Ущербная Луна

      Гаэлль наблюдал за метавшимся у костра Даннаром, вороша сучком прогоревшие головешки. В ноздрях блондина торчали пучки сухой травы, длинную рубаху и стёганную куртку сотник снял, оставшись в одних кожаных штанах с сапогами, и без устали махал руками, прогоняя жар из тела. Выглядело комично, Даннар походил на крота-переростка, но смеяться генерал не спешил — знал, что сотнику, не имевшему его выдержки, приходилось несладко. Над равнинами опустилась ночь, а добраться у их увеличившейся компании за полдня вышло лишь до края пустошей, оставив за спиной длинную полосу Вдовьих болот и сиротливых холмов. Лагерь решили разбить, не отходя от заброшенного тракта, расположившись у старого, как мир, каменного столба-указателя, на поверхности которого ещё сохранились выдолбленные руны на языке столь древнем, что никто уже не помнил ни народа их породившего, ни значения. Убитых в схватке княжеских наемников альфы оттащили в подлесок, где закидали срубленными ветками, без особой надежды на то, что тела не растащат оголодавшие после суровой зимы и холодной весны волки. В пылу боя они упустили момент, когда стороживший коней наёмников мальчишка, вскочив в седло одного из жеребцов, бросился в лес, но догонять его не стали. Было дело поважнее — беглецы на старой колымаге, поняв, что насиловать и убивать их не станут, бухнулись в ноги спасителям, наперебой голося «пощадить и не возвращать в руки жестокого хозяина». Более бойкий бета принялся красочно расписывать их страдания в руках Наруфиль-хана, который «и досыта не кормил, и продыху не давал», да ещё и требовал каждую ночь, чтобы ублажали его без меры. А если что не так, любил плеткой охаживать и голодом морить. Когда бета закончил, оба снова разрыдались, размазывая слезы по запылённым мордашкам, украсившись серыми разводами. Гаэлль, голова которого уже раскалывалась от усилий сдержать свою природу рядом с течным омегой, жестом оборвал завывания страдальцев и велел им садиться в повозку. Услышав, что генерал намерен взять беглых рабов с собой, а уж по прибытии к Каэллу Дархану решить их дальнейшую судьбу, Даннар лишь руками всплеснул, но язык за зубами удержал. Ровно до того момента, как Ат-Нараш объявил привал и услал бету по воду к протекавшему неподалеку ручью, а сам занялся костром. Вслед за Хранителем к воде направился и прихрамывавший, бледный, как мел, Дарующий. — Вот скажи мне, на кой-ляд ты взял с собой беглых, которые мешком с камнями на наших ногах повиснут? — в запале напустился сотник на друга. — Ты едва лошадей не загнал, пока мы караван догоняли. С Наруфиль-ханом ругался, обоз торопил, а теперь мы благодаря этим непутевым и вовсе ползём, как черви. — Не бросать же было бедолаг, — генерал пожал плечами. — Они беглые! За укрывательство беглых рабов в Йоннете головы сносят. Генерал угрюмо поджал губы. — Здесь тебе не Йоннет. На землях Севера рабов нет. — Ну да, ну да, — едко выдал Даннар, остановившись, чтобы стереть пот со лба, — совсем нет. А как же те, кого вы в плен на поле брани берёте? — Бранники служат тому, кто его в плен взял, пять зим, если сразу себя не выкупают. А рабское ярмо на шею воина, побеждённого в честном бою, никто из моего народа не наденет, не замарав своей чести. Сотник, фыркнув, сел на землю, скрестив ноги. — Какие вы благородные. Это ж только Юг да Средиземье рабов держит, а вы — бранников. Свободных и на победителя спину гнущих. А омежки побеждённых так же добровольно в постель ваших воинов прыгают и бастардов плодят. — Каждый ребёнок признаётся его отцом. Не признать своё дитя позор для альфы и смерть для новорожденного и родившего его омеги. Отказавший младенцу в праве носить имя рода альфа обязан доказать вину Дарующего, совершившего бесчестье. Совет старейшин, выслушав обе стороны, выносит своё решение, прав ли Защищающий. И только доказав измену, альфе будет