушел, чтобы не мешать, — поскольку Драко никак не комментировал его болтовню, Гарри продолжил тарахтеть, размешивая зелье в котле: — Я вот чего не понимаю — в прошлый раз, когда привозили драконов для первого испытания в Тремудром Турнире, там было человек тридцать драконологов на четырех драконов, а сейчас десяток, наверное, драконов, и всего пятеро драконологов… — А что, ты не спрашивал об этом Вельгельмину? — неожиданно спросил Драко. — Да… нет, — ответил Гарри, пожав плечами. — Почему-то нет… — Она бы тебе объяснила, — ровным голосом произнес Драко, — что в этот раз с ними вожак. — Вожак? — Да. Ты ее видел. Огромная медно-красная драконица. Это вожак. Уизли рассказывал, что их считают потомками людей-птиц. Чем ты слушаешь, Поттер? Гарри смущенно улыбнулся. — Наверное, я уснул тогда… — он быстро глянул на Драко; тот по-прежнему смотрел на него каким-то странным и совершенно невыносимым взглядом. — Ну, и… потом я вспомнил про Рема… в смысле, про профессора Люпина и пошел сюда, варить зелье… Вот видишь, ничего не получается. Теперь слишком жидкое… Он вздрогнул, когда Драко произнес практически ему в ухо: — Давай помогу… — он вынул черпак из руки Гарри, зачерпнул немного зелья и поднял черпак на уровень глаз. Потом медленно слил зелье обратно в котел, наблюдая за тем, как оно стекает. И вынес вердикт: — Ты все делаешь неправильно. — Поможешь? — спросил Гарри. — Сказал ведь, — отозвался Драко, испаряя зелье. Гарри наблюдал, как он внимательно пробегает глазами инструкцию. Потом подошел к Драко сзади и положил руку ему на плечо, мягко отводя волосы, упавшие на шею. — Ты придешь на Рождество? Драко чуть помедлил, потом коротко кивнул. — И не будешь больше ругаться? Уголок рта слизеринца дернулся. — Не обещаю… Гарри вздохнул и обнял Драко за плечи. — Мне без тебя очень плохо, Драко. Слизеринец на мгновение напрягся в его руках, но тут же расслабился и обнял Гарри в ответ. — Никогда не думал, что скажу это, Поттер, но, как ни странно, мне без тебя — тоже… — Друзья? — спросил Гарри, улыбаясь Малфою в шею. Тот оторвался от Гарри и несколько мгновений продолжал смотреть на него все тем же непонятным, невыносимым взглядом. И, наконец, кивнул. * * * Хогсмид, 25 декабря 1997 года, утро Гермиона, к стыду своему, представления не имела, что за заклинание сотворила Сольвейг, но снег, падавший им на головы и плечи, становился нежно-голубым, искрясь, как крошечные сапфировые украшения. — Любишь голубой цвет? — Ммм… — согласилась Сольвейг, и по довольному выражению ее лица Гермиона поняла, что Сольвейг опять имеет в виду нечто большее, чем говорит. — Я имела в виду именно цвет! — с нажимом произнесла Гермиона. — А я? — удивилась Сольвейг все с той же хулиганской физиономией, и гриффиндорка испытала сильнейшее желание дать ей по шее, но руки были заняты свертками. — Знаешь, Грейнджер, ты все-таки пошлячка. — И почему у меня заняты руки? — прорычала Гермиона. Сольвейг расхохоталась, запрокинув голову. — О! А у него вкус ванили! — У снега? — Гермиона запрокинула голову, открыв рот. Снег, таявший на языке, и правда был на вкус точь-в-точь как ваниль. Свертки посыпались из рук, но Гермиона не обратила на них внимания. — Как ты это сделала? — Не скажу. Гермиона опустила голову и увидела, что слизеринка смотрит прямо на нее. На темных ресницах висели капельки растаявшего снега. — Ты такая красивая, Грейнджер, — неожиданно сказала она. — Нет, определенно, я в тебя влюбляюсь… — Что? — Что слышала, — Сольвейг перешагнула через свои и гермионины упавшие свертки, обняла Гермиону и, взяв на отлет ее правую руку, закружила девушку в вальсе. — Ты знаешь, что у тебя волосы цвета шоколада и пахнут так же? — Цвета шоколада? — изумленно переспросила Гермиона, не отрывая взгляда от сумасшедших синих глаз. — Шоколада! — весело подтвердила Сольвейг и неожиданно закричала: — Гермиона Грейнджер — самая красивая девушка в мире и у нее волосы цвета шоколада! — Ты с ума сошла? — воскликнула Гермиона. Сольвейг замотала головой, отчего ее волосы хлестнули Гермиону по лицу. — Нет! Но я счастлива! — выкрикнула она так, что несколько птиц поднялись с веток. Неожиданно для себя самой Гермиона рассмеялась. — Эй, девушки! — раздался веселый оклик с тропинки. — Вам