Ущербная Луна

Над горами поднималось солнце, заливая погружённую в предрассветный чуткий сон крепость мягким светом. Каллен сидел на широком подоконнике, наблюдая за рождением нового дня. С улочек крепости тянуло дождём — запах мокрой земли мешался с запахом дыма, свежего хлеба и луковой поджарки с кухонь. Каллен покинул опочивальню своего старшего пять дней назад и вернулся в собственные покои на омежьей половине. Вернулся и понял, что комнаты, в которых он жил с того самого момента, как дед привёз его в Горное гнездо, забрав из негостеприимного дома Нарэтов, стали для него чужими. Невыносимо холодными, пустыми — его темницей из четырёх стен. Первые дни он бродил по покоям неприкаянной, истерзанной мучительной ревностью и тоской тенью. Там, за стенами покинутой им опочивальни Гаэлля, место рядом с Ат-Нарашем занял чужак-южанин. Айлин, а не он сидел у постели его супруга, ждал, когда тот пробудится от двухдневного сна, а затем выхаживал: кормил с ложки, менял повязки и спал там же… Пусть и не на одном ложе, но рядом, на поставленной у стены кровати. И Каллен не сомневался, что Айлин вскоре сменит своё одинокое ложе на постель Гаэлля, как только тот наберётся сил. Почему не сопротивлялся этому? Не вышвырнул наглеца-бету из крепости? Гордость не позволяла опуститься до позорной склоки, что даст повод горцам сомневаться в его, Каллена Дархана, крепости духа. Покажет себя слабым омегой, вцепившись в косы южанина — и станет посмешищем в глазах каждого альфы, омеги и беты Горного гнезда. И первым его поднимет на смех дядюшка Алатар, неожиданно весьма сблизившийся с южанином. Доставлять такого удовольствия своим недругам Каллен не станет. Укроется за стеной безразличия, натянув уже привычную маску-броню и погрузится в дела крепости, решая насущные вопросы. Зима близится: кладовые следует наполнить; проследить за возвращением отар в зимние хлева в низине; отправить обозы в Нижний дол с рудой; пополнить запасы угля и дров, чтобы каждый очаг в долгие зимние ночи горел ярко, даря живительное тепло. Дел было невпроворот, чем и занялся, убегая от рвавшей грудь муки. Прерывая его тоскливые мысли, над горами пророкотала надвигающаяся гроза. Северная осень готовилась вступить в свои права, напоминая о приближении сезона затяжных дождей и стылости. Робкий стук в дверь отвлёк его от рассеянного созерцания сизого неба, и Каллен повернул голову навстречу вошедшему в опочивальню Тириту. Хранитель принёс его завтрак: сыр, кусок холодной баранины, приправленной травами, и фрукты. На ещё горячем, прямо с печи, хлебе таял кубик масла.  — Я осмелился потревожить твой покой, магрис, — Тирит, поставив поднос, приложил руку к груди и почтительно склонил голову. — Ты не звал, и я обеспокоился. — Мой верный Тир, — Каллен слабо улыбнулся, — ты всегда беспокоишься. — Моё сердце принадлежит тебе, магрис, — бета не поднимал глаз от пола. — Потому я всегда буду думать о твоём благополучии. Слова были храбрыми, но осекать его Дарующий не стал. О любви беты к нему знал и, что греха таить, чувство это грело. Покинув подоконник, омега, натянув на плечи сползший халат, подбитый мехом, направился к столу. Тирит принялся раскладывать блюда, подлил в кубок разбавленное сладкое вино. Пройдя мимо него, Каллен с благодарностью скользнул кончиками пальцев по его руке. Хранитель встрепенулся, едва удержавшись от желания ухватить тонкое омежье запястье и поднести к губам. Но не стал, знал предел, за который ступить права не имеет. Давно свои мечты под замок запирать научился, чтобы доверие и дружбу сберечь. Сперва с Амарисом, теперь и с Калленом. Опустившись в кресло, Дархан поднял кубок. — Встал ли уже Ансельм? — спросил, пригубив