Итальянка

После призрачных очертаний и теней, клубящихся в тесном будуаре жемчужной пылью, сочная яркость ресторанных огней и зеркал резала глаза. Пудра на щеках Феликса немного оплыла от спертой, пахнущей острым хмелем шампанского духоты, и ему приходилось раз за разом благодарить себя за то, что он таки надел шляпу с вуалью, и все же – обмахивая кончик носа кокетливым кружевным платочком. Пространство вокруг плясало, шампанское ударяло в голову, прозрачные, звонкие бокалы хранили на себе отпечатки чуть влажных пальцев. Пространство танцевало в круговороте цыганского хора, взметывало гвоздики юбок, взметывало черные косы и дикие взгляды смуглых красавиц. Ради таких ночей стоило рисковать репутацией, которая была и без того расстреляна пристальными взглядами общества. В отличие от Феликса великий князь чувствовал себя более скованно. Нет, он не ерзал угрем на стуле, озираясь в поисках случайных знакомых, не втягивал голову в плечи, стараясь слиться с обоями. Но он не мог ни на секунду забыть, что если царского "племянника" застанет здесь кто-то из недоброжелателей - жди большого домашнего скандала в Александровском. Даже если спутницу великого князя никто не опознает. Заглушая тревогу и неловкость, Дмитрий один за другим опрокинул 3 бокала ледяного шампанского. В голове поселился ровный гул далекого улья, но напряжение все не отпускало. - И часто ты здесь бываешь? - обратился он к своему закутанного что в чадру спутнику. Феликс повел взглядом с поволокой (глаза загадочно поблескивали под вуалью, полупрозрачной ровно настолько, чтобы кроющиеся под нею черты казались едва различимыми, но не скрывались совсем) по лицу Дмитрия. Пальцы, затянутые в кружевную перчатку, легли на запястье великого князя. - Милый, не стоит упиваться… - проговорил Юсупов полушепотом, качнув темными перьями на шляпе. – У тебя щеки горят так, что у меня возникает соблазн погреть о них руки. - Я не напиваюсь, - запротестовал Дмитрий чуть более бурно, чем собирался. - Ты же знаешь нашу полковую присказку? "Лейбгвардейцы его величества не страшатся вин количества." Но руку Феликса все же взял и тихонько пожал. Надо полагать, ничего неприятного сегодня все же не случится, знакомых в зале не видно. Да и Феликс... Даже в маскараде, вряд ли он пошел бы в такое место, где риск разоблачения был бы слишком высок. Значит можно безбоязненно поцеловать леди. Что великий князь и проделал, прямо сквозь вуаль, ощупью находя губы. Пожатие руки было горячим, даже слишком горячим – по коже князя едва не прошкварчала мимолетная искра. Поцелуй кольнул губы сеточкой вуали – то ли разволновавшись, то ли и вправду переоценив силы лейбгвардии Его Величества, Дмитрий не сразу нашел губы Феликса. Юсупов немного помог ему в этом, слегка наклонив голову – великий князь теперь не мог не ощутить наощупь его улыбку. Цыгане пели, и бряцанье бубнов и монист отдавалось эхом взволнованного сердцебиения за ребрами корсета. Феликс сидел прямо и смотрелся столь изящно и даже невинно, что заподозрить в нем мужчину мог только очень искушенный в подобных забавах человек. А цыгане… Цыганам было все равно – у них была своя свобода, своя красота и свое право. Когда простоволосая смуглокожая женщина с румянцем на высоких скулах поднесла гостям поднос с новой порцией шампанского, князь опустил руку на колено Дмитрия под столом и кивнул. А тому определенно начинало здесь нравиться. В голове сделалось легко и светло, но шампанское тут совершенно не при чем! Дмитрий благосклонно улыбнулся молодой разносчице, и если бы не ладонь на его колене, глядишь бы и перекинулся с нею парой слов. Он пришел сюда ревниво охранять Феликса, а вот уже выходит, что осаживают его. Или Феликс вовсе не это имел ввиду? Вторая благостная улыбка