Ущербная Луна

— Куда ты меня ведёшь? Феникс, с повязкой на глазах, осторожно ступал за ведущим его со ступени на ступень у самой древней части стены крепости Даннаром. — Доверься мне, Ами, — в глазах сотника плясали искры смеха — смотреть, как омега боязливо прощупывает маленькой узкой ступней совершенно ровную широкую ступень, сосредоточенно прикусив нижнюю губку, было одно удовольствие. — Осторожнее, край, — бесстыже соврал альфа, только чтобы полюбоваться, как Дарующий ставит ножку к ножке, виляя от этого бёдрами ещё сильнее. — Вот так, иди след в след. — Если бы я его ещё видел, — пробурчал омега. — Давай уже, развяжи мне глаза. — Рано, терпи. Бровки над повязкой капризно поднялись и тут же опустились. Но омега не возразил, только крепче сжал широкую ладонь сотника. Затеянная тем игра ему и самому нравилась. — Вот уронишь если, — выдал Дарующий деланно сварливым голоском, — не разрешу целовать себя целую седмицу. — А сам-то столько выдержишь? — шепнул Даннар в порозовевшее ушко, обдав его тёплым дыханием. Шаловливая рука прошлась по ладному стану Амариса и сжала упругое полупопие. — Целую седмицу без губ моих? Дарующий проскулил что-то тоненько и шлепнул альфу по руке. — Сам гляди, не сорвись… Омега взвизгнул, когда его подхватили на руки и бегом снесли вниз по лестнице, чтобы утопить ступнями в мягкой траве и наконец сдёрнуть повязку. Феникс хотел было привычно разворчаться, что сотник ему синяков на рёбрах понаставил и косы тщательно уложенные растрепал, но про своё намерение и думать забыл, узрев, в какой красоте оказался. Приоткрыв рот, нардизз завертел головой по сторонам, разглядывая высившиеся справа развалины старой мельницы у пересохшего русла реки, наполненного белыми, сглаженными ушедшей водой валунами; густо разросшийся кустарник, покрытый пахучими медовыми цветами, и крошечное рукотворное озерцо в окружении камыша в центре поляны. — Где это мы? — спросил с восторженным возгласом. — Тайное место, — сотник подбоченился, широко улыбаясь. — Бодвин о нём рассказал. В старину тут семья мельника жила, зерно в муку мололи, пока река под землю не ушла. Альфы сюда омег приглашали хороводы водить. А потом под шелест листвы любились, новую жизнь зачиная, — Даннар ухватил ахнувшего южанина и прижал к своей груди, целуя крепко в губы. Нардизз побрыкался для видимости и ответил с не меньшей страстью, обвив шею альфы руками. Отпустив омегу только чтобы уложить того на свой плащ, сотник принялся выпутывать Амариса из одежд. Хотел его так сильно, что едва зубами дробь не выбивал, но помнил, что завинил перед Дарующим, потому окутывал в ласку, целуя да нежа. Раздев Дарующего, Даннар, путаясь в завязках, стянул рубаху, штаны с сапогами, и лёг рядом. — Какой же ты у меня ладный, — выдал с придыханием. — Самый красивый во всех землях! — Прямо уж так и во всех, — нардизз в неожиданном смущении прикрылся было ладошками, но тут же отвёл руки, открываясь его взору. — Кто я тебе, Даннар? — спросил с тихой робостью, алея щеками. — Единственный, — уверенно произнёс сотник, пройдясь ладонью по атласному бедру омеги, — богами данный. Услышав ответ сотника, омега задрожал губами, давя в горле клокочущий плач и прильнул к широкой груди с готовностью обхватившего его средиземца. — Не обмани меня, Защищающий, — выдохнул с отчаянным жаром, — я ведь сердце тебе отдал, вслед за телом! — Не обману, — Даннар с нежностью провёл губами по тёплой макушке омеги и сжал его крепче в объятиях.