Голодные Игры: больше, чем жизнь...

Сказать, что я чувствую себя, как выжатый сухофрукт — ничего не сказать. Мне казалось, что все мое тело облили бензином и подожгли. И сейчас я не преувеличиваю. Адская боль в области живота, головы и шеи. Я не знаю, как описать сейчас мое состояние. Не хочется ни есть, ни пить, ни жить. К чему все это? Почему мои глаза вновь открылись? Но самое интересное ждало меня только впереди. Чуть-чуть припустив голову, я заметила, что на огромном белом бинте на моем животе проступило алое пятно. Я не понимала откуда оно взялось, но вся брюшная полость, словно парализована, но в тоже время неприятное ощущение сопровождало каждый мой вдох и выдох. Изучая дальше свое тело, я поняла, что моя шея совсем не двигается. Только сейчас почувствовала, что ее туго стянули этим воротником, не дав мне даже на миллиметр повернуться с сторону. Голова гудела, как будто по ней стукнули двумя тарелками одновременно. Не знаю, сколько я уже здесь валяюсь, но посмотрев немного вниз, я увидела маму. Она склонилась рядом с моей рукой и неспокойно спала. Ее волосы спутаны и взлохмачены, а на лице такая печать горя и боли, что меня привело в полнейший шок. Я не обещала тебе, мам, то, что ты просила. Все по честному. Вдруг она вскочила, как будто увидела что-то ужасное, и тут же взглянула на аппараты рядом с моей кушеткой. Волна облегчения накрыла ее с головой. Когда мать перевела на меня свой отстраненный взгляд, я думала, что ее хватит сердечный приступ. Лицо побелело от шока, а серые глаза увеличились в несколько раз: — Блок «С»! Срочно! Пациентка очнулась! Блок «С»! — завопила мама, выбежав в коридор. Послышались громкий топот ног, чьи-то восторженные крики. В мою палату залетело несколько врачей, которые тут же принялись меня допрашивать, словно псих больную: — Как тебя зовут? Сколько лет? Говорить можешь? — люди в белых халатах заполонили все свободное пространство. Я совсем потерялась и запуталась. Вас слишком много! Можно по порядку? — Меня…- я начала еле шептать. Такое уже было несколько дней назад, когда Пит чуть не удушил меня, но сейчас оказалось все в сто раз тяжелее. Я не могла дышать, когда говорила, и не могла говорить, когда дышала. А доктора наперебой проверяли все аппараты, разговаривая на непонятном языке: — Проверьте брюшную полость! Тут кровотечение, доктор Сириус! Сильное? Пытаемся остановить! Рана неглубокая, но продолжает кровоточить! Работайте руками, а не языком! Что с позвонками? Снимок показал, что один вывихнут! Шею зафиксировали?! Да, с самого начала после определения повреждения! Поставьте капельницу! Уже, сэр! — и это продолжалось бесконечно долго. Они все перекрикивались между собой, будто вытаскивают меня с того света, хотя я уже жива. Когда этот гул наконец-то стих, и мама что-то нажимала в этих приборах, я прошептала: — Что произошло? — мой голос похож на шипение змеи. Я не знаю, как вообще меня можно было расслышать. Моя мать посмотрела на меня с такой злостью и сожалением одновременно, что я чуть не провалилась со стыда. Мне хотелось перед ней извиниться, но я не знала как. Она села на мою кушетку, поправляя трубку, идущую от какого-то аппарата к моему носу, а затем так же тихо проговорила: — Ты пришла в себя. Это самое главное, девочка моя. Об остальном поговорим попозже, хорошо? — я конечно же не согласилась с ее мнением. Слишком много секретов! Надоело уже, честное слово! Мать заметила мою реакцию, и только спустя какое-то время, сквозь невидимые слезы, сказала: — Ты была в коме, Китнисс. Целую неделю ты лежала тут, как труп. Пуля прошла слишком глубоко, задев селезенку. Была сложна операция, после которой ты не приходила в себя. Джереми говорил, что нужно подождать 3-4 дня, а ты все не возвращалась и не возвращалась… Я не знаю, каким Богам молиться, что ты наконец-то здесь. С нами…- я была в шоке от того, что рассказала мамы. Я ожидала услышать что-то вроде «Все нормально. Ты пришла в себя. Раны неглубокие, не считая шеи!» Но то, о чем