you make me blue

Странное дело — возвращаться туда, откуда всё начиналось, имея за плечами горький опыт и целую жизнь впереди, чтобы применить его в пользу себя и того, кто в конце концов выбрал вас. С легкой душой, меняя высокие потолки и стеклянные балконы, Чонгук выкупает когда-то давно снимаемую квартиру у пожилой пары, у которой есть волнистый попугай и старая кошка по имени Стелла. И бродя по двум единственным комнатам с пыльными шкафами до самой верхушки люстры, он дышит полной грудью, держа за руку того, с кем хочется построить из этого конструктора настоящий дом. Не растрачивая себя на ерунду, вроде решений о том, какими обоями стоит спрятать голые стены, Чимин предлагает их просто покрасить. В небесно-голубой. И чтобы без цветов и звездочек, а до ужаса примитивно. Как если бы у них не было денег на большее. У них в запасе четыре ведра акриловой краски цвета неба и чиминовых линз, за которыми тот прячет пряную корицу. В одной руке валик, в другой горячие пальцы Чонгука. Апрель стучится в окно с апельсиновым рассветом, а в квартире настежь раскрыта каждая открывающая дверка, впуская внутрь салатовую весну. По радио крутят старые хиты Кристины Агилеры, а Чимин двигает бёдрами под бессмертную «Genie in a bottle», вымазывая ладонь в густых мазках голубого. — Иди ко мне, — подзывает к себе Чонгука, который когда-то успел избавиться от пропитавшейся запахом аммиака рубашки. Короткие рукава домашней футболки закатаны до верхушки плеч, и от вида загорелой кожи, блестящей от пота, Чимину становится почти нечем дышать. Чонгук не в силах сдержать улыбки и наивно полагает, что ему достанется мокрый поцелуй в губы или, быть может, в твердую линию челюсти. Делает два больших шага вперёд и совсем не ожидает того, что его нос измажут в краске, сгибаясь в плечах от звонкого смеха. — Ты серьезно собираешься так себя вести? — размазывает пятно грязным полотенцем, делая этим еще хуже. Его большой нос теперь кажется еще толще, а синий вдруг отлично смотрится с влажным блеском тёмных зрачков. Чимин отбивается валиком, когда его подхватывают за бёдра, забрасывая на одно сильное плечо, кость ключицы на котором болезненно впивается куда-то в низ живота мальчишки. — Отпусти! — просит он, шлепая пятнистыми от краски ладошками того по лопаткам. — Чонгук, опусти меня сейчас же! Но теперь очередь Чонгука смеяться, направляясь к единственной мебели во всей квартире — заправленному в прозрачную латексную клеёнку дивану. Он шлепает Чимина по правой ягодице, которая начинает гореть от удара даже через плотную джинсовую ткань, и бросает на скользкую поверхность, холодящую чувствительную кожицу открытых плеч. — Что? — удивляется он, когда Чимин заламывает над выразительными глазами брови и поджимает ярко-розовые губы в обиде. — Ты же просил отпустить. Мальчик молча предпринимает отчаянную попытку встать на ноги, но Чонгук придавливает коленом его бедро, удерживая на месте. — Чонгук, — в чиминовом голосе должна быть, наверное, слышна хоть какая-нибудь угроза, но младший слышит только липкое, словно пальцы в краске, желание отремонтировать не только стены, но и ту жаркую потребность друг в друге, которая так долго мешала обоим спать по ночам. — Чимин, — повторяет следом за хёном тот, наклоняясь всем туловищем, водя ледяным носом в закоревшей вонючей субстанции по мягкой, розоватой щеке, прикрывая глаза. И Чимин не может, а главное даже не собирается уговаривать себя в том, что ему, в отличие от всё ещё подросткового Чонгука, не нужно вот это вот. Потому что нужно! Он больше не может себя заставить поверить в то, что легко проживёт всю жизнь без