досталась уже Юсупову. - А что сегодня будут петь? - поинтересовался он у своего спутника. В ответ Феликс улыбнулся еще более загадочно, чем прежде, и, чтобы сказать пару слов на ухо своему спутнику… приподнял вуаль. Настолько, чтобы приоткрыть линию тонких, прихотливо изогнутых улыбкой губ: - То, что я захочу… Потому что петь буду я. А потом уже они, и потом, после нас – хоть потоп, верно, милый? Прежде, чем снова отстраниться и опустить вуаль, Юсупов медленно, картинно облизнулся – так, чтобы это не ускользнуло от взгляда Дмитрия. До него не сразу дошел смысл этих слов. Дмитрий думал, что предложение спеть для него - лишь фигура речи. Или же что это должно было быть сделано после, когда они вновь останутся наедине. - Ты... будешь петь прямо здесь? - от волнения, но волнения не мучительного и трудного, а скорее приятно щекочущего нервные окончания, голос Дмитрий сбился и охрип. О разоблачении он не думал. Все это было слишком дерзко, чтобы у слушателей достало запала заподозрить обман. - Что ты мне споешь? - А что бы ты хотел услышать? – Юсупов, наслаждаясь скованностью собственных движений, затянутых в корсет и многослойное белье и задрапированных текучими линиями темного платья с блестящей нитью, чувственно вздохнул, и снова приподнял вуаль над подбородком. – Чего бы ты хотел… в общем? Ты ведь знаешь, я выполню любое твое желание, любое, даже самое безумное, прежде чем настанет рассвет. Довольный своей выдумкой, он снова погладил Дмитрия по ноге, теперь – куда смелее, и куда… выше от колена. Цыгане вертели эту ночь, выбивали по ее натянутой до предела поверхности бешеное стаккато ритма. Такие ночи были созданы самим Господом для совершения безумств. Довольно прикрыв глаза, Дмитрий позволил себе несколько секунд просто наслаждаться прикосновениями, рваной, полудикой, но по-своему влекущей музыкой и ощущением всепоглощающего счастья - сейчас, в этот самый миг. - Спой мне... то, что ты пел под видом французской певички. А потом я вспомню, что же еще мне нравится. Как назло, из головы разом, будто волна лизнула по песку, вымыло названия или первые слова всех романсов, которые когда-либо ему нравились. Князь надул губы, опустив на скулы тень от длинных ресниц и поглаживая собственное запястье, охваченное тонким браслетом, сплетенным из мелкого, как бисер, жемчуга. В уголках рта терпко оставался привкус шампанского – гораздо в большей степени, чем отголосок недопоцелуя через вуаль. Слизывая это ощущение кончиком языка, Феликс заговорил с тонкой улыбкой, такой, которую можно было истрактовать сотней различных способов: - Мне кажется, или ты оговорился, Митя? Я прекрасно услышала твою просьбу и с радостью выполню ее, но вот… И снова он не сразу понял, куда уводит игру князь Юсупов. Поняв - до слез в уголках глаз зафыркал сквозь сжатые губы. Но ежели ныне Феликсу угодно именоваться в женском роде, что ж. Может так оно и лучше, даже если их не подслушивают шпики, все равно ни к чему привлекать внимание соседей. - Ах, простите великодушно... Феличита Ивановна - "вот тебе!" - Но могу ли я надеяться все же вас послушать? Даже сквозь завесу плотной вуали было заметно, как расширились и заблестели глаза Феликса, когда Дмитрий Павлович едва не захрюкал от сдерживаемого из последних сил смеха. И тут же настал черед Юсупова если и не хрюкать (все же утонченной даме не пристало уподобляться какому-то кавалергарду!), то вздрагивать плечами, прикладывая к расползающимся в улыбке губам кончики пальцев. - Ты очень любезен, милый… Я тебе этого не забуду. – пообещала прекрасная леди, и, вдруг отбросив природную женскую стыдливость, вернула кавалеру поцелуй сквозь преграду. На второй раз он уже наловчился угадывать жар губ даже сквозь жесткую материю вуали. Будто