вина. — С самой зари на кухнях видел, — подтвердил Тирит, нарезая фрукты маленьким серповидным ножом. — Я передал ему твой приказ заняться подсчётом зерна, и жрец пообещал к полудню справиться. В помощь к нему двух служек приставил. Дархан одобрительно кивнул. Тирит, как и Феникс, стали для наследника неоценимыми помощниками, и домашняя челядь слушалась обоих беспрекословно. — Распорядись, чтобы на кухни двух плотников отправили, крышу над кладовыми глянуть: плесень на стене появилась, значит, черепица влагу пропускает. — Я прослежу. — И бочонок со смальцем кожевникам надо отправить. Охотники две медвежьи туши привезли, тук* пусть весь вытопят, воском зальют и на ледник в подвалы положат. Два горшка Пелегуну отдели, в зиму детей от грудной хвори лечить. — Уже сырец топят, — деловито доложился бета, — Пелегун за ними следит, чтоб ни одной драгоценной капли жира не пропало. Яркая молния вспорола небосклон, прокатив над долиной оглушающий гром, и Каллен, вздрогнув, зябко повёл плечами. — Пора последних углекопов и рыбаков в крепость вернуть. Ещё седмица — и долину дожди накроют. Дороги раскиснут и телеги с запасами уже не пройдут, в грязи завязнут. — Гонцов пошлю к обедне, — бета заботливо накинул на его плечи шерстяной плат. — Я приказ отдал купальни натопить, от тепла и масел кости болеть перестанут, — то, что Дарующий тайком, морщась, потирает больную ногу, от Тирита не укрылось. Каллен протяжно выдохнул, снимая руку с привычно нывшего на непогоду колена.  — Хромый, горелый омега… Кому такой нужен? Тирит отвёл взгляд, поджав губы. Мне,  едва не закричал в голос, но наружу ни звука не выпустил. — Не меня он выберет, а его, — закончил неутешительно Дархан, возвращаясь к глодавшим его мыслям. О ком ведёт речь омега, пояснять Тириту нужды не было. — А пусть и так… — выпалил храбро, — если верность не сбережёт, пусть уходит из крепости на свои развалины. Каллен, нахмурившись, глянул на бету. Зря он этот разговор завёл. И негоже было позволять виричу дурное о своём господине говорить. — Ступай, Тир, — сказал, впуская в голос сухость, — жди меня в купальнях. Я приду, закончив с делами. И Кантора позови, письма написать надобно. Хранитель, поняв, за что его отсылают, мысленно выругал себя за несдержанность и поспешил исполнить его приказ, алея щеками. Секретарь появился с руками, занятыми целой кипой свитков, чистых и исписанных. Бета-служка тащил за секретарём столик для письма с наклонной поверхностью. Оба отбили поклон и принялись обустраиваться. Дархан терпеливо ждал окончания их возни, потягивая вино из кубка. Забродивший сок позволил расслабить напряжение, голову слегка кружило, но эффект быстро прошёл, стоило Кантору заверить, что он готов к диктовке. Каллен отставил кубок. Стоило уже давно сделать то, к чему его подталкивали обстоятельства. За окном громыхнуло, пока далеко, за горами в стороне Зубца, но редкий дождик уже добрался до крепости, забарабанив по крышам. Служка покинул опочивальню, и Кантор с готовностью застыл с пером, ожидая его указаний. — Тэру Керстану, — Каллен разомкнул губы, — первое письмо отправишь ему. Кантор дёрнул бровью, но послушно заскрипел пером, выписывая витиеватые литеры письма северян. Письмо было коротким, но его текст раззадорил любопытство Писаря. Каллен сообщал тэру крепости, расположенной у устья реки Нэрва, протекавшей по Нижнему Долу, что принял твердыню деда под свою руку и просит прислать ему лакуна — законника для трактования некоего документа. О каком документе идёт речь, писать не стал, и завершил письмо предупреждением об рыскающих далеко за пределами своих степей ордынцах. Второе письмо должно было полететь с почтовым