— Прости меня, дурака, за то, что слепцом был, — повинился, смяв в ладони упругую ягодицу, — не видел, что судьбу свою встретил. И сам тебя от себя оттолкнул. Больше никому тебя в обиду не дам, уважать и любить буду. — А в младшие свои позовёшь? — Феникс, подняв голову, пытливо глянул ему в глаза. — Раба бывшего, не тебе своё первое цветение отдавшего? — Может, я и не был первым, да точно буду тем, кто тебя своим младшим назовёт перед всем честным людом, — уверенно ответил сотник. — Пойдёшь за меня, нардизз? За простого сотника, который тебе только самого себя предложить может? — Пойду, — выдохнул Амарис, впиваясь ноготками в его плечо. — А не позвал бы меня в мужья, средиземец, я бы твоей головной болью был до конца твоих дней! — добавил грозно. Даннар рассмеялся легко, весело, и, опрокинув его на спину, подмял под себя. — Вот уж в чём не сомневался, Дарующий, — уверил сотник, — так это в том, что никогда бы тебя забыть не смог. Амарис вместо ответа обхватил его бёдра изящными лодыжками и застонал, принимая в себя долгожданное вторжение упругой плоти. *** Пробуждение Гаэлля было не из лёгких. Ат-Нараш прорывался в реальность долго и мучительно, будто поднимал себя на поверхность сквозь тяжёлые мутные воды. Мышцы плеч тянуло болью, виски сдавило тисками, а быстро колотившееся сердце качало по венам лаву, но выбраться из омута забвения ему удалось. Альфа, до хруста вытянув позвоночник, всплыл на поверхность, вбирая в лёгкие воздух вместе с рыком. В ответ на него обрушились голоса: возбуждённые, громкие, ударив по ошалевшему мозгу предупреждением: «опасность, защищайся, воин». Перекатившись на бок, Гаэлль отбил потянувшиеся к нему руки и, соскочив с ложа, ухватил первый попавшийся под руку предмет, выставив перед собой бронзовую треногу. — Не подходи, — выплюнул сквозь оскал, — зашибу! Испуганный вскрик и последовавший за тем звук падения тела отрезвил его, заставив мазнуть ладонью по лицу. Пелена перед глазами рассеялась, открыв пространство опочивальни тэра и лежавшего на полу Пелегуна, попавшего под широкий мах треноги. На помощь медикусу поспешили служки-беты, боязливо поглядывая на голого, грозно рычавшего альфу, а к Ат-Нарашу бросился Бодвин. — Свои мы, свои! — пробасил воин увещевающе. — Нет тут врагов, — добавил, перехватив его за запястье и отбирая треногу, — только друзья. Своё оружие альфа отдал не сразу и вздрогнул всем телом под толчком влетевшего в него Айлина. Бета прильнул к его груди, всхлипывая и бормоча на языке южан, что уж и не думал, что он, Гаэлль, глаза откроет. — С чего бы это мне их не открывать, — пробормотал он, обхватывая его за плечи и тут же в изумлении отстранил от себя, осознавая нелепость присутствия своего любовника-южанина в доме Дарханов. — Айлин?.. Сон мне, что ли, снится? — Наяву я перед тобой стою, — бета потянулся к его щеке, погладил заросшую щетиной щеку. — Уже седьмицу мы в крепости отираемся, пришли по твоему зову, с соколом переданным. — Мы?.. — Весь твой отряд откликнулся. Все «барсы» до одного: Менарх, Гурд, Сайяк, Рагон, Аякс и Ликон с остальными. Арсан Львиный клык нас на Север привёл. А с ними и я в путь отправился, — Айлин вновь прильнул к его груди, — сил ждать твоего возвращения в столицу не осталось. Ат-Нараш хмуро слушал, глядя поверх головы беты на Бодвина так, будто мучительно пытался вспомнить что-то важное, но все попытки были тщетны. — А Даннар? — спросил, обращаясь неведомо к кому, то ли к Айлину, то ли к Бодвину. — До рассвета