стыдливую невесту целуешь в церкви сквозь фату. Вот только вместо благоговейно внемлющих гостей и пускающих слезу умиления тетушек с обеих сторон - гул полутрезвых голосов за спиной, звон бокалов и отголоски медного бубна пополам с гитарой. Дмитрий вел себя, как пай, когда его целовали – видимо, нужно было расточать ласки почаще и пощедрее, вот только знать меру в подобных вещах у Феликса зачастую не получалось. Деликатно отстраняясь, он решил перейти к исполнению обещаний – и поднялся из-за стола, отодвинув стульчик с резными ножками. - Я буду петь, пока не охрипну и не потеряю голос… - бархатно пообещал он, мимолетно огладив великого князя по плечам, и плавной плывущей походкой направился прочь, щелкнув веером, раскрывшимся в руке, как большая ночная бабочка. Стоило Феликсу удалиться, Дмитрий вновь напрягся и внимательно следил за каждым его шагом. Он до сих пор не был уверен, что песня действительно будет. Когда рядом Феликс, нельзя быть уверенным вообще ни в чем. Кроме того, что скучать не придется, так или иначе. Взмахом руки заказав еще шампанского, он прижал запотевший бокал к пылающей щеке и весь обратился во внимание. Высокая и статная дама все шепталась со стайкой цыган. Черноволосые (бронзовый отлив на прядях) женщины и мужчины белозубо улыбались ей, и в темноте их глаз можно было утонуть – разом в каждом зрачке. Феликс говорил торопливым полушепотом – конечно, по нему было сложно посудить, что он всерьез хочет петь. Но не прошло и пяти минут, как гудящую тишину рассек надвое новый гитарный перебор, снова взвились веселые юбки, опавшие было в молчании. Кто-то разухабисто сообщил публике, что одна итальянская певица, прибывшая в Петербург инкогнито, желает исполнить несколько романсов. Юсупов, обмахиваясь веером и благосклонно принимая аплодисменты, вышел под лимонный свет ламп из приглушенного полумрака, и осторожно подоткнул вуаль повыше. Ревниво поглядывая на жиденько аплодирующих соседей, великий князь тоже скупо ударил несколько раз пальцами по раскрытой ладони. Волновался так, будто это ему самому предстояло петь со сцены. Губы вмиг пересохли, и он поспешно сделал несколько глотков живительного шампанского. Феликс очаровательно улыбался на все стороны, поводя головой в причудливой шляпе, и поглядывал сквозь вуаль то на Дмитрия, от зудящего напряжения буквально вросшего в свое место, то на разбитного цыгана в синей атласной рубахе, бросившегося к прекрасной итальянке с гитарой. Здесь, на импровизированной сцене, под пьяными, но от того не менее внимательными взглядами, он чувствовал себя как нельзя более уютно, и в то же время – не собой, а той самой незнакомкой в темном в блестках платье, собирающейся спеть романс своему возлюбленному. Поблагодарив услужливого цыгана кивком и впитав его восторги и блеск ламп в складках его рубахи, Юсупов протянул ему руку и попросил помочь снять перчатку. Чтобы легче было перебирать струны. Дмитрий с упрямым вниманием ловил каждый жест Юсупова. Когда руки цыгана потянулись к перчатке, он словно ощутил внутренний толчок, сделал рывок, приподнялся на стуле, в порыве броситься наперерез наглецу. Так, будто прикосновение постороннего человека привело бы к ужасной катастрофе. Несколько голов лениво повернулось в его сторону. Почувствовав эти пока еще сонные, но готовые вспыхнуть интересом в предчувствии скандала взгляды, великий князь вынужден был снова сесть на свое место, находя утешение лишь в том, чтобы послать Феликсу яростный взгляд. В один миг князь напугался, что Дмитрий Павлович вскочит, со стуком и грохотом перевернув стол, и сотворит что-нибудь совершенно немыслимое. Например, ввяжется в драку или же во что похуже. Августейшая кровь, текущая в жилах этого тихого с виду юноши, оказалась