голубем, потому напоминало скорее записку. На клочке пергамента Каллен велел изложить просьбу к старшине над дружинниками Дозорной башни — Кафуру. Воину было велено прибыть в крепость ближе к ночи и, никому не сказываясь, предстать пред очи наследника для важного разговора. Такое же послание было отправлено и к дозору на перевале у Чёрного зубца — Сваргу. Прибытие своё в Горное гнездо альфам было велено держать в тайне от остальных. Закончив с текстом, Кантор скатал послания в трубку и, замысловато обвязав шёлковой косицей, поднёс на медном подносе к наследнику. Каллен выпростал руку из широкого рукава. Писарь капнул сургуч, и наследник, стянув с пальца дедов перстень, оставил оттиск на горячей смеси смол. — Письма отправить немедля, — сказал, вновь надев перстень на палец. — Я сам лично прослежу за их отправкой, магрис, — Писарь спрятал послания в карман своего рабочего балахона. — Я закончил порученную мне работу, магрис, — сказал, не спеша уйти. — Работу? — Переписал последние сведения о Мис та омэ и моё предположение было верным. Тал мор и тал линге — потомки народа, которым правили омеги. И я нашёл врага, который, очевидно, и погубил ассами. — И кто же это были? — Ассами называли их бестелесными — ками, и считали, что это духи, могущие занимать любую оболочку, будь то даже неживая плоть — камень, дерево. Они могли создать своё тело из будь-чего. — Чего же эти ками хотели от нашего мира? Кантор развёл руками: — Этого записи не сохранили. Но в летописях я нашёл упоминание о том, что именно ками создали Врата, а так же Жезл и Чашу, что были украдены у них другим великим народом магов, и потому ками утратили способность открывать врата и ходить между мирами, сея зло между смертными. — Похоже на сказку, — пробормотал Дархан. — Расскажи мне лучше об ином, — Каллен кивнул на разложенные на столе свитки. Их Писарь принёс ранее, и изучению длинных цепочек имён и дат Дарующий посвятил не одну бессонную ночь. — Зачем моему деду понадобились сведения о родовых древах князя Шэррана и Ат-Нарашей? — Каэлл Дархан изучал не только их, — Писарь потупил взор. Каллен нахмурился: — А чьё ещё древо вызвало его любопытство? — Собственного рода — Дарханов. — Но зачем? — удивился Дарующий. — Тэр не сообщал мне о причине своего интереса, но позволь высказать некую свою догадку, — Кантор поднял взгляд на омегу, — думается мне, что твой дед, магрис, искал потомков трёх братьев моэрров. Каллен погрузился в молчание, обдумывая услышанное. Кантор переминался с ноги на ногу, ожидая, когда он заговорит. Писарь рассказал наследнику не всё. — Мой дед… знал о Третьем? — Дархан еле слышно нарушил тишину. — О всех трёх близнецах, — уточнил Кантор, — и собирал о них всё, что мог добыть в ближних и дальних землях. И в своём интересе он был не одинок. Когда я по поручению тэра прибыл к жрецам за копиями летописей рода, то узнал от старика-жреца — мастера копий Агаста, что с тем же поручением в храм некогда прибыли посланцы короля с Юга. Они затребовали те же копии, а так же летописи о моэррах, собранных жрецами за пять веков. — И какому же королю понадобились эти сведения? — Эзариусу — Королю-Пауку. И прибыли посланники к жрецам в зиму, прозванную на Севере Лютой. — Пятнадцать зим минуло, — подсчитал Каллен. Зима тогда и вправду приключилась памятная, много люду с собой в ледяные чертоги забрала. А поздняя весна принесла с собой пошесть*, добавившую новых потерь. Секретарь кивнул: — Тэр Каэлл изучал свитки несколько полных лун и самолично сделал пометки на полях. Пометки Каллен видел, но разобрать написанные краткие обозначения из литер и цифр не смог. — Общего в отмеченном я найти не сумел, — признал, не