мне только что поведали, совсем казалось другой реальностью. Я не знаю, не помню, чтобы в меня кто-то стрелял! Откуда эта пуля? — Мам…- снова тихонечко пробубнила я, как бы извиняясь. Она взяла меня своей дрожащей рукой. Я чувствовала, что еще чуть-чуть, и она разрыдается до головной боли прямо сейчас, — Прости, — договорила я, опустив глаза. Не представляю, что испытывает мать, когда знает, что ее ребенок находится на грани жизни и смерти. Ведь кома — это то самое подвешенное состояние, когда ты ничего не можешь сделать… Кожа покрывается мурашками, когда мать украдкой утирает слезинки с щек: — Ты не виновата, Китнисс. Надо было раньше тебе про Райана рассказать. Это я с дуру ума сглупила, промолчала… Отдыхай. Я зайду к тебе попозже, — я до сих пор не могу понять, что послужило поводом для Кристенсена меня похищать? Причем здесь Татум и ее ребенок? Вспомнив о них, я тут же спохватилась: — Мам! — чуть громче прощебетала я. Она была уже у двери, когда обернулась ко мне: — Что случилось? — в ее глазах мгновенная паника и испуг. Она уже была готова звать на помощь, но я опередила ее своим вопросом: — Как там… Тейт? Она была в положении и…- я не могла больше говорить. Воздуха в легких совсем не осталось, и меня накрывала новая волна боли. Мама немного замешкалась, обдумывая ответ, а потом как-то отстранено произнесла: — С Татум все хорошо, но ребенка она потеряла. Паскаль сделал все, что смог. Мне пора бежать, дочка. Не загружай себя ненужными мыслями, договорились? — я лишь слабо кивнула, переваривая информацию. Как тут можно не загружать себя другими мыслями, когда я только что осознала, что неделю пролежала в коме, а девушка, которая спасла меня от смерти, потеряла ребенка? Райан ударил ее в живот! Я помню, с каким наслаждением он это сделал! Ком застревает в горле, и в голове проносятся те звуки выстрелов. Это было последнее, что я слышала. Неужели в меня стреляли? Тогда почему я видела Кристенсена с алым пятном на груди? Почему я запомнила испуганное и такое виноватое лицо Мелларка? Это мне все приснилось? Я запуталась совершенно! Мне казалось, что еще чуть-чуть, и я точно взорвусь от вопросов. Мне хотелось с кем-то поговорить, излить все эмоции, но я была особой пациенткой, и вход посторонних был запрещен.

***

Время в больнице всегда тянется, как вечность. Я пролежала в этой палате совсем одна вот уже целую неделю. Голос ко мне возвращался, но шея ужасно болела. Паскаль сказал, что мне придется ходить с этой повязкой около 2-х недель, а то и месяц, пока позвонки полностью не восстановятся. Рана в брюшной полости уже не так саднила, но ходить и вставать с постели было очень трудно. Голова уже не гудела, но постоянные визиты врачей доставали хуже тикающих часов. Из палаты мне запретили выходить, так как боялись, что мне резко может стать плохо. Меня накрывало чувство подопытного кролика. За мной был такой тщательный уход, как будто я самый ценный экспонат этой больницы… Я не могла найти себе места весь оставшийся день. Ко мне кто только не приходил: психологи, работники, врачи, медсестры, мама, Паскаль… Но не Пит. Он снова будто испарился. Не знаю, с чем это связано. Возможно, он не хочет со мной пересекаться. Возможно, что те испуганные глаза были лишь моим воображением? Но таким реальным! Я спрашивала маму каждый пять минут, нет ли ко мне одного важного гостя. Она понимала о ком я, и грустно мотала головой. Если я не поговорю с Мелларком с глазу на глаз, то можно считать, что из комы я не выходила. Мне надоело постоянно гадать, что произошло с ним тем вечером? Мне надоело придумывать какие-то оправдания его поведению! Все, что я хочу слышать от него и других — правду. К чему привели эти секреты? Я со сломанной шеей и пулей в животе! Прекрасно! Только почему-то никто не понимает, что от этих тайн меня уже тошнит. Нарезая круги по палате, я почувствовала головокружение. Мои нервы снова расшатались, а шеей двигать нельзя! Опять меня заковали в цепи и держат в полном напряжении. И