сегодняшнего дня сотник от тебя не отходил, таэт, — ответил ему воин. — Отдыхать его воевода отправил, а меня на смену ему прислал. Надо гонца твоему супругу послать, — спохватился он, — радостную весть передать, что ты к нам вновь с того света вернулся. — Успеешь послать, — остановил его порыв Гаэлль, отметив, как поджал губы Айлин и развернулся к Пелегуну. — Прости, старик, не ведал я, что творю. Пелегун, потирая синяк на плече, махнул рукой, показав, что зла не держит. Айлин поспешил подать таэту рубаху со штанами, ревниво поглядывая на косившихся на альфу бет-служек. Ратт появился в опочивальне, когда уже одетый Ат-Нараш плескался в тазу, умывая лицо. Холод воды освежил и придал ясность мыслям. Кивнув воеводе, Гаэлль сел на ложе и позволил медикусу вновь себя осмотреть, а после велел всем удалиться. Остался лишь Айлин, не воспринявший приказ на свой счёт, но, заметив на себе суровый взгляд, поджал губы и выплыл за дверь. Ат-Нараш вернулся к тазу и поднял нож, лежавший рядом с плошкой с мыльной глиной. — Что произошло в крепости, пока меня не было? — потребовал он отчёт от воеводы, покрывая ароматной пеной заросшие щетиной щёки. — Кроме волнений за тебя? — Ратт, хмыкнув, сел на сундук у стены и упёр ладони в колени. — Да почитай ничего, лишь нападение Орды, которое твой супруг успешно отбил. Гаэлль с досадой зашипел, порезав щёку и развернулся к Галхаму. — Шутить со мной вздумал? — Да кто ж таким шутить-то станет? — воевода встретил его выпад со спокойствием. — Орда пришла сразу после того, как ты половину дружины в горы увёл. Бились с ними несколько дней, а вчера враг отступил и в низины бежал, поняв, что крепость им не по зубам. «Барсы» твои подмогу нам оказали, вместе врага и отбросили. О супруге своём спросить не хочешь? Ат-Нараш отвернул лицо, продолжив прерванное бритьё. — И… как мой супруг себя показал? — спросил со скрипом. — Как настоящий тэр крепости. Стоял на стенах, не зная сна и покоя за люд свой и загулявшего супруга. Гаэлль, отбросив нож в таз, метнул в него злой взгляд. — Я не загулял, воевода! — выцедил сквозь зубы. — А в темнице врага сидел! — Ну, ты цел вернулся, — воевода прошёлся по нему взглядом с головы до ног, — а в темницу себя сам загнал, так что клыки не скаль. Не по нраву то, что говорю — отведу к полям, над которыми давеча прах развеяли тех, кто голову в битве с врагом сложил. А затем к могилам, куда уже твоих братьев по оружию уложили. Не отвёл бы ты дружину в долину в погоне за удовлетворением своего любопытства, глядишь, и не рискнули бы степняки к крепости подступить. — Ты этого не знаешь наверняка. — За стенами у них свой соглядатай был, не иначе, — повысил голос воевода. — И о том, что защитников у твердыни Дарханов поубавилось, кобыльники знали. Гаэлль отвернулся, вновь взяв нож. Некоторое время оба молчали: таэт мрачно скрёб щетину на подбородке, а Ратт не мигая сверлил взглядом его спину. — Что там произошло? — наконец спросил он. — Мы знаем про сожжённое поселение, и о том, что тебя пленил Третий и заточил в своей цитадели, но как ты на воле оказался? Ат-Нараш не ответил. Признаться в том, что последним в сознании осело видение опускавшегося на него с небес дикого гриффа, а затем резкая боль в плечах, куда под броню пробрались обхватившие его когти, не спешил. Как и в том, что очнувшись, никаких ран на своём теле не обнаружил, а следующим, что помнил, был бескрайний белый простор, по которому он бесцельно брёл, пока с ним не заговорил дух Каэлла. Но ответить надо бы хоть что-нибудь, потому бросил скупо: — Меня держали в каменном мешке, в темноте и холоде, а потом я очнулся на снегу в долине, без оружия, с туманом в голове. Оставалось лишь идти к крепости, что я и сделал.  — А гриффа как добыл? — От волков раненого отбил да запечатлел. Ратт пожевал губу, пытливо глядя на своего таэта. —  Значит, почему тебя отпустил Перворожденный, тебе неведомо? — Сообщить об этом он мне видать, позабыл. Скольких мы потеряли? — спросил Ат-Нараш, уводя разговор на иное. — Двадцать девять душ, — воевода нахмурил брови, думая о том, что таэт сказал ему далеко не всё о своём плене. — Двадцать восемь полегло в бою, двадцать девятый отдал богам душу сегодня в обед. Ещё один — на ладан дышит. Остальных боги миловали, выживут. — Много… — Степняков полегло больше сотни. — Стены должны были защитить нас. Могли отсидеться. Кто отдал приказ выйти в поле? — Решение было общим, — воевода нахмурился, усмотрев в упрёке попытку обвинить в случившемся Каллена. — Не встреть мы врага грудью в чистом поле — допустили бы кобыльников в твердыню. Орда перешла вал, старая стена просела, не отогнали бы — и воевать пришлось бы на улицах крепости. Приказ был отдан правильный. — Правильный или нет — не тебе решать, — напомнил о своём праве таэт. Воевода спорить не стал, заговорив об ином. — Твой супруг южан честь по чести принял. Добрую меру серебра им отвесил, наградил по заслугам. Воины твои не обижены, но люд наш чужаков не любит — беспокоится о том, как долго они в крепости пробудут. И… о том, кем тебе бета Айлин приходится, интересуются. Ат-Нараш, смыв пену с лица, жёстко отёр щеки полотенцем и развернулся к воеводе. — И что же ты им отвечаешь на этот вопрос? — спросил с вызовом, глядя в глаза старого воина. — Что ты брачной клятвой с наследником Дарханов связан, — ответил тот. — И о ней помнишь. Гаэлль сжал челюсти до желваков, унимая поднявшийся изнутри протест. Как относиться к появлению Айлина, он ещё сам не знал, но шею себе сгибать никому не позволит. — Мои брачные клятвы — не твоя забота, воевода, — буркнул с прохладцей. — Ты своим делом займись. Вели Писарю отчёт составить, имена погибших мне подать. И все убытки, что крепость понесла, изложить, в том числе и те, что на выплату «барсам» пошли. Когда вернусь, тебя и Бодвина в зал тэра призову, ответ держать. Галхам склонил голову и покинул опочивальню. Ат-Нараш и сам внутри не задержался. Накинул на плечи плащ и едва не бегом вышел из дома, гонимый потребностью побыть в одиночестве: уйти от встревоженных глаз, отслеживающих каждый его жест и слово, и мыслей о том, что возвращение в крепость лишь добавило смятения в душу. Оказавшись на крыльце, он ненадолго замер, разглядывая высившуюся над крышами домов восточную стену крепости со сторожевой башней, и уже с уверенностью спустился со ступеней. Его вёл неслышимый никем, кроме него, зов. Выйдя к высившейся над стеной северной башне, Гаэлль направился к высокому частоколу у её подножья, ограждавшему просторный загон, где размещались самки гриффов с кладками и молодое поголовье крыланов. Подняв щеколду массивной калитки, альфа ступил на утрамбованную песчаную площадку. По правую сторону тянулись отдельные загоны с молодняком, а чуть выше располагались гнезда. По левую сторону служки огородили угол, куда и повлекло Гаэлля. Там, в гнезде из сена, лежал раненый грифф. Услышав шаги альфы, крылан поднял голову из-под крыла и глухо заклекотал, топорща перья