еще более дикой, чем та, что бурлила в цыганах. И куда горячее, чем мог предполагать Феликс, только начиная свою авантюру. Перчатка была сдернута с его руки, лимонный свет щипал глаза, когда он смотрел на Дмитрия в ответ, чуть вздернув подбородок и улыбаясь. Цыган с широкой улыбкой поцеловал перчатку и спрятал ее в карман жилетки у сердца, доигрывая свою роль до конца. Настало время играть и Феликсу, и он, недолго думая, присел на край невысокого столика, некогда служившего для того, чтобы на него ставили подносы с шампанским. Прожурчал над залой гитарный перебор, и артистка, путешествующая инкогнито, запела низковатым для дамы, но приятным голосом: В одни глаза я влюблена, Я увлекаюсь их игрою... Как хороша их глубина, Но чьи они, я не открою. Дмитрий залился румянцем, и снова опустил породистый узкий нос к бокалу с шампанским. Оба знали, что все это - и певица и зритель есть двойная и тройная игра. Все это лишь для того, чтобы пощипать себе нервы, получить некий заряд чувств, который нельзя сыскать в приличном обществе, в раззолоченных дворцах и салонах. Вот и приходится спускаться в поисках свежести чувств в эти нищенские, пропахшие застарелым потом, вином и непонятными дурманами балаганы. Было в этом поиске удовольствий на дне что-то вопиюще нечистоплотное, но великий князь успокаивал себя тем, что он тут случайный гость. Потешится и вернется в привычный пир. До следующего раза. А сейчас он жадно впитывал в себя новые эмоции - бархатный голос, не вполне пристойная поза певицы. Все как положено в кабаре. Аккомпанируя себе на гитаре, уже нагретой чужими руками, нежно держа ее гриф, Феликс скоро втянулся в свою авантюру настолько, что решился мимолетным взмахом руки приподнять вуаль к самым полям шляпы. Сверкнул материнский жемчуг в ушах и на шее, сверкнули глаза – теперь дорожка стала еще более скользкой. Впервые разглядев лица в зале, Юсупов отметил про себя только белки цыганских глаз, резко выделяющиеся на медных лицах, пьяные глаза посетителей, превалирующе – мужчин. И Дмитрий… Румяный, взволнованный, беспокойно сцепляющий перед собою руки… Голос полился чисто и медово, были отброшены последние преграды стыдливости. Теперь Феликс смотрел только на того, с кем пришел сюда, и с кем жаждал уйти – не сейчас, но прежде, чем ночь станет днем. Едва в тени густых ресниц Блеснут опасными лучами, И я упасть готова ниц Перед волшебными очами. Их глаза снова встретились, и, придерживаясь своей роли, Дмитрий расцепил руки и прижал ладонь к сердцу. Затем небрежно обернулся, окидывая снисходительным взглядом менее удачливых зрителей, чтобы затем снова прилипнуть взглядом к порхающим по грифу гитары тонким длинным пальцам. Ему казалось, что как соучастник преступления против нравственности, он тоже должен испытывать весь тот трепет, который наверняка сейчас ощущает Феликс, осмелившийся приоткрыть лицо, пусть и расчерченное пятнами косметики. Он тотчас же испытал прилив горячей волны трепещущего стыда - но, впрочем, совершенно напрасно - никого в прокуренном, окутанным сгущающимися винными парами зале не интересовали его тонкие чувства. Напротив, все, особенно мужчины, внимательно следили за итальянкой. Феликсу показалось, что тени сгустились – голос набрал силу, заиграл бархатистыми полутонами, которыми его обладатель втайне нескромно гордился. Всем было плевать, что обычно дамы так не поют, а певице было все равно, что положение ее двусмысленней некуда. Гитара слушалась пальцев, пела, гудела и вибрировала, и все было проще простого. Вот – шампанское, бурлящее льдистой свежестью, вот – цыгане, подпевающие и подхватывающие за хвост последние строки, вот – публика, готовая уже аплодировать, а вот – великий князь Дмитрий Павлович, играющий из рук вон плохо, и