тая досады. — Осмелюсь сказать, магрис, что смотреть стоит не на даты, а на рождённых детей и их супругов, которыми они обзавелись во взрослении. Дархан нахмурил брови. Писарь говорил загадками, явно зная куда больше, чем выпускал на язык. Что ж, если молчал Кантор, значит, и сам всей правды не знал. Придётся самому до всего дойти. Отпустив секретаря взмахом руки, Каллен, посидев немного, поднялся. Его ждала купальня и желанное избавление от боли в костях. Дождь за окном припустил по полной, разбередив старую болячку. Покинув свои покои, наследник тут же оказался под охраной беты — Ирдиза, облачённого в нагрудные латы, с мечом на бедре. На том, чтобы даже по дому наследник передвигался под охраной, пока крепость не покинут чужаки-южане, настоял Ратт. Спорить с воеводой он не стал. Каллен приблизился к выходу из омежьей половины, когда одна из дверей распахнулась, выпустив в коридор крики и звон разбиваемой посуды. Наружу выскочил худой простоволосый омега в охрастых одеждах наложника и, вжав голову в плечи, бросился в сторону, едва не под ноги наследника. Следом из комнаты вылетел омега постарше, в одних шароварах и тонкой нижней рубашке, длиной до бёдер, такой же простоволосый, с перекошенным от злости красивым лицом. Ирдиз, с лязгом потянув меч, заступил Дархана, и оба омеги, узрев перед собой наследника, бухнулись на колени, задрав зады, лицом в ворс пушистого ковра. Каллен, опознав наложников своего деда, сморщил нос. После смерти Каэлла было решено выдать любимцам тэра добротное приданное да позволить выбрать себе супруга среди крепостников, однако пристроить вышло не всех. Ушли только трое, а оставшиеся — Айязи и Леам всё ещё продолжали жить в доме. Один был слишком сварлив, потому никто в младшие не звал, а второй слишком боязлив да тих, шарахаясь от любого альфы. Гнать их не стали, оставив на омежьей половине, пока Дарующие не определятся со своим выбором. — Что это с вами? — с недовольством спросил Каллен. Алатар велел лишить омег брата прежних привилегий, выделив одни покои на двоих, но, похоже, ужиться у Дарующих не вышло. — Он рылся в моих вещах, — пробубнил темноволосый Айязи, привезённый тэром из далёкого Средиземья. — И хотел украсть мои браслеты! — Ничего я не крал, — взвился, сверкнув обидой из зелёных, как мох, глаз белокурый Леам и снова припечатал лоб к ковру. — Только глянуть хотел, — договорил глухо. — Камушки так сверкали… — Мерзкий лгун, — выцедил Айязи, вывернув голову вбок. — Да только что с голи перекатной взять? Так и липнет чужое к рукам. Если бы не доброта тэра, давно бы сгнил в блудном доме, со своим омегой-родителем. Там тебе было и место, шаддизарец! — Может я и был беден, как храмовая мышь, но любил нашего тэра не за побрякушки, — тихо огрызнулся Леам. — Прекратите оба, — оборвал их Каллен, — и поднимитесь. Омеги встали с колен, отряхивая одежду. Заметив воина-бету, Айязи запоздало прикрыл проглядывавшие сквозь рубаху соски. Ирдиз к прелестям омеги остался равнодушен: Ратт в охрану наследника подобрал того, кто отдавал предпочтение своему же полу и состоял в долгом, крепком любовном союзе с боевым побратимом. Дархан поджал губу, думая о том, что совсем забыл об оставленной ему Алатаром проблеме. Омеги ссорились уже не в первый раз и томились бездельем. Но возвращать им прежние вольности никто не собирался, иначе обоих было из господского дома не выпереть. — Делом бы занялись… — сказал со вздохом. — Глядишь, и мужей быстрее бы отыскали. — Мужьям бы только приданое наше к рукам прибрать, — нагло возразил Айязи. — А ты сам себе хозяином быть хочешь? — Каллен усмехнулся, попустив омеге его нахальство. — Так кто мешает? Вы вольны сами распорядиться