золотистой гривы с искрами серебра. — Тихо, тихо, Карагал. Это всего лишь я, — Гаэлль поднял руку, сделав осторожный шажок к гриффу. Крылан настороженно следил за приближением человека. Альфу он узнал, и перья гривы улеглись, а крылья опустились. Добрый знак. Гаэлль подобрался ближе и протянул руку, обращаясь к гриффу мыслеречью: успокаивая, прося довериться. И тот, согнув голову, поднырнул под его ладонь. Сердце альфы затрепетало — выражение доверия заставило струны внутри завибрировать и запеть. — Я — друг, Карагал, — прошептал альфа, погружая пальцы в мягкое тепло перьев. —Прости, что так долго к тебе не шёл. Крылан согласился, издав ворчание. Альфа поворошил перья, чувствуя, как разливается в его груди тепло. — Не думал я, что останешься, — сказал в голос. — Но буду рад, если согласишься принять свою службу. Взамен приобретёшь друга верного и семью, — он повернул голову к клетям с молодняком. — Найдёшь свою пару и совьёшь гнездо. Это важно, Карагал, иметь место, куда хочешь вернуться. Крылатый слушал, косясь на него янтарным глазом. В тёмном зрачке плескалось понимание. Ат-Нараш поймал себя на мысли, что почти не помнит запахов своего дома в столице Короля-Паука. Эта часть его жизни словно подёрнулась дымкой, а реальным стала крепость Дарханов и напоённая ароматом приближавшейся зимы земля Севера. — Нам обоим надо сделать выбор, Карагал, — произнёс еле слышно. — И принять его. — Чудеса да и только, — голос сотника за спиной заставил Ат-Нараша бросить взгляд через плечо. Даннар стоял у ограждения, сложив руки на груди и следил за побратимом с улыбкой. — Всегда дивился тому, как к тебе всякое зверье льнёт. — Это мой дар, — таэт возвратил взгляд на крылана. — На Севере таких как я зовут Слышащими. С любой птицей или зверем общий язык найду, — большего раскрывать не стал. Даннар уважительно хмыкнул: — Мне бы такой дар сгодился. — Наши предки открыли в себе способность запечатлевать гриффов, когда пришли на Север и смешались с первыми людьми, населявшими нижние долины, — Ат-Нараш присел на корточки осмотреть гриффа — раны на передних конечностях крылана заживали хорошо. Сочилась и дурно попахивала лишь длинная глубокая царапина на боку. — Дар имел не каждый, один на дюжину, а то и меньше. Потомки смешанных брачных союзов и образовали народ, который поднялся в горы и основал крепость вместе с моими предками и предками Каллена. Упоминание имени супруга вызвало хмурую складку на лбу таэта. — В Горном гнезде и произошло первое запечатление горных крыланов, — добавил он, подумав, что оттягивает встречу с супругом из-за терзавшей его неясной вины. Он встал на ноги и велел гриффу поднять крыло. Карагал послушался, и альфа занялся его раной на боку. Всё необходимое нашёл рядом с гнездом. Крылану, похоже, пытались помочь, но «дикарь» чужаков к себе не допустил. Закончив с раной и наложив сверху толстый слой целебной мази, Гаэлль поднялся с колен. — Велю ему дюжину зайцев забить, — сказал, подойдя к Даннару, — откормить его надобно. Одни кожа да кости. Видать, он долго был одиночкой, без стаи и защиты. В зиму такому не выжить. — Пока ты в горячке валялся, он есть отказывался, — объяснил сотник, крепко пожав его предплечье в ритуальном приветствии воинов. — Сейчас отказываться не станет, убедившись, что я жив-здоров. — Я и сам готов за стол сесть и браги выпить, видя тебя в здравии, — выдал Даннар с чувством. — Расскажешь, как из лап моэрров выбрался, да красавца этого, — он махнул