позволено умертвить дитя и опозорившего его дом Дарующего. Даннар остервенело поскрёб причинное место. — Дикари — они и есть дикари. Гаэлль обижаться не стал, знал, что ворчит сотник от того, что взвинчен от близости течного. Оттого и бегает едва не голышом вокруг костра, избавляясь от полыхавшего внутри жара. Несмотря на то, что Даннар был только на год младше самого генерала, возможности оказаться так близко к течному омеге у средиземца ещё не было. Омег в цветении, как на Юге, так и в Средеземье берегли как зеницу ока, закрывая на омежьих половинах дома, под охраной бет, допуская к ним только супругов. Незамужних Дарующих берегли и того пуще, памятуя, каким богатством станет девственность омеги на брачных торгах, когда придёт время отдать его в семью жениха. На Севере течных берегли так же. Дарующие крепостью своего здоровья были куда слабее альф и часто не выдерживали суровых зим, свирепствовавших лютыми морозами да глубокими снегами. Зачастую мёрли омеги молодыми, потому каждый из них был на вес золота. Им и платили за право увести в свой клан. Вольных же омег, не пребывавших под защитой старшего альфы, было немного, только в больших городах, да и те, памятуя о том, как тяжела была судьба бастардов, в дни цветения носа из домов не казали. А в терпимых домах* за звонкую монету купить можно было только бету. Омега, уличённый в продаже своего тела, карался смертью, дабы не подавать дурного примера другим Дарующим. Потому особо удачливым в делах любовных Даннар не был. Блондин хоть и обладал статным телом да смазливой физиономией, но в присутствии Дарующих робел без меры, терял дар речи и омежьи взгляды обходили его стороной, сосредотачиваясь на Гаэлле. Северянин, в отличие от сотника, притягивал к себе Дарующих, как пламя свечи ночных мотыльков. Вскоре от ручья вернулись омега с бетой, притащив два деревянных ведра с водой. Дарующий, кутаясь в подбитый мехом плащ Гаэлля, опустился у колеса повозки, подальше от альф, а Тирит с деловитым видом притащил из повозки котелок. Налив в посудину воды, бета захлопотал над костром. Альфы, отвлекая себя от усилившегося запаха течного, заворожённо следили за тем, как юноша споро подвесил котел на железную треногу, сыпанул из мешка крупы, добавил горсть сушенного мяса из запасов сотника и принялся стряпать ужин, ворча на мешавшего ему Даннара. И у костра тот близко уселся, и ноги у сотника слишком длинные, и соли со специями с собой в дорогу «две бестолочи альфы» не взяли. Всем, видать, не вышли, ни умом, ни сообразительностью. Побратимы переглянулись — сварливым оказался парнишка, с истинным характером хозяйственного Хранителя. Но в пути парень явно бременем не будет, взяв на себя то, чего отродясь ни один альфа не любил — куховарить, да нехитрый быт обустраивать. Помешивая варево в котелке, бета насыпал в стоявшую рядом плошку сухого порошка из кошеля на поясе, добавил воды и протянул Даннару. — Выпей, — велел он так, словно супругом командовал, — полегчает, а то скоро глазёнки наружу вылезут, да пар из ушей пойдёт. Даннар, плошку взяв, сунулся в неё носом, забыв про торчавшие из ноздрей пучки соломы и ожидаемо вляпался ими в настой. Бета захихикал. Издал слабый смешок даже маявшийся у повозки омега, следивший за сидевшей у огня компанией измученными глазами. Сотник, покраснев так, как умеют краснеть лишь блондины, щеками да шеей, выдернул затычки из носа. — Что это ты мне за яду сыпанул? — с деланной злостью спросил средиземец. — Травку зоряницу, помогает нюх отбить. — А ему почему не дал? — сотник махнул головой на давившего улыбку генерала. — Так он стойкий, запах терпит, — задиристо поддел бета. — А я, значит, слабак, да? Бета небрежно повел костлявым плечиком, открывшимся в широком вороте рубашки, расшитой у ворота мелкими цветочками. — Ты один тут у костра прыгаешь дурным козликом, альфа. — Ах ты ж… Сотник, вспыхнув, отбросил