своим добром. Нет желания гнездо свить, да детишками обсесться — лавкой на рынке обзаведись, Айязи. Я слыхал, что родитель твой рыбой бойко торговал, вот и пошёл бы по его стопам, узнал бы, что такое с лузгой на руках с утра до ночи у корзин сидеть. Это тебе не на пуховых подушках целый день валяться, сладости за обе щеки уплетая. Наложник густо покраснел скулами, но смолчал. Каллен повернулся к Леаму. Белокурый омега скромно теребил край широкого рукава своего бесформенного одеяния, не поднимая глаз. — А ты почему пару не ищешь? — спросил с мягкостью. Леам всегда вызывал у наследника симпатию. Омега был скромным, тихим и смотрел на тэра глазами, не оставлявшими сомнений в том, что молоденький Дарующий, и вправду проданный своим отцом из блудного дома, но невинным, чистым, был влюблен в своего благодетеля. На ложе Каэлл позвал его не более нескольких раз. Жалел юность его, да и силы уже были не те, но альфа был неизменно ласков с ним, подарками баловал и отогрел озябшее сердце, заслужив его вечную благодарность. За особое отношение Каэлла к омеге и был Леам не раз бит на ревностях остальными любимцами Дарахана. Однако синяки скрывал, ни слова жалобы не высказав в адрес обидчиков. — Не нужна мне пара, магрис, — прошелестел Леам, потупившись под его взглядом, — позволь мне при доме остаться, здесь тебе служить. — Так никто и не гонит, если занятие себе найдёшь. — Да что он умеет-то, — не удержавшись, фыркнул Айязи, — только косы плести да песни жалобные петь. — А и вправду, — Каллен вспомнил не раз слышимый в коридорах нежный голосок омеги, — поёшь ты славно. Да и пишешь так, что Кантору завидно. — Я и считать умею, — робко похвастался омега. — Родитель научил, он из хорошей семьи, обучен был дом вести, но за долги родня продала. — Значит, детишек учить будешь. Пока здесь, в доме. Грамоте, счёту и пению. Глядишь, и собственными менестрелями обзаведёмся. Комнату свою обратно получишь, — подумав, постановил он, — а ты, Айязи, до конца зимы чтоб супруга себе нашёл. А не найдёшь — приданное твоё на покупку дома пойдёт. Там и заживёшь, вольной пташкой. Айязи, встрепенувшись, заныл, но слушать его Каллен не стал, продолжив свой путь. Стоило наследнику покинуть омежью половину, как старший омега крутнулся к Леаму с перекошенным ненавистью лицом. — Это ты меня в дурном свете выставил, змеёныш! — прошипел он сквозь зубы. — Побойся гнева богов, Айязи, — Леам боязливо отступил от него, укрываясь рукой, — я и в мыслях такого не имел. — Благородного из себя строишь? — разозлённый средиземец, наступая следом, толкнул его в плечо. — Думаешь, что всех обманешь, как и Каэлла обманывал? Чистеньким притворялся, верным, а сам зад чужому альфе подставил! Леам, обомлев, ахнул. — Да я бы никогда… — он испуганно вскрикнул, когда Айязи крепкой рукой вбил его в стену и рывком задрал подол домашнего платья, обнажив слабую выпуклость тщательно скрываемого живота. — А это что? — выплюнул в побелевшее лицо младшего омеги, облапав его живот. — Не брюхо ли нагулянное? — Отпусти, прошу… — Леам в ужасе заметал взгляд по сторонам, пытаясь вырвать подол из хватки его пальцев. — Каждый знал, что семя Каэлла мёртвое, не мог он дитя зачать. Так кто в тебе свой узел распустил, паскудник? Перед кем ты на четвереньки встал да зад отклячил? — Пусти… — Сердце Леама колотилось в груди так, что того и гляди разорвётся на части. — Не говори никому, что хочешь для тебя сделаю! — простонал в отчаянии. — Сделаешь, — Айязи закивал, скаля острые мелкие зубы, — конечно сделаешь. И под дудку плясать будешь, а иначе каждый в крепости узнает, что ты честь тэра опозорил и от чужака понёс! Отпустив несчастного, Айязи брезгливо