подбородком в сторону крылана, — заполучил. — Карагала я у волков отбил, когда путь в крепость держал, — коротко ответил Ат-Нараш, — а вот как выбрался… — продолжил, хмурясь, — это для меня такой же вопрос, как и для тебя. — Как так? — Не помню я ничего, — признал Гаэлль, позволив себе впустить в голос растерянность. Сотник тихо присвистнул: — Никак Третий тебя памяти лишил. Не знал, что проклятым магам такое под силу. — Что им под силу, а что нет, только им самим ведомо. Но о том, что я сказал, никому знать не нужно. — Язык за зубами держать умею. Но воеводе сказать надобно. Да и супругу твоему… — Каллену говорить не стану, — отказал Гаэлль. — Для остальных я был в плену, сидел в темнице, а как выпустили — не помню, потому что в беспамятстве в долине бросили. Такой будет моя правда, пока сам не разберусь, что же произошло. — Ложь хоть сто раз правдой назови, она краше не станет. И до добра не доведёт. — Будет так, как я сказал. Сотник вздохнул, расплетая руки. — А про Айлина что скажешь? Младший твой не дурак, понял уже, кто в крепость пришёл с «барсами», но по благородству своему скандал учинять не стал. Покои бете отвёл, возле тебя сидеть позволил, чужого старшОго выхаживать… — Что ж сам-то у ложа не сидел? — взбух гневом Гаэлль. — Руки моей в ладонях не держал? Любовнику уступил без боя. Средиземец нахмурился, не узнавая друга. Ат-Нараш был справедлив и милосерден к своим людям, но, видать, на супруге вся его душевная щедрость заканчивалась. — Каллен крепость восстанавливал, осиротевших омег да детей опекал, раненых выхаживал. Из дома едва светало уходил, а возвращался в темень. Несправедлив ты к нему. — Его заботой был супруг раненый, — упрямо отверг его оправдание Ат-Нараш, — значит, не дорог я ему. Крепость куда важнее оказалась. — Гаэлль… — Хватит, сотник, — оборвал он с холодом. — Со своим супругом я сам разберусь. В помощи да совете твоём не нуждаюсь. Меня ждут воевода с Бодвином, а тебе поручаю «барсов» собрать. Закончу разговор и в казармы приду, жди меня там. Даннар шагнул в сторону, пропуская его за ограду. Уговаривать и убеждать не стал, знал побратима куда лучше остальных. Упрётся рогом упрямец в стену и до последнего на своём стоять будет. Лучшим было дать Гаэллю остыть и самому осознать свою ошибку. В зале тэра Ат-Нараш застал воеводу, Кантора и Бодвина. Все трое сидели за столом, спиной к выходу, но когда Ат-Нараш подошёл ближе, обнаружилось, что его ждёт ещё одно лицо, увидеть которое он тут не ожидал. В кресле Каэлла Дархана восседал Каллен. Одетый в простой шерстяной камзол и короткие бриджи, с туго сплетенными в косу волосами, без привычных для омеги шелков и побрякушек, Дарующий походил на юного бету. Залёгшие под глазами тени и бледная кожа свидетельствовали о бессонной ночи, но тонкие пальцы цепко держались за подлокотники кресла, а взгляд альфы Дархан встретил без страха, с той же твёрдостью в глазах. — Я не звал тебя на встречу, младший, — Ат-Нараш встал у стола. — И тебе «здравствуй», супруг мой, — голос омеги едва заметно подрагивал, но более никаких следов волнения на его лице не присутствовало. Гаэлль с досадой кивнул. — Здрав будь, младший. Не было ли оговорено нами, что в военные дела ты не вмешиваешься? А речь здесь будем вести о том, что под мою руку было передано. — Дружиной, что бой с Ордой вела, я командовал, значит, и мне перед тобой ответ держать вместе с остальными. Ат-Нараш бросил мрачный взгляд на воеводу. Галхам смотрел на свои сложенные