you make me blue

Iʼm not Red Riding Hood, but I think the wolves have got me.

Чтобы попасть в Страну Чудес, не нужно следовать за белым кроликом. Достаточно втянуть ноздрёй одну белую дорожку, а тому, у кого острые зубы, пририсовать пушистый хвостик. Только пить всё, что просится в глотку, не стоит, а просьбы вроде «съешь меня» от прокуренного до заплывших глазниц манекенщика — не воспринимать всерьез. Потому что всё безумство Алисы заканчивалось где-то на Шляпнике, а там, где оказался Чонгук, его можно заменить кислородом. Он вроде бы только нашел работу, но время на осознание отняли, а вместо него натянули дорогую спонсорскую тряпку и выбросили во взрослую жизнь с пинками под зад и пьяным шёпотом в затылок: эта ночь — твоё крещение. У Чонгука крутит голову и желудок от ядовито-розовых стен, от того, что не видно ни одной трезвой морды, и больше всего от того, как люди кричат вовнутрь о своей неповторимой привлекательности. И каждый второй — лицо с обложки, которое уже не раз успели порезать и подровнять там, где не потрудилась матушка-природа. И такие ядовитые, что впору сочиться зелёной дрянью через нос и уши. У Чонгука большие глаза, и ими видно далеко и много. Даже то, чего видеть никак бы не хотелось. Молодых парней, вроде него самого, принуждают к чему-то дурному прямо у всех на виду за стойкой бара или посреди переполненного танцпола, и никто им не поможет, потому что наблюдать за тем, как ломается что-то свежее, нетронутое — зрелище, стоящее больших денег. Чонгук растягивает рукава дорогущей кофты, натягивая на пальцы, и притворяется частью тупой системы. Припадает губами к краешку стакана с чем-то остро бьющим в ноздри, притворяется, что пьет, и что вкусно, как кока-кола. Его хлопают по лопатке и тычут в щеку незажжённым концом сигареты. Не предлагают, а по факту вручают без возможности отказа. Чонгук делает пару затяжек и сдавленно выдыхает изо рта белый дым. — Так держать, — слышит, — без этого никакого веселья. А Чонгуку хочется этой сигаретой выжечь вместо чужой пьяной улыбки больной оскал, и запить это дело стаканом простой воды. Даже негазированной. Обычной. Можно из-под крана. Только без костлявых пальцев на горле и дрянного ощущения, что тебе не оставляют выбора. В сердце светодиодной катастрофы с привкусом лёгкого нуарного ужаса обитает чонгукова точка невозврата. Она с крестами в ушах, пробитыми хрящами и мастерски высветленными волосами. Держит между двух окольцованных серебром пальцев старенькие и легкие Мальборо Лайтс, разговаривает с кем-то, кто явно неинтересен и отколупливает зубами ранку на нижней губе. Рот охеренный, влажный, а вкупе с подтаявшим мэйком на глазах вырисовывает какие-то больные, несвойственные безучастному Чонгуку картинки в голове. От них ладошкой собираются кожаные брюки между ног, а коленки бьются о ножки стола. Чонгук никогда не дрочил на парней, но в крохотной съёмной квартирке есть тумбочка, в нижнем ящике которой несколько (грёбанная туча) журналов, где один и тот же пацан с охуенными губами, подбородком и бёдрами. Ёбанный небоскреб в деревне корейской высокой моды. До такого не достать, разве что любоваться из задницы, в которой тебя пичкают оксикодоном и просовывают меж зубов ещё одну сигарету. — Знаком с ним? — спрашивает Чонгук, и даже не нужно некрасиво показывать пальцем на предмет вопроса, потому что Пак Чимин — центр всего: этой толпы скелетов, клуба, коробочного чонгукова мира. Он окружен каким-то ясным белым, а не рождественской гирляндой в неоне, от которой единственное желание: выдавить себе белки глаз. Знакомый Чонгука западает куда-то вправо и вперед, прищуриваясь. А потом так по-скотски лыбится, что младшего аж потряхивает от злости.  — Пак Чими-и-ин, — растягивает на языке имя, которое знакомо каждой паре ушей в этом месте и в этом городе. Но вот сюрприз. Кажется, что чонгукова обдолбанного сопровождающего знает и сам Пак Чимин, потому что смотрит на него, кричащего его имя через метры танцпола, и салютует сверкающими кольцами на пальцах. Чонгук сжимает кожаную штанину у паха сильнее и сбивает коленки до сплошных синяков. Пак Чимин идет к ним. Пока минует зал с невысокой лестницей, успевает затушить сигарету о железную пепельницу чужого стола и перехватить с него же бокал из тонкого стекла с золотисто-янтарным содержимым. При этом знает, что никто и слова не скажет. Такому, как он, позволена любая наглость и прихоть, любой каприз, просто потому, что непозволительно хорош собой, и что более важно — знает себе цену. А стоит он несомненно дорого. Настолько, что, окинув беглым взглядом толпу, понятно — никому из вас, животных, не по карману. Верхняя пуговица глянцево-чёрной шелковой рубашки расстегнута и этого вполне достаточно, чтобы представить Чимина без неё. От такой фантазии трескается ткань брюк под ногтями и разжигается пока крошечный фитилек где-то меж рёбер. Чонгук неотрывно глядит, как красивый мальчик с обложки подходит всё ближе, и в эту секунду необходим не отбивающий раковины ушей электронный мусор, а что-то вроде arctic monkeys, под синглы которых Чимин бы здорово двигался где-нибудь на чонгуковых коленях. — Давно тебя не видел, — жмёт потную ладонь накачанного знакомого, а тот тянет на себя так резко, что чиминовы крутые пальчики накрывают участок его бедра, прихватывая джинсовые складки. Чонгук почти собирается выкрутить ублюдку локти, когда Чимин очень ловко вдавливает между кривых ног колено и удовлетворенно скалится высокому скулежу и прозрачной слюне из уголков рта пострадавшего, — только что вспомнил, почему.  — Стерва, — сквозь зубы выдавливает тот, откидываясь на спинку дивана. А Чимину наконец-то весело. — Ты с ним? — интересуется у Чонгука, который в эту секунду раскусывает кожицу за щекой до первых капель теплой крови. — Не мерзко? Чонгук не знает, что Чимин там себе навыдумывал про его положение и, по правде, просто здорово, что Чимин о нём подумал. Содержание этих мыслей пока не так уж и ценно.  — Ну, на этот раз хоть красивый, — резюмирует Пак, стряхивая со стола остатки волшебного порошка. — Говорить умеешь или научили только глазами хлопать? Чонгук очень согласен с тем, как обозвал Чимина их общий знакомый. Во всяком случае ведёт он себя сейчас соответствующе. Настоящая стерва со взглядом горделивой безделушки, из которой нестерпимо хочется выебать всю спесь. Чонгук зализывает языком свежую ранку во рту и отвечает очень красноречивым взглядом из-под спутанной каштановой чёлки. Ставит локти на стол и теперь контролирует каждый открывшийся благодаря Чимину клапан в теле. С таким нельзя быть размазнёй, а Чонгук, если честно, ахуенный актёр. Он чертовски здорово притворяется кем-то другим. Их игра в гляделки раздражает и подогревает интерес в равной степени, а до униженного и оскорблённого наркомана, стонущего проклятия на краешке дивана, уже никому нет дела. Чимин отходит назад и спрашивает:  — Идешь? Чонгук едва не сдает себя с потрохами, когда собирается улыбнуться, но в зале темно, а едкие цвета стен не оставляют возможности разглядеть эмоции. Они выходят на улицу. Чимин впереди, а Чонгук за ним прямой струной и переполненный до краев ожиданиями. На парковке выделяется прижатый к земле купе-кабриолет под цвет чиминовой рубашки — чёрный, как смерть, и, скорее всего, не менее опасный на ночной дороге. Поджарую корму украшают изящные фонари и скульптурный бампер, по которому Чимин небрежно постукивает пальцами, а затем резко бросает Чонгуку блестящие ключи от этой немецкой красавицы, объясняя:  — Надеюсь, ты не пил, потому что я — да, и за руль не сяду. Чонгук молча смотрит, как Чимин загружается в пассажирскую капсулу, и сам садится на водительское кресло. Его спутник откидывает затылок на подголовник и расставляет острые коленки в стороны. У Чонгука во рту что-то прожигает связки и плавится липкой жижей по стенкам горла.  — Мы как, сдвинемся сегодня с места? — Чимин глядит на молчаливого парнишку и видит его настоящего за паршивой попыткой того выглядеть круто. Вот он неловко вставляет ключ в замок зажигания, вот долго возится с ремнем безопасности, а от рёва мотора вообще подрывается задницей с кресла, бегло оглядываясь. Чимин не может не поинтересоваться, — первый раз за рулем? Качает головой. Водил. Допотопный родительский Дэу Матиз. Но тот и разбить было не жалко, в отличии от риска оставить на чиминовой тачке один свой отпечаток.  — Куда ехать? — спрашивает Чонгук, и от удивительно певучего голоса Чимин забывает очередную колкость. Это же надо было умудриться отыскать в вонючем гадюшнике такое сокровище.  — Ты же за рулем, — отмирает Чимин, — вот и решай. Чонгук знает одно место. Может, оно даже Чимину понравится. Они едут около двадцати минут, слушая радио и звенящий в ушах уличный гомон, когда Пак спрашивает то, что следовало спросить в самом начале:  — Как тебя зовут?  — Чон Чонгук.  — И как давно ты здесь, Чон Чонгук? Очень просто определить, что тот не местный. Слишком уж большие глаза на всё, что творилось в том клубе, из которого они быстро уехали. Они ещё немного переговариваются о возрасте и выясняется, что Чимин старше на два года и этим фактом неприкрыто довольствуется. А потом как-то вдруг за пределами автотрассы обнаруживается отсутствие городских построек, зато полно голых камней и звезд на небе. Чимин замерзает и врубает опциональный подогрев кресел. Его рубашка так легко надувается от ветра, что, не будь она заправлена в брюки, давно бы улетела следом за остатками городской суеты. А Чонгуку его кофта уже не кажется такой дурацкой. Она хотя бы греет. Дорога становится более ухабистой, а впереди северного пригорода уже немножко различаются горы. Чонгук совершает остановку на последнем перекрёстке перед тем, как можно будет заняться горным туризмом. Отстёгивает ремень и присматривается к тонкому и острому Чимину совсем рядом. Настолько красивый, что даже не верится. — И что теперь? Я должен волноваться? — коротко смеётся глянцевый мальчик, раскидывая пальцами волосы. На нём много украшений: сережки, кольца и тонкая цепочка, болтающаяся на ключицах. Всё блестит и отвлекает от самого Чимина, который без всего вышеперечисленного всё равно сверкает. Такие, как он, не теряются в толпах и не выходят из головы даже после тысячных попыток его оттуда выдворить. Чонгук упирается ладонью о коробку передач, сцарапывает кожу о что-то твердое, но даже не придает этому значения. Потому что по-настоящему важно то, как Чимин заторможенно моргает на странного младшего и выдыхает в сухие, обветренные губы. А Чонгук тычется широким носом в его щёку, прикрывает тяжёлые веки и целует в тот самый охеренный рот, который, должно быть, придумали именно для поцелуев. Так скоро и уже страшно хочется больше, глубже, с языком и припухшей розовой корочкой после. Чонгук останавливается на секунду, чтобы собраться в один организм, когда Чимин размыкает влажные губы и предупреждает:  — Еще раз так сделаешь, до Сеула будешь добираться на своих двоих.