отёр вспотевшие ладони о штаны и, покачивая бёдрами, гордо вернулся в опочивальню. Оставшись в одиночестве, Леам закрыл лицо ладонями и сполз по стене, сотрясаясь плечами. *** В натопленных купальнях, разделённых на две половины — хозяйскую и для челяди, слышался шум голосов и льющейся воды. Откуда-то слева доносился певучий южный говор гостей и шлепки банщиков, бивших по разгорячённым телам альф, разогретыми попеременно то в горячей, то в холодной воде мочалами*. Изредка доносился довольный визг омег и следовавший за ними взрыв смеха. Южан домочадцы привечали не только сытым столом, а и щедрой постелью. Свободным омегам статные воины приглянулись. Каллен блуд не пресекал, свежая кровь крепостникам только на пользу пойдёт. А в доме четверо вдовых, обделённых альфячьей лаской служило. Да и бет-айх хватало, изголодавшихся по вниманию. Пройдя по длинному коридору на правую, хозяйскую половину, Каллен отпустил Ирдиза и поднял тяжёлый занавес у входа. Тирит ожидал его внутри личной купальни тэра в компании с двумя банщиками. В большой купели, способной вместить с полдюжины купальщиков, темнела вода. На двух узких ложах, застеленных белыми простынями, лежали стопки полотенец, а на низеньком столике между ними стоял медный кувшинчик с ароматным маслом, чеканный сосуд с вином и блюдо, полное засахаренных фруктов, томлёных в вине. В углу чадило лёгким дымком пахучее благовоние. Все трое согнули спины. Подняв голову первым, Тирит, одетый в одни льняные штаны, подвязанные кушаком, и жилет на голый торс, замахал руками, выгоняя банщиков из купальни. В свидетелях чести омега более не нуждался. Обычно компанию наследнику составлял Амарис, но сегодня с самого утра нардизз так и не объявился. Отсутствие Феникса вызвало короткое сомнение, но, поколебавшись, Каллен всё же скинул халат и допустил Тирита помочь с завязками нижней рубашки. Штаны снял сам и, велев бете отвернуться, обмотал бёдра льняным полотенцем. В нём и ступил в воду. Тирит тут же засуетился: разложил на бортике гребни, щётки, поставил рядом плошку с жидким мылом, просыпал мыльный песок на чистую тряпицу и, войдя в купель, принялся взбивать пену на волосах омеги. Промыв густую гриву Дархана в трёх водах, бета уложил тяжёлый узел на затылке Дарующего и, укрепив его спицей, рассыпал мыльные пузыри по плечам, попутно бережно разминая напряжённые мышцы. Каллен, осев в воду по грудь, с блаженным стоном закрыл глаза. — Руки у тебя золотые, Тир, — Дархан, казалось, разом лишился крепости костей, растворившись в неге. Бета с довольством хмыкнул, не прекращая своего занятия. — Родитель мой так же говорил. И добавлял, что руки принесут мне богатство и свободу. — Свободу ты уже добыл, — пробормотал Дарующий, не поднимая век, — а богатство… не всегда счастье приносит. Куда важнее… — он замолчал, так и не договорив. Тирит, поняв, что мысль до конца наследник не озвучит, заговорил сам, отвлекая того от нахлынувшей грусти. — На Юге говорят, «счастье длится, лишь пока на столе стоит вино, а амбары полны зерна». Для голодного — вся радость в куске хлеба, а для сытого — сколько не дай, всего мало. По губам Каллена скользнула слабая улыбка. — Не такие уж мы и разные, Тирит. Что Юг, что Север, что Средиземье… одно и то же заставляет нас как смеяться, так и плакать… Каллен замолчал, услышав перебивший шум воды и преграду в несколько перегородок громкий гогот. Тирит цокнул языком: — Гости наши, магрис, себя как хозяева ведут, — проворчал, поливая его плечи из кувшина с узким изогнутым носиком, — так и привыкнуть могут к гостеприимству северному, со слабостью его спутав. Каллен ответить не успел. В купальню, уверенным жестом отбросив полог, вошёл Айлин. Вслед за ним, объясняя то, как в господские купальни попал чужак-южанин, вплыл Алатар, разодетый в расшитые шелка. — Вот уж не думал застать тебя здесь, племянник, — с чрезмерным для правды воодушевлением пропел Нарэт. — Надеюсь, мы тебя не потесним. В малых купальнях излишне шумное соседство. Каллен поспешно ушёл под воду по подбородок, обнимая себя руками. Общих омовений Дархан избегал, слишком чувствительно перенося излишнее внимание к своим шрамам, и Алатар об этом знал. Но не преминул нанести удар его самолюбию, приведя в купальни южанина — ткнуть лицом Калена в различие между ними — его уродство и безупречность любовника Ат-Нараша. Что ж, пусть смотрит. Эту чащу позора он выпьет до дна, одним махом и сразу. — Чего же мне возражать? — произнёс, с усилием отводя руки от плеч и поднимаясь из воды. — Места хватает, а я уже завершил омовение. Каллен не смотрел в сторону дядюшки, лишь на Айлина. Взгляд беты оценивающе прошёлся по хрупкому, белому телу омеги. Каждый след на Дарующем, оставленный огнём, оценил и, не скрывая горделивой усмешки, приподнял уголок рта. Тирит, выбравшись из купальни, встретил наследника у верхней ступени и ревниво укутал в простынь. Пока бета обтирал его, Айлин не сводил глаз с Дархана. Тот отвечал ему тем же. Хотел видеть меня, что ж, гляди, недруг мой. Каллен не сомневался, что Алатар уже рассказал чужаку, что прятал наследник под одеждами, так пусть убедит себя в том, что Каллен ему не соперник. Однако забыть о том, кому принадлежит крепость, и по чьей воле оба всё ещё пребывали в её пределах, он не позволит. За спиной Дархана, сбросив одежды, в воду вошёл Алатар и заплескался, смеясь и гоняя волны ладонями. Свой наготы показать не боялся — тело омега имел подтянутое, моложавое. Красуясь, Нарэт распустил косу, повёл плечами, дав прядям зазмеится в воду и позвал Айлина томным голоском, умоляя побыстрее присоединиться. Бета не спеша развязал пояс, повёл плечиком, дав соскользнуть верхнему платью к ступням, и стянул штаны. Дархан распахнул глаза, помимо воли засмотревшись на соперника. Правое плечо, плоский живот и рёбра южанина покрывала золотая вязь искусного рисунка лозы, что спускалась до самого лишённого волос лобка. Оба соска украшали золотые колечки с мерцающими камушками, а мягкая гроздь плоти с небольшим членом была до половины окрашена охрой, по обычаю омег Юга. Свою природу беты Айлин маскировал умелыми ухищрениями. Без одежд обман таял, но красоты Хранителя не умалял. Алатар, издав протяжный вдох, затих, глядя на бету. В глубине глаз омеги промелькнул и погас плотский голод. — Иди ко мне, дитя моё, — он протянул руку, нетерпеливо пошевелив пальцами. — Вода стынет. Айлин, подняв руки, связал косу в толстый узел. Тонкие браслеты, мелодично зазвенев, сползли с правого запястья к локтю. — Сожалею, что помешал твоему отдыху, наследник, — сказал южанин, слегка склонив голову. Алатар, услышав его, закатил глаза. — Мой племянник никогда не имел тяги к долгим омовениям. Обычные омежьи удовольствия ему всегда претили. Помню, мальчишкой он из пакости мочился в бадью с водой, только бы быстрее из неё выскочить. Каллен, слушая омегу, облачился в рубашку и, накинув халат, развернулся к купели. — А кто сказал, дядюшка, что я, повзрослев, изменил своим привычкам? — протянул с мстительным прищуром. — Изменился лишь… — он усмехнулся, оглядев купель, — размер бадьи. Из купальни Дарующий вышел улыбаясь. Яростные вопли Алатара, бросившегося вон из воды, пролились на душу целительным бальзамом. тук* — медвежий жир. пошесть* — болезнь, общее собирательное название для хворей. мочала* — сваленная в жгуты шерсть, банщики ею и мыли, и лупили от души.