когда я уже совсем отчаялась и приняла тот факт, что Мелларка ждать не стоит, в палату влетела мама и утвердительно кивнула без слов. Он пришел… Я видела, как мать смотрела на пекаря, пока он приближался к моей палате. В ее взгляде опаска и настороженность. Теперь она тоже не доверяет этому мальчику с хлебом. Во всяком случае, она старалась сделать вид, что ей все равно, но вряд ли у нее это хорошо получилось. Подняв высоко подушку, чтобы не лежать здесь, как мертвая, я поудобнее устроилась на кушетке. Разговор будет длинным, и уверена, не самым приятным. И вот, я вижу его в дверях. Сказать, что он рад нашей встрече — нет. Его накаченные плечи напряжены, лицо не выражает никаких эмоций. Он смотрел на меня и долго изучал. Конечно, если тогда я ничего себе не придумала, то последний раз Пит меня видел с пулей в животе. Я нервно сглатываю, когда мама с осторожностью прикрывает дверь, но не захлопывает, словно говоря: «Я все слышу и вижу!» Художник садится на стул, и в палате поселяется гулкая тишина. Я смотрю прямо в эти голубые глаза и вспоминаю нашу последнюю ночь. Он душил меня. Он пытался меня убить, и если бы не Тейт!.. Отбрасываю эти мысли из головы. Я не хочу ссориться с Мелларком, но выяснить правду я обязана, поэтому и переступаю через себя, начиная диалог первой: — Я думаю, нам нужно многое обсудить…- пекарь оперся локтя на коленки и опустил голову. Он не смотрел мне в глаза. Ком медленно, но верно подбирался к горлу. Не думала, что между нами будет такая пропасть! И разве ради этого я ждала с ним встречи? Ну нет уж. Теперь я не сдамся: — Я не знаю, как начать. Не знаю, что говорить сейчас. Мне просто нужно знать. Я устала от лжи. Устала от постоянных секретов, недоговорок и молчания. Ты сам видишь, к чему это привело. Расскажи мне! Хватит скрывать! — голос прорезался, и я позволила себе прикрикнуть. В приоткрытой двери, я заметила силуэт мамы, но мне уже было плевать. Пит смотрел прямо на меня. Его губы слегка приоткрыты. Он ужасно нервничает, но и мне сейчас не лучше: — Это… сложно, Китнисс. И я не уверен, что ты готова к настоящей правде. Сейчас ты лежишь тут, с повязками на всех частях тела, с синяками и требуешь от меня разбередить тебе душу окончательно? Ты думаешь, я не знаю, что с тобой было после… того случая? Я видел те огромные сине-лиловые синяки на твоей шее! И я знал, что это моих рук дело! Я прекрасно понимал, что я сделал с тобой в тот вечер! Но как я могу объяснить этот поступок? Как рассказать? Я не знаю… Я правда не знаю…- он схватился за голову и начал ходить перед моей койкой. Сердце пропускало удары. Я понимала, что сейчас мой ход. Я должна доказать ему, что готова, что не боюсь теперь никаких слов и действий: — Пит… Ты боишься, что я испугаюсь и позову на помощь после твоих слов? Нет. Ты даже не представляешь, что со мной было, когда я очнулась на следующий день в больнице. Да, паническая атака, синяки — это все не то. Это только внешне. А внутри я хотела разорвать себя на мелкие кусочки, хотела поджечь свое уродское тело… Я боялась не своего отражения в зеркале! Я боялась потерять тебя! Уже много раз были произнесены мной эти слова, но я не придавала им такого глубокого значения, как сейчас! Ты хоть знаешь, как я ждала тебя сегодня? И мне надоело молчать об этом! Я в открытую могу заявить, что уже вряд ли смогу когда-то без тебя! И это не просто привычка… Мы столько прошли вместе, Пит! Надоело бегать друг от друга! Надоело делать вид, что мне все равно. Ты нужен мне. Нужен, как никто другой, и я больше не боюсь говорить об этом! И я прошу тебя: просто расскажи мне все, что ты знаешь…- я выдохлась. Честно, не знаю, к чему приведет мой монолог, но сейчас на самом деле стало легче на душе. Я сказала все, что хотела. Теперь ход за Питом. Он долго сидел молча, словно обдумывая мои слова, а потом забубнил: — Мой старший брат… Он был очень непостоянным человеком. Я много раз замечал, как он сначала влюблялся в одну девушку, потом в другую, и много, да