плошку и глубоко вдохнул для продолжения гневной речи. Вдохнул зря, щедро «глотнув» омежьего духа, и, взвыв, схватился за пах. Член альфы встал колом, и сотник заплясал, шипя от боли и вырывая шнурки из петель на ширинке. — Не здесь! — тут же сбросив улыбку, рявкнул на него Гаэлль. Даннар, опомнившись, зыркнул на омегу дикими глазами и, развернувшись, рванул в темноту. Над головой сотника пролетела издавшая насмешливый клёкот Перла. Рваные обрывки ругательств сотника затихли за неширокой полосой кустарника, растущего на берегу ручья. — Простите несдержанность моего друга, — Ат-Нараш поднялся с седла, чтобы подбросить сухого хвороста под булькавший казанок. — Не часто ему приходится путешествовать с течным омегой. Уж если быть точным, то впервые. — А тебе, выходит, уже доводилось? — с любопытством спросил бета. — Было однажды, — признал альфа, усаживаясь обратно на седло, — в войско пробрался сбежавший из дома Дарующий, вслед за своим любовником. Состриг косу, переоделся конюшонком и влился в обоз. В пути мы задержались на пару незапланированных седмиц, и паренек затечковал. — И что было? — подал голос со своего места омега. Гаэлль покосился на него, стараясь вдыхать через рот. — Побоище, — угрюмо бросил он, — отряд за мечи схватился, охваченный гоном. Возлюбленного омеги, который на защиту своей пары встал, посекли в запале, а омегу из-под кучи тел с трудом вырвали беты. Не подоспей к нему помощь вовремя, разорвали бы в клочья. Мальчонка едва с ума не сошёл, узнав, что альфу его насмерть зарубили. И себе беду принёс и пару потерял. Нечего Дарующим на войне делать. Над лагерем повисла тишина, притих даже бета, застыв над казанком с деревянной ложкой. Первым ожил омега, выдав тоскливое оправдание, что свою судьбу не выбирал. Тирит, встрепенувшись, бросил на него быстрый взгляд и тут же опустил глаза, ссутулив плечи. Омега, держась за обод колеса, поднялся на трясущихся ногах и полез в повозку. Генерал, следивший за бетой, усмехнулся, скривив уголок рта. — Как звать-то твоего друга? — спросил он у мальчишки. — Феникс, — пискнул тот мышью, и, опомнившись, заколотил ложкой о стенки казанка, помешивая его содержимое, — моё имя ты уже знаешь. — И из каких краёв будете? — Из окраин Средиземья, — бета не замечал пристального взгляда альфы, — из одного поселения мы. Сироты. Община нас за долги продала, на зерно для весеннего посева обменяв. Лишние рты общине было не потянуть. Пробежавшая по лицу альфы тень прошла мимо глаз беты. Гаэлль отвернулся, вглядываясь в темные небеса. Над лагерем застыл щербатый круг полной луны. Одинокий небесный странник, всегда приходящий лишь в ночь. — Средиземье, говоришь… — таэт замолк, пожевав губу. — Не слыхал, чтобы в Средиземье так худо в поселениях жили. — Неурожай был, посев мурашиная болезнь выела, — бета колотил по казанку всё яростнее, — зерно порченное оказалось, молоть нельзя было. Вот нас с Фениксом, да ещё двух омег-сирот и продали заезжему торговцу, за шесть пудов зерна. — Продешевили. Такое сокровище в хозяйстве куда дороже стоить должно. — А то, — подбоченился Тирит, но поняв, что тот насмешничает, скис и проворчал, что каша готова. Пахло вкусно, Хранитель умудрился из их скромных походных харчей приготовить достойную снедь и плошку подал Гаэллю едва ли не с королевским величием. Генерал, приняв плошку, словно невзначай скользнул пальцами по ладони беты. Ни одной мозоли на ладони паренька не обнаружил и усмехнулся. Крестьянский сын, говоришь, ну-ну. Проглотив кашу, да ещё и куском чёрствой горбушки стенки плошки до блеска вычистив, альфа, поблагодарив бету за ужин, поднялся и, подхватив ведро с водой, направился к лошадям. Оба вышколенных боевых жеребца терпеливо дожидались своей очереди, переступая с ноги на ногу, и приветствовали приближение Гаэлля тихим ржанием. Потрепав обоих по холке, Ат-Нараш провёл рукой по