you make me blue

I wanna know, I wanna know your secrets I wanna know, I wanna know your everything

07:45 AM Чимин думал, что этой ночью ему нужен только он сам. Он понял, что ошибался, когда, подъезжая к каменной высотке, от которой теперь сводит судорогой всё лицо, замечает Чонгука и его дурацкую толстовку с капюшоном до родинки под нижней губой. — Прости, — прежде всего извиняется младший, шагая навстречу маленькими шагами. Переживая, что в любую секунду его оттолкнут, как часто это происходит, если застать Чимина врасплох. — Я знаю, что не должен был приезжать, но я волновался. Думал о тебе и… Чимин поднимает руки до его затылка — горячего и непривычно приглаженного, с отросшими коричневыми волосками. Целует именно там, где хотелось еще на парковке, в родимое пятнышко над подбородком, а потом между губ, в передние зубы. И плевать, что некрасиво. Какая разница, как они выглядят? Чимину хочется. Мальчишка почти теряет голову от того, что наконец-то делает, как ему вздумается, а не так, как написали больные сценаристы его никудышной жизни. — Что… что ты делаешь? — дышит ему на лицо Чонгук ярким ароматом обычной зубной пасты, и Чимин улыбается от того, что младший даже зубы почистил прежде, чем его встретить. Какая бездумная потребность избавить от неудобств. Понравиться больше невидимыми мелочами. Только вот Чимину неважно, насколько свежим у Чонгука будет дыхание. В это мгновение важно то, чтобы тот дышал ему в легкие. Заставил ощутить целостность костей. Целостность себя. — Нравлюсь себе, — отвечает Чимин, продолжая улыбаться уже юноше в его маленьких ладонях. Чонгук волнительно оглядывается вокруг них, боясь обнять любимого мальчика хоть за что-то. А вдруг тот распадётся? А вдруг всё окажется неправдой? Что если…- Я здесь, — шепчет Чимин, приподнимаясь на носочки, отвечая мыслям младшего, — никуда не убегу. Поверь мне. Они поднимаются в люкс на последнем этаже, который столько дней душил в квадратных метрах хозяина своими пустыми, тёмными углами. Но сегодня Чимин не один, а Чонгук готов бороться с каждым демоном, который решит напасть из-за спины. Они избавляются от верхней одежды. Ключи от кабриолета Чимин роняет между кофейным столиком и краешком кремового коврика из шерсти. Чонгук собирает с его раскрытых губ горько-сладкие необещания будущего, а из раскрытого окна завывает восхитительный, темно-синий апрель. Они не должны, но могут. Они хотят, и происходят друг с другом. Как было задумано в самом начале. Когда Чонгук еще не знал нужных слов, а Чимин не умел подсказывать правильные. А теперь слова больше не нужны. Потому что все давным-давно сказаны. Плохие и хорошие. Добрые и злые. Все до единого. Чимин больше не хочет разговаривать словами. Он хочет говорить по коже губами — безмолвно, жарко и с небольшими укусами в предплечья. Пересчитывая ресницы, собирая с них пыль комнатной температуры и не пытаясь сравнивать с другими. Других нет. Чонгук их всех закрыл собой и своей дебильной, непробиваемой упёртостью. — Подожди, — просит Чонгук, отнимая нежные ладони старшего от своего живота, оставляя за рёбрами все десять крошечных отпечатков. — Постой. Не торопись. Чимин роняет голову ему на голую грудь, что едва начинает покрываться бисеринками блестящего пота от того, как бежит кровь под его живой и тёплой бронёй. Держит пышные, зацелованные до мрачной красноты губы над его ключицами, прикрыв глаза. Прислушиваясь. — Я люблю тебя, — зачем-то снова повторяет Чонгук, пытаясь привстать на локтях, чтобы взглянуть на лицо мальчишки, спрятанное на его собственной коже. Он мечтал об этом слишком долго, чтобы теперь принять как должное. Он никогда не будет принимать Чимина как должное. Чимин отталкивается от его груди, чтобы невысоко подняться. Оторвать губы от сердца, чтобы положить на чонгуковы, выслушав и заткнув мокрым языком. — Я знаю, — отвечает мальчик, притираясь носом к его щеке. Солёной от дорожки слёз, случайно выпавшей от незнания. — Брось его, — старая песня западает в уши, и в этот раз не просьба, не мольба, а последняя попытка. Чонгуку не нужно об этом предупреждать. Всё понятно по тому, как колотится душа сквозь клетку скелета. По тому, как опускаются плечи. Как дрожат чудесные, музыкальные пальцы на худых, чиминовых боках. Мальчик убирает с горько-кофейных глаз непослушную, косо постриженную чёлку. Мучительно улыбается ему в самые дёсны, кусая за нижнюю губу. Задевая ту самую родинку, от которой сердце уже бьётся чаще. Только от одной чёртовой родинки. Отвечает, запаздывая, но успевая к последнему выдоху из чонгуковых губ. — Уже. А глупенький Чонгук и не понял.