почти каждой, он разбил сердце. Я не понаслышке знаю, что это такое, но я мужчина. Девушки переносят это гораздо больнее, чем он мог себе представить. И вот, среди таких оказалась Джуди. Это была любовь Райана Кристенсена, человека, жившего в шлаке и торгующем на черном рынке. И кто бы мог подумать, что все так обернется? — и Пит рассказал мне всю историю. Про алкаша, про спасение, а потом вдруг подметил: — За день до той Жатвы, мой брат сделал из Джуди очередную игрушку, бросив ее со словами о ее безнравственности и легко доступности. После этого, разгневанная на моего брата, она пошла и рассказала все это Райану, рассчитывая на то, что тот пойдет набивать ему морду. А в итоге… Райан убил Джуди. Не знаю, осознанно или в гневе, но тело этой брюнетки нашли в каком-то закоулке, с засохшей кровью из головы. После этого в шлаке Кристенсена больше не видели, а мой брат с легкостью забыл ту брюнетку, — я не могла дышать. Сердце билось настолько быстро, что я думала, оно вообще перестанет стучать. Мурашки пошли по телу, когда я осознала весь ужас истории! Он убил брюнетку с серыми глазами, влюбленную в Мелларка! Руки невольно затряслись: — Он хотел убить меня! Он хотел отомстить вашему семейству, убив меня! Я помню, что перед тем, как в моей квартире случился хаос, я заходила с Райаном в твою пекарню! Он признался мне в чувствах, а я отвергла его, сказав, что люблю тебя! Он вновь оказался в той ситуации, что и 10 лет назад! — я чувствовала, что паника и истерика накрывают меня. Я сидела за одним столиком с человеком, который уже давно придумал план, как получше меня зарезать! Господи! Никакое удушье не сравнится с тем, что я поняла только что! И вдруг, волна теплоты и спокойствия окутала меня. Мощные и родные руки Пита обвились вокруг моего хрупкого тела. Я не могла сдержать слез. Это было все вместе: слезы боли, страха, отчаяния и счастья. Да, даже в такой момент я нашла в себе силы порыдать от счастья. Пит еще крепче прижимает меня к себе, и я чувствую, как начинаю задыхаться, так как воротник на шее сильнее затянулся. Пекарь тут же убрал руки, и облако спокойствия разрушилось: — Я не хочу, чтобы ты уходил, Пит! Неужели мне не удалось тебя убедить? Неужели ты правда думаешь, что я боюсь тебя? Да, возможно, тот печальный опыт отторгнет тебя, но я знаю, что в тот момент был не ты! — Мелларк закрыл мне рот одним указательным пальцем: — Я не закончил рассказывать все, что знаю, Китнисс, — его голос поверг меня в ступор. Что еще? К чему мне быть готовой? Теперь пекарь сидел уже рядом и аккуратно обнимал за плечи: — Это я стрельнул в Райана… И это я попал в тебя. Пуля, прострелив грудь Кристенсена, затем угодила и в твое тело. И ты даже представить себе не можешь мое состояние, когда я узнал, что из-за меня ты пролежала в коме неделю! Китнисс… Я бы никогда в жизни себе не простил, если бы с тобой что-то случилось, слышишь? И я больше всего боюсь, что мне снова кто-то подмешает этот яд в чай, и я не сдержусь…- последние слова еще больше повергли меня в шок. Что он только что сказал? — Райан подмешал тебе яд? Откуда он у него? — Пит покачал головой: — Это был не Райан, а Тейт. В тот день, когда она принесла бумажку о беременности. Не знаю, как у нее это вышло, не знаю, откуда у нее этот охмор… Но суть ни в этом! Я не хочу причинять тебе боль. Вновь. Правда, не хочу, — и тогда мне стало все равно: на шею, что заболела, стоило мне только чуть повернуть голову; на Райана, который, возможно, до сих пор жив; на Тейт, что лежит в психиатрическом отделении… Мне стало все равно, когда я наконец-то сказала те слова, о которых сама долго молчала: — Я верю тебе, Пит Мелларк. И ты должен поверить в себя. Я… Я люблю тебя, — он посмотрел на меня своими ясными глазами, полными такой теплоты и любви, что его чувства не требовали огласки: — Прости меня. Я очень… — не дав ему договорить, я целую его в губы. Осторожно, вспоминая родное, а потом уже не задумываясь не о чем, когда он отвечает на мой поцелуй…