потому – так искренне, что от этого сводит низ живота. В моей душе растёт гроза, Растёт тоскуя и ликуя. Я влюблена в одни глаза, Но чьи они, не назову я... Юсупов с чувством допел последние строки, поведя бровью, и прижал струны на излете звука, и тут, в этот самый миг, пришла ему на ум давняя оксфордская история с похищением коровы, которую звали так же, как окрестил свою спутницу Дмитрий… Момент оказался под угрозой срыва – князя начал разбирать отнюдь не лиричный смех. Публика разразилась бурными поощрительными аплодисментами. То ли так и не почувствовали за итальянской примадонной никаких странностей, то ли здешнему пресыщенному люду было все равно и они сочли импровизированное выступление частью вечерней программы. Дмитрий вздрагивал, морщился, будто соседи колотили не в ладоши, а прямо по его спине. Страх разоблачения мешался в равных долях с болезненным восторгом, гордостью и совсем уж неподобающим рисковым азартом. Между сценой и залом протянулась какая-то нервическая связь. Дмитрий не мог сохранить лицемерное спокойствие. Лицемерие это по недостатку практического опыта и дарований было столь плохо разыграно. Поддавшись общему порыву, он вдруг обнаружил, что вместе с пьяными купчиками и офицерами громко требует еще одну песню. Поняв, что сдерживаться дальше он не в силе, Феликс сделал вид, что смеется польщено – прижал руку к сердцу, чуть откинул голову, подставляя желтому свету стройную шею. Сняв гитару с колен, чуть поддернул подол платья – так, что мелькнул, задержавшись во взглядах мужчин, ремешок туфли, охватывающий щиколотку. Смерив кокетливым взором фигуру Дмитрия, голос которого зазвучал теперь громче иных, Юсупов без вступления перекинул гитару обратно и запел с полувздоха: Не говори: любовь пройдет, О том забыть твой друг желает; В ее он вечность уповает, Ей в жертву счастье отдает. Зачем гасить душе моей Едва блеснувшие желанья? Хоть миг позволь мне без роптанья Предаться нежности твоей. Пение, чуть изломанное отголосками смеха, выровнялось почти сразу, и князь стал выводить так вдохновенно, что расчувствовался сам. Глубокие, чувственные мотивы новой песни мягко и вкрадчиво окутывали зал, подобно густому хмельному меду незаметно проникая в сознание, усыпляя рассудительность и пробуждая томность чувств. Ритм новой песни - с животным придыханием, опасный, вкрадчивый в хмельной полутьме зала. При дневном свете публика бы лишь поаплодировала, оценивая академические характеристики певца, но в подобном месте и в подобный час каждый слушатель искал и находил в этих звуках совсем иное послание. Дмитрий краем глаза замечал, как сердито передергивают плечами немногочисленные посетительницы женского пола. Как они демонстративно скучают, шаркают туфельками под столами и позевывают за веерами, давая понять своим спутникам, что в пении итальянки нет совершенно ничего стоящего внимания. Пропустив сквозь порхающие пальцы скорый, запыхавшийся перебор струн, князь привстал со столика и запел в ускорившемся ритме. Без разудалого гона, но так, чтобы сердце каждого из гостей, и даже – загадочные цыганские сердца пустились вскачь, не в состоянии догнать одно-единственное – его сердце. За что страдать? Что мне в любви Досталось от небес жестоких Без горьких слез, без ран глубоких, Без утомительной тоски? Любви дни краткие даны, Но мне не зреть ее остылой; Я с ней умру, как звук унылый Внезапно порванной струны. Пройдясь вдоль столиков и расслабленно пощипывая струны гитары, чтобы оттенить последние строки романса, Феликс вдруг остановился напротив места, где сидел Дмитрий, и выразительно подмигнул ему, нанеся последний удар по репутации итальянской певицы с именем коровы. Тревожно блестя широко распахнутыми круглыми глазами, великий князь с трепетом