боку своего каурого жеребца, отзывавшегося на ласковое имя Верный. По лошадиному боку прошла рябь, жеребец, мотнув головой, уткнулся мягким носом в плечо брюнета. Ночи в степях были и в разгар лета прохладными, и альфа заботливо укрыл спины обоих жеребцов попоной. Напоив лошадей, Гаэлль, вытянув из лежавших рядом с лошадьми седельных сумок старый плащ, вернулся к костру. Бета просеменил мимо него с плошкой в руках, неся отвар трав Фениксу, для поддержания сил. Пока шла течка, омега еды в рот не брал. Проводив его взглядом, альфа лёг у костра, укутываясь в плащ. Сытый желудок клонил в сон, тело больше не ломало болезненным напряжением, скопившимся тяжестью в паху. Задремавший было таэт резко сел, осознав, что больше не чувствует присутствия течного и одновременно с этим услышал вопль беты. Тирит выскочил из повозки и, не удержавшись за борт, шумно шлепнулся на землю. — Феникс! — отчаянно крикнул он генералу. Альфа уже и сам понял причину облегчения в теле и, склоняя «блудливых течных и полоумных сотников» «Едрить твою налево!» на все лады, выпутался из плаща и заспешил к ручью, бросив по пути Хранителю, чтобы тот оставался в лагере. Томные стоны Гаэлль услышал, не дойдя до места действа — укрытого кустами берега ручья, подпитывавшего своими водами Вдовьи болота. Уже зная, что увидит, но ещё лелея надежду, что успеет удержать друга от ошибки, генерал вломился в густой кустарник и, оставляя на колючках клочки рубашки, выбрался на небольшую проплешину, укрытую густым ковром травы. Выбрался и в сердцах сплюнул, узрев голый мускулистый зад сотника, лихо охаживавшего сладко стонущего под ним омегу. Стоя на четвереньках, истомившийся по члену альфы Дарующий, задрав рубашку на плечи и приспустив штаны, с энтузиазмом подмахивал сопевшему блондину, который от наслаждения и губу прокусил до крови. А насладится и вправду было чем. Тонкий, гибкий омежка, расплескав по плечам каштановую гриву волос, отдавался с таким желанием, что впору поверить было, что двигало им не течное тело, а любовь, внезапно вспыхнувшая — так жарко, вывернувшись, прижимал к себе голубоглазый голову Даннара, выстанывая в его губы призывы не отпускать его и брать глубже. На чистом высоком наречии Кэссэ, которое крестьянскому сыну из Средиземья и знать-то было не положено. И Даннар брал, не понимая ни слова, глухой ко всему, кроме зова плоти. Брал со всей страстью, вбиваясь в податливое тело, что, казалось, само жадно всасывало его в себя, отпускать не желая. И сжимал в ладони аккуратный член омеги, под ходившим ходуном животом. Вожделение гона окатило Гаэлля невыносимо жаркой мучительной волной, толкнув шагнуть на поляну с рыком. Но остановиться сумел, сжав в кулаке колючую ветвь, покрытую красными плодами. Боль от врезавшихся в кожу колючек отрезвила, заставив похоть отступить, заменив возбуждение гневом. Повернувшись, альфа, стиснув зубы, направился обратно в лагерь. Бета ждал его, сидя у костра и, увидев вынырнувшего из темноты злого, как улей пчёл, альфу, испуганно сжался в комок. Не помогло — генерал, ухватив его за ворот, поднял на ноги и встряхнул, как нашкодившего котёнка. — А теперь рассказывай, маленький хитрец, — угрожающе прошипел он, переходя на наречье Кэссэ, — за каким Тёмным Наруфиль-хан подослал тебя к нам, дав в помощь чистокровного нардизза* в течке. И не смей мне лгать, — закончил он на общем наречьи *, — иначе и тебе, и тому, кого ты называешь Фениксом, шеи сверну и в степи непогребёнными брошу! Хранитель, побелев, как полотно, попытался было вырваться, но не вышло — альфа был куда сильнее, и Тирит, сдаваясь, выложил правду… терпимых домах* — публичный дом. общее наречье* — язык, на котором говорят все народы мира Триземелья. При этом в каждой из стран есть свой «национальный» язык. нардизз* — так называют омег высшего сословия в Кэссэ — одном из двух самых больших южных королевств.