помощь не нужна? Обернувшись, они увидели, что над их рассыпавшимися свертками стоит черноволосый человек, в поношенной темно-серой мантии, высокий и широкоплечий, но, пожалуй, слишком худой для своего роста. — Сириус! — воскликнула Гермиона, бросаясь к анимагу. Сольвейг поспешила за ней. — Мистер Блэк, — она протянула ладошку. — Здравствуй, Сольвейг, — Сириус осторожно пожал девушке руку. — Есть какие-нибудь новости? — очень сдержанно спросила Сольвейг. Сириус на мгновение отвел глаза. — Вряд ли смогу тебя порадовать, Сольвейг. Произошло то, чего мы боялись, — он вздохнул. — Несколько авроров, мои и Рема друзья, продолжали поиски, но вот совсем недавно двоих отозвали на срочное задание, одного отправили в отпуск по состоянию здоровья, за троими выставили наружное наблюдение, а двоих уволили… — То есть, поиски прекращены? — уточнила Сольвейг. — Временно, — уклончиво ответил Сириус. — Я думаю, имеет смысл немного выждать и… — А если будет поздно? — резко спросила Гермиона: ей было просто невыносимо видеть, как лицо Сольвейг, еще минуту назад сияющее счастьем, темнеет на глазах. — Нет, поздно не будет, — неожиданно ответила Сольвейг вместо Сириуса. — Во всяком случае, не позднее, чем сейчас, верно, мистер Блэк? — она подняла глаза на Сириуса. — Если он до сих пор жив, значит, он будет жить и дальше. Если он жив… — Сольвейг… — Сириус протянул руку, как будто хотел коснуться плеча девушки, но она помотала головой. — Ладно, я в порядке. Вы только держите меня в курсе, и если совсем откажетесь вести поиски, скажите мне, хорошо? — Я не собираюсь… — Я на всякий случай говорю, — она повернулась к Гермионе. — Пойдем, Грейнджер, это еще нужно упаковать… — Давайте, я вам помогу, — Сириус присел на корточки и начал собирать пакеты. — Вы ведь будете на гриффиндорской вечеринке, верно? — Будем, — кивнула Гермиона, поглядывая на Сольвейг. Та скривила губы. — Мое первое Рождество… — она оборвала фразу. — Ну, я имела в виду… — она поморщилась. — Господи, видел бы меня Северус — умер бы от отвращения! Она схватила свертки в охапку и быстро зашагала в сторону Хогвартса. Шаг у нее был по-мужски пружинящий и широкий, зимняя мантия развевалась не хуже снейповской. Гермиона и Сириус поспешили следом, но даже Сириус не успевал за Сольвейг. — Как у тебя дела с Гарри? — спросила Гермиона после небольшой паузы. Сириус пожал плечами. — Когда я приезжал в октябре, мы не разговаривали. Но я не виню Гарри — он был слишком занят, — анимаг скривил губы, и Гермионе вдруг показалось, что он делает это совершенно как Сольвейг. — Сейчас вот поговорю с Люпином — может, в отношении Гарри ко мне что-то изменилось… — Может, лучше поговорить с самим Гарри? — мягко предположила Гермиона. — Может быть, — согласился Сириус. — Но я не настолько смел. Остаток пути до Хогвартса прошел в молчании. Возле крыльца школы толпились ученики — готовились разъехаться по домам. Гермиона помахала рукой Шеймусу и уже собиралась зайти в замок, как на нее налетел Деннис Криви. — Гермиона, ты не знаешь, где Гарри? — Не знаю, — ответила девушка. — Я была в Хогсмиде. Может, он в драконарии? Сириус ткнул пальцем в фотокамеру, болтавшуюся на груди Денниса. — А холод ей не повредит? — Не, ей ничего не будет, — отмахнулся Деннис. — А вы… вы Сириус Блэк? — и его пальцы цепко охватили футляр камеры. — В некотором роде, — ответил Сириус. С крыльца донеслось фырканье Сольвейг. — Спорим на что угодно, что Криви не смог бы расстаться с камерой даже если бы захотел. Наверное, это теперь часть его тела… — Смейся сколько хочешь, Паркер, — с достоинством отозвался Деннис, — а иметь при себе камеру порой бывает очень полезно. Иногда происходит нечто такое, что если это не запечатлеть, никто потом тебе не поверит. — Это девиз будущего папарацци? — спросила Сольвейг насмешливо. — Тоже хорошая работа, — заметил Деннис. — О, Гарри!.. К крыльцу и в самом деле подходил Гарри, сопровождаемый Миной. Заметив Сириуса, он изменился в лице и на оклик Денниса даже не обратил внимания. — Привет, Гарри, — осторожно произнес анимаг. — Привет, — коротко ответил Гарри, поднимаясь по ступенькам мимо крестного. — Гарри! — еще раз позвал Деннис. — Счастливого пути, Деннис, — отозвался тот, не оборачиваясь.