внимал обращенному к нему, да-да, только к нему монологу певицы. Гордость, благодарность, смятение - на секунду он даже забыл о втором слое их маскарада - была только певица-иностранка с чувственным голосом, из всех посетителей ресторана выбравшая именно его. Свинцово и томно свело живот, перед мысленным взором промелькнул ряд мгновенных синематографических образов - шампанское, цветы, соприкосновение колен, нечаянное сплетение щиколоток под столом. А потом, потом можно и нужно увести даму куда-нибудь в подходящее место. Все как положено. Внешне же великий князь лишь со скованным достоинством поаплодировал вместе со всеми и галантным жестом отодвинул второй, пустующий стул. Не то того гляди певице поступят и иные предложения разделить ужин. Конечно, он бы отстоял свое право, но на потеху публике затевать ссоры в цыганском ресторане все же не хотелось. Не успел Феликс расцвести просто таки бриллиантовой улыбкой, предназначенной только одним глазам в этой ресторации, как к нему подлетел давнишний цыган, снимавший прежде перчатку с его руки. Рассыпаясь в комплиментах, жгучий малый вернул итальянке маленькую деталь гардероба, когда Юсупов уже протянул за нею руку, схватил его за запястье горячими пальцами и приложился губами к кончикам пальцев. По всем законам опереточного жанра Феликс мелодично рассмеялся: - Ах, забавник… Реакция была почти карикатурной – при этом князь с опаской косился на Дмитрия, припоминая его прошлую выходку. Но тут, как на зло, перед глазами дамы возник огромный букет кроваво-алых роз, столь же чрезмерных, как и все этой цыганской ночью. Букет протягивал какой-то усач в летней тройке, выпрыгнувший, казалось, из-под ближайшего стола. От такого зрелища у великого князя разом свело скулы и трупно похолодели щеки. Именно этого он и боялся, именно этого более всего не желал. Затевать безобразную сцену ревности из-за певицы было унизительно, он еще не настолько пьян, да. Но он не потерпит!.. Как смеем этот купчик, или кто этот наглец, дарить цветы чужой спутнице! Великий князь напружинился, наклонился вперед, вся его поза говорила готовности в любой момент вскочить и заявить о своих правах. Если бы это была настоящая певица, даже его подруга, он лишь улыбнулся бы, гордясь всеобщим восхищением в её адрес. Но Феликс это совсем другое. Любое прикосновение к нему постороннего - было личным оскорблением для влюбленного. Певичка взволновалась не на шутку – даже ахнула, крепче прижав к груди огромный тугой букет, головокружительно пахнущий свежей росой. Юсупов не знал, кому предназначался он изначально – быть может, спутница новоявленного поклонника покинула его, так и не приняв презент, а может – мужичонка хотел одарить одну из строгих цыганок, а после нашел объект более податливый к таким демаршам. Как бы там ни было, на Дмитрия сделалось страшно смотреть. Неужели и вправду так всколыхнула его сущая мелочь? Ох, знать бы ему, сколько цветов, приглашений подсесть, отужинать, разделить номер в отеле, да что там – даже драгоценностей получал Феликс от ретивых кавалеров, когда ночные похождения его имели более частый характер! Что же теперь делать?.. Прекрасная итальянка благодарила поклонника, а сама льнула к своему сопровождающему, пока не уселась за столик рядом с ним. Розы оказались на столе. Погладив Дмитрия по спине сложенным веером, подвешенным к запястью, князь требовал внимания к себе, к себе и только к себе. Опасный момент миновал, Феликс был здесь, но великого князя колотило от сдерживаемого напряжения так, что от прикосновений веером он вздрогнул как от удара электрическим током. - Ты мой, - прошептал он одними губами, натянутыми, белыми. - Только мой, и всякого кто... Приступ ярости постепенно отпускал, только руки дрожали