худых, длинных пальцев в своих волосах, без улыбок, спрятанных в уголках плеч и жарких, как свежая глина из печки, поцелуев с языком в полуразрушенной гостиной. Потому что, правда в том, что не проживёт. Не получится. Чимин уже слишком зависим от щедрых комплиментов и клятв о будущем на двоих. Чонгук ему не просто нравится. Чимин в Чонгука влюблён. Как тот и хотел. Как просил много месяцев, вырастая за сезонами, обрастая ответственностью и терпением. Влюблён так, что до боли страшно себе признаваться в том насколько сильно. И, наверное, это глупо, но Чимин по-другому не умеет и не хочет. А хочет, чтобы изнутри рвало весной, а запах сильного, молодого тела, толкающегося в него от потери контроля над самим собой, перекрывал густой запах акриловых красок. Они целуются так долго, что у одного и у второго начинают сладко побаливать губы. Улыбка между ними связывает румяные лица веточкой тёплой слюны, и Чимин открывает глаза первым, надавливая ногтями под затылком младшего, опуская ниже, плотнее к самому себе. К сердцу, которое беспощадно избивает себя о его грудную клетку, заполоняя грохотом перепонки. Чонгук теряет равновесие, соскальзывая ладонями по чёртовой клеёнке. Мог бы упасть и раздавить мальчика под собой, если бы Чимин не перевернул их набок, теперь наваливаясь сверху на Чонгука, удобно устраиваясь на его коленках. Чонгук, сколько себя помнил, терпеть не мог холод. Всегда прятался от него, где получалось. Бегал, скрывался, тихонько ненавидел. И раньше чиминовы линзы так же жадно забирали его накопленное тепло, которое хотелось в себе придержать, но быть может дело было совсем не в них? Может же быть такое, что это только один Чимин раньше смотрел с равнодушным расчетом, а теперь так, словно в Чонгуке скрыто самое важное, уже необходимое и без которого не прожить больше ни одного дня? И холод этот больше не болезненный, а свежий и долгожданный, как море. Чонгук привстаёт с дивана, чтобы накрыть губами его дрожащие ресницы, за которыми целая вселенная и бескрайняя водная гладь, пробивающая высокими волнами до мурашек. Моргнешь лишний раз, и тебя накроет разрушительным цунами, не давая ни единого шанса на спасение. А Чонгук и не против захлебнуться. Что угодно, если это сделает их с Чимином вечными. — Ты похож на того голубого гнома из мультика, — вдруг говорит мальчишка, ёрзая по напряжённым бёдрам и снова смеётся, мокро кусая за предплечье. Грязная футболка Чонгука мешает им быть еще ближе, так что тот её захватывает пальцами снизу, прокатываясь когтями верх по груди, напоминая себе еще раз о том, как ему повезло. Младший помогает стянуть футболку через голову, забирая в свои руки его очаровательные пальцы, чтобы положить их поверх собственных грудных мышц, что вздымаются с такой восхитительной тяжестью и красиво настолько, что слова отказываются произноситься вслух — слишком примитивные для того вида, который сейчас перед чиминовыми глазами. — Чёрт, — Чонгук выдыхает мальчишке в раскрытые губы, облизывая собственные. Опускает ладони на его пояс, оглаживая плоский живот, щекоча короткими ногтями ямку вдоль позвоночника под его светлой, абсолютно лишней рубашкой в клетку. — Всё ещё не могу в это поверить, — признаётся, разглядывая рисунки синих полос от краски на мальчиковых плечах, поверх адамового яблока и одинокой родинки над ключицей. Чимин слегка сцарапывает с его груди оливковый загар, ощущая, как поперёк линий жизни и семьи на ладонях в режиме вибраций постукивает огромное любящее сердце. И этот трепет так волнителен и хрупок, что пробивает на невозможно непривычное: — Поверь, — говорит он, вдавливая подушечки пальцев