***

06:22 AM Набраться смелости для того, чтобы разорвать с кем-то отношения — сложно, но не так сильно, как набраться смелости для того, чтобы разорвать отношения с самим собой. Тем, который долгие годы повторял на зеркале косые трещины. Которого, как ты думал, сожрали большие города и толстые кошельки с деньгами. Когда Чимин стучится Намджуну в дверь его грёбанного замка Дракулы, встречая рассвет тяжёлыми веками и легким рассудком, тот совсем не ожидает его увидеть. Где-то на втором этаже особняка, в одной из спален, обязательно кутаются в простыни дорогие шлюхи с белой кожей и жирными стрелками до ушей. На кухне варит кофе полуголый Тэхён, забыв о том, что похмелье не лечится кофеином, а алкоголизм — бессмысленными ночами с чужими парнями. — Малыш, где ты был? — едва собирает все четыре слова на сухом языке Намджун, пытаясь взять за руку, но Чимин прячет её в кармане куртки, сжимая в кулаке серебряные ключи с брелком от Прада. — Гулял, — отвечает, в отличие от старшего совершенно трезво и понимаемо. — Что ты делаешь? — заламывает тёмные брови, щурясь от рассветного света за дверью. Смотрит за тем, как Чимин снимает с рук все кольца и браслеты, скидывая их детским конструктором на элитную итальянскую плитку. А вместе с ними наконец бросает и ключи от дверей, в которые больше не собирается возвращаться.  — Какого чёрта, Чим?! Что за представление? — Оно называется «всё закончилось», — спокойно объясняет мальчишка, выдыхая освободившимся местом слева под грудью. Намджун глядит без эмоций. Разве что спутанные волосы на самой макушке слегка потряхивает сквозняком с улицы. И Чимин смотрит на него, не понимая, как мог так долго держаться за этого человека? Был ли в этом когда-нибудь смысл? Был ли вообще смысл в «них»? — Детка, это уже не смешно, — предупреждает он, пытаясь подступиться ближе, но Чимин делает то же самое, только назад, отступая. — Зайди внутрь и мы всё обсудим, — не просит. Требует. Но больше нет желания слушаться и бояться. Теперь лишь только одно: привыкнуть к тому, что принимать решения можно и нужно самому. — Прощай, Намджун, — твердо произносит мальчик, опускаясь с лестницы главного входа, не оборачиваясь на ступеньки. Старший всё еще собирается бежать за ним. Вцепиться в горло и задушить в своих придуманных отношениях. Но Чимин быстрее, потому что трезвый и наконец-то свободный от тесной, золотой клетки.

