you make me blue

I want it now, I want it loud, I want it my way But everybody doesnʼt fight like that.

Новый город быстро вручает Чонгуку работу, друзей и состояние внутренней рефлексии. Расслабляться некогда и пока не хочется, потому что нужно сделать себе имя и достать до звезд. Хотя бы до одной. Он знакомится с прикольным Хосоком и его безумными рассуждениями на высокие темы о красоте и её рабах — людях. Они пьют много кофе, который Чонгук не любит, но он любит разговаривать с теми, кто немножко не от мира сего. Хосок-хён один из таких. Кроме встреч с ним, Чонгук существует только на работе. Это как бы неправильно, но это всё, что тот пока может себе позволить. Он возвращается домой либо среди ночи, либо под утро и первым делом всегда идет в душ. Важно: смыть с себя остатки косметического масла, содрать с пальцев засохшую краску и грёбанные блёстки, а затем отмокать в остывшей воде и глубоко в себе ненавидеть этот разукрашенный цирк уродов. Когда-то хотелось фотографировать красивых людей до ужаса сильно. Теперь хочется найти в красоте жизнь и сделать её заставкой на телефоне, чтобы вот она, близко-близко и всё ещё существует. Но Чонгуку попадаются одни позёры с манией величия и отсутствием моральных принципов, на которых жалко тратить плёнку и время. Их просто жалко. Чонгуку нужна точка опоры, которая вернёт веру в то, что его работа — не просто ловля кривляний на камеру и отфотошопленные бёдра. Ему хочется снять с кого-то шелуху, сбросить корону и различить живое сердце, которое как и другие: испытывает животный страх, настоящую боль и любовь размером с континент. Чонгук так сильно хочет заполучить Чимина хотя бы на пару часов, чтобы вытрясти весь мусор, избавить от шума радиопомех и вернуть к началу, когда не пририсовывали эти остервенело надоевшие стрелки, а на щеках был румянец от поднявшейся температуры, а не от «качественных» китайских румян по скидке. Хосок приводит Чонгука практически за руку на очередную попойку обычных неспящих трудоголиков, находящих слабое утешение в выпивке, молодом теле или парочке первых очередных затяжек. Хосоку хочется танцевать, а он всегда делает то, что хочет, так что Чонгук как-то очень скоро остаётся один на один с обществом, которое проще тихо ненавидеть, чем попытаться в него влиться. Разница с той ночью, когда Чонгук попрощался со своей натуральностью была в отсутствии чужой руки, запихивающей в него плохие коктейли и дешёвые сигареты. И это, кажется, единственный плюс. Ему откровенно скучно и даже на удивление неплохая музыка не дает заглушить в себе ощущение, что всё не то и не так. Нужен идефикс. Нужна причина. Чёрт, Пак Чимин, как же ты, бля, вовремя! — отлипает от стенки, перехватывая картинку с порога. Спустя недели такой же кайфовый, застилающий веки густой дымкой, мягкий. Чонгук смелее и сильнее, и Чимин задыхается в возмущении, требуя отпустить. Выцарапывает узоры на запястье, пока ведут по коридору, в котором некому пялиться на светловолосое солнце. Тут только он и Чонгук, не проглотивший ни грамма лишнего, но испытывающий ахуенную жажду вытворить какой-нибудь херни. Желательно с Чимином вместе, и чтобы в этот момент поменьше одежды на обоих.  — Ты ахуел? Чимин тонкий и очень компактный, когда кто-то, вроде Чонгука придерживает его за плечи и тащится от разницы в силе. Ему так легко причинить вред, что страшно надавить не там и не так, а ещё страшно просто напугать, поэтому Чонгук отпускает, кривясь от ощутимых толчков в живот острыми локтями. — Я спрошу ещё раз…  — Я хочу тебя, — перебивает младший, заставляя Чимина внутренне содрогнуться. — И хочу тебя сфотографировать. Давай, ты согласишься.  — А давай ты пойдёшь на хер?!  — Я заплачу, — предлагает только потому что знает, что Чимин откажет. Да у него и денег таких никогда не было и нет. Чимин начинает смеяться и это странно. Чонгук предполагал, что ему за это прилетит по почкам.  — Да ты больной, — театрально стирает с нижних век невидимые слезы, — и как? Это хоть с кем-то работает?  — С любым, — отвечает честно.  — Докажи.  — Тогда ты согласишься на одну сьёмку, — выдвигает условие и уже чувствует, как внутри всё теплится от победы.