почти вовнутрь, под кожу, обозначая своими отпечатками. — Поверь, что я здесь, и я люблю тебя. Нижняя губа младшего падает, а язык пересыхает от тяжести слов, которые ему говорят, неотрывно глядя в глаза, не моргая. Два года спустя, после того, как сам Чонгук повторял то же самое почти каждый день, он наконец-то услышал ответ. И это не просто значимый момент. Он самый, что ни на есть, незабываемый. — Поверь в то, что ты первый человек, которому я в этом признаюсь. Поверь в то, что я чувствую это гораздо дольше, чем ты можешь себе представить. Поверь тому, что это не твои до одури обалденные глаза, такие же чёрные, как и все твои сорок одинаковых футболок в шкафу старой квартиры. Поверь, что это не потому, что от тебя пахнет дождём, а на вкус ты, как чёртова клубника. Поверь в то, что я люблю тебя не за что-то. Поверь в то, что я люблю тебя за тебя. Чимин падает ему на грудь, тычась носом в чистый кусочек шеи, от которого всё равно несёт аммиаком. Целует до жалкого быстро и без лишних мыслей. Просто так захотелось. Этого требовала нужда разговаривать с его кожей. — Ответь, — прогоняет пальцами отросшую чёлку с глаз, с заботой приглаживая её под своей ладошкой. — Скажи что-нибудь. — Это первый раз, — хрипит Чонгук, не сводя с Чимина чёрных-чёрных зрачков. И ты хоть об стену разбейся, но понять, о чём том думает — сложнее задачек по молекулярной физике. Чимин даже не пытается, и только слушает дальше, потому что разговаривать — важно, но слушать — необходимо. Для того, чтобы не упустить самое важное. — Первый раз, когда ты говоришь больше меня, — заканчивает младший, и косая улыбка почти разбивает Чимину сердце. Сложно вспомнить что-то красивее. — В этом тоже виноват ты, — оправдывается мальчишка, улыбаясь в ответ. — Говорить меня научили родители. Но только ты научил меня разговаривать. — Я должен взять на себя ответственность? Чимин кусает губы, проводя указательным пальцем по чонгуковым рёбрам. Бессовестно дразнит, пожимая плечами: — Если хочешь, — толкается бёдрами вперёд, соприкасаясь с младшим животами вплотную. — Правда, я бы больше хотел, чтобы ты взял что-то другое. Чонгук запрокидывает голову назад, шелестя ледяной клеёнкой на спинке дивана, когда между ног нажимают пятью короткими пальцами, разгоняя по спине сладкую дрожь. — И что же это? — спешит спросить юноша, в ответ массажируя всё ещё спрятанные в тесные джинсы чиминовы ягодицы. Мальчик неожиданно заводит одну руку за спину, не глядя пытаясь что-то отыскать, продолжая неотрывно следить за широкой грудью, вздымающейся верх и вниз с неспокойной частотой. В предвкушении. А Чимин только по странному улыбается, охая именно в тот момент, когда пальцы нащупывают что-то твердое и продолговатое. Чонгуку в живот тут же прилетает вонючий валик, брызгающий на затвердевшие соски небесно-голубой краской. — Ты не серьезно, — отказывается поверить Чонгук, собираясь вот-вот завыть от досады. Чимин же только сползает с его колен, кряхтя и немножко теряя равновесие от того, как непривычно и неуютно вдали от чонгуковой кожи, от его дыхания на своём лице и синего носа в тесном контакте с его собственным. Но Чимин не хочет, чтобы их новая-старая квартира вечно пахла акрилом. И если сегодня они не закончат хотя бы одну комнату, то маловероятно, что закончат в ближайшие недели. Потому что оба озабочены, безответственны, а еще до ужасного остро влюблены друг в друга. И это так же неудобно для ремонта, как потрясающе восхитительно для их будущего, где: синие стены, чёрные футболки, длинные поцелуи, как клубника без сахара и стопроцентно честное «я люблю тебя» не от одного, а уже от обоих.