***

08:05 AM — Но почему теперь? — Чонгук задаёт один вопрос, только с открытой душой надеясь на честный ответ — какой есть, без прикрас, без попытки подсластить там, где горечь данным-давно обесцветила все чувства. Чонгуку честность необходима больше, чем еще одно возможное завтра. — Потому что он меня не стоит, — с улыбкой отвечает Чимин, а младший и не помнит, чтобы тот когда-нибудь улыбался также много. — Мне нужно было время, чтобы в этом разобраться. «А я стою?» — стоило бы спросить Чонгуку, но вместо этого страшно упустить момент, который как старый пергамент. Попробуй зажми в ладони сильнее, чем можно, и после собирай труху до тех пор, пока не сотрёшь пальцы в рваных мозолях. Чимин больше не говорит, а только с какой-то трогательной, материнской заботой обнимает ладонями его лицо и смотрит, присматривается, до сих пор улыбаясь. И Чонгуку никогда не привыкнуть к этому. К тому, что Чимин скорее всего счастлив. И может ненадолго, но хотя бы в эту самую секунду. И не с кем-то, а с Чонгуком, который однажды, как и многие другие, предлагал деньги, имея только душу. А теперь, купаясь в деньгах, предлагает что угодно, кроме них, потому что Чимину они никогда не будут нужны также сильно, как слепые попытки достучаться до замученной страхами сердцевины. — И что теперь? — спрашивает фотограф, слегка дрожа от повторения его первой ошибки, когда он посмел отнестись к Чимину, как к чужой собственности. « — И что теперь? — А теперь надевай свитер и сполосни лицо. Юнги вот-вот будет здесь» — Чего ты хочешь? — медленно моргает тёплый мальчик, крепко держась пальчиками за округлые плечи, под которыми совсем бесшумно перетекают напряжённые сухожилия. И хочется уже их как-нибудь расслабить. Чтобы Чонгук перестал задыхаться в себе, беспокоясь за каждое непроизнесённое собой слово. В конце концов Чимин не фарфоровая куколка. Не разобьётся. — Скажи. Чего ты хочешь? Чимин где-то читал, что в отношениях важно делиться. И не обязательно ждать каких-либо больших событий, а можно просто сесть вечером за ужином и пересказать к примеру, как утром за пальцы укусил соседский пёс, а еще о том, как йогурт на обед оказался просроченным, а чай безвкусным. Главное не молчать. Не прятаться за масками идеальных людей, у которых вечно всё в порядке и никогда ничего не происходит. Ведь это подрывает доверие, и с обоих начинают крошиться былые чувства, оставляя за собой голые, пустые изнутри манекены, похожие на те, что стоят за витриной магазинов. Только на вас нет красивой одежды, и вы не улыбаетесь, а скалитесь, злясь на города, людей и погоду. Но больше всего на себя. За то, что когда-то промолчали, когда нужно было говорить. — Чего ты хочешь, Чонгук? — повторяет Чимин, не желая сдаваться. Они шли к этому почти год. Разве можно теперь опустить руки без борьбы? — Я хочу всё, — вдруг признаётся Чонгук, осторожно заправляя светлые волоски тому за ушко. — Хочу писать тебе длиннющие сообщения, и не трястись после часами, ожидая, что ты как обычно не ответишь. Хочу встречать в аэропорту, когда ты будешь возвращаться из какого-нибудь Лондона и делить на двоих мои наушники, целуясь на заднем сидении под музыку девяностых, игнорируя ломаный корейский таксиста. Хочу вернуться в свою первую квартиру из двух комнат и построить её заново вместе. Хочу покрасить стены в синий и переживать, что запах не выветрится и за неделю. Хочу узнать на кого учится твой брат и простил ли тебя отец. Хочу вчера. Хочу сегодня. Хочу завтра. С тобой. На годы. Хочу ссориться по мелочам за то, что забыл помыть посуду, или за то, что мясо на ужин вышло пересоленным. Хочу так яростно мириться, чтобы соседи вызывали полицию. Хочу ещё больше этого, потому что мне всегда будет слишком мало. Хочу, чтобы когда-нибудь ты тоже сказал, что любишь. Но я не хочу торопить. Не стану просить. Готов ждать, сколько попросишь, если только ты скажешь сейчас, что в этом есть смысл. Что у меня есть шанс. Что у нас есть шанс. Они ближе, чем были когда-либо друг к дружке. И даже не физически, а той эмоциональной нитью, что завязалась еще оранжевой осенью под рёв звериного мотора и молочных Нью-Йоркских туманов над заледенелой Ист-Ривер, когда сиреневые Клематисы рвали душу на части своей поздней красотой, а чужие пальцы обжигали ладони. Чимин толкается серединкой мягкого лба Чонгуку под корешки чистых волос, пахнущих свободой и морем. Держится за плечи, как за то единственное и последнее, что поможет ему удержаться в этой нереальной реальности, где счастье познаётся не в сладких обещаниях, блестящих белым золотом, а в том, что за деньги не купишь. В том, что старые люди называют красотой души. А у Чонгука она такая красивая, что даже глазам больно, но оторваться еще больнее. Невозможно. — Есть, — наконец отвечает мальчик. И Чимину тяжело признаться в том, что это самая большая правда в его жизни. Когда Чонгук целует его прикрытые веки, влажные от его мокрого дыхания, повторяя бесчисленное количество раз хриплое «спасибо», Чимин только надеется, что с этой секунды в его жизни правды станет чуточку больше.