на столе руки, Бодвин с красными пятнами на щеках усиленно изучал извилистый рельеф гор на карте стола. — И когда это омеги Севера дружинами верховодить стали? — выцедил таэт, переводя глаза на супруга. — С тех самых пор, как их старшие, о своём долге забыв и здравый смысл презрев, берутся за дело, что могло быть поручено отряду разведчиков, и пропадают вместе с половиной дружины в горах. Ат-Нараш сузил глаза. Каллен раз за разом испытывал его терпение, но упрёк этот он заслужил, потому подавил вспышку и опустился в кресло напротив наследника. — Об Орде поговорим завтра, — сказал, не отрываясь от Дархана. — А сейчас я желаю поговорить со своим супругом. Покиньте нас. Повторять дважды не пришлось. Бодвин с Писарем поспешили на выход с явным облегчением на лицах. Галхам помедлил, но всё же встревать между супругами не стал и прошагал к двери, печатая шаг. Оставшись наедине, они некоторое время смотрели друг на друга с непроницаемыми лицами. Каллен следил за дыханием, не желая выдать, как отчаянно колотится его сердце. Гаэлль держал эмоции под контролем куда лучше, с удовлетворением отметив проступивший на челе младшего влажный блеск. Дарующий нервничал, и тонкие пальцы, сжимавшие кресло, побелели от напряжения. — Я не собирался рубить головы с плеч, — первым прервал молчание альфа. — Разбор боя, ошибок и потерь — обычное дело. — Я желал в этом убедиться, — тем же нарочито ровным голосом отозвался Каллен. — А также в том, что ты в добром здравии, — добавил после паузы, — тела и разума. — Что ж не убедился, дождавшись, пока я глаза открою, у моего ложа? Каллен, смешавшись, отвёл взгляд. — Без сиделок ты не остался, — горько вымолвил он. — Если ты ждал, что я стану драться… — Я не звал Айлина на Север, Каллен, — оборвал Ат-Нараш, горечь в голосе омеги странным образом утихомирила его гнев. — Лишь отряд свой, переданный мною Арсану. Без них мне не поднять родового гнезда, не защитить земли Ат-Нарашей. — Крепость Дарханов пришла бы на помощь своему таэту. — В преддверие зимы уводить людей из крепости, от родных очагов — плохое решение. — Ты мог сказать мне о том, что задумал. — Я привык принимать решения сам. — Но теперь ты не один, — напомнил Каллен, — и должен был сказать мне о своих планах. Кто он тебе, Гаэ? — не выдержав, выпалил он с болью. — Как много значит для тебя? — Младший… — Только не лги мне, — остановил наследник. — Не лги, какой бы ни была правда! Ат-Нараш отвернул лицо. — По возвращении с Севера я собирался предложить Айлину алух магур. И без того бледные щёки Дархана стали ещё белее. Лицо омеги осунулось, а губы плотно поджались. Брак с бетой был невозможен, но южане придумали алух магур — контракт с бетой-айхой, что фактически был подтверждением серьёзности намерений создать семью с правом частичного наследования Хранителем имущества альфы после его смерти. Ат-Нараш был готов оставить свой род без продолжения — ради Айлина. Кресло скрипнуло, проехавшись по каменным плитам. Дархан встал с заледенелым лицом, не глядя на альфу. Ат-Нараш свёл брови к переносице, поднимаясь вслед за ним. — Ты не дослушал, Каллен, — сказал глухо. — В этом нет нужды, — отмёл омега. — Я знаю, что мой дед вынудил тебя вступить в брак со мной из долга, потому упрекать не стану. Ты волен поступать, как пожелаешь, а я… буду жить своей жизнью, — он прервался, давя заклокотавший в глотке стон и поспешил уйти, прежде чем выпустит наружу постыдные слёзы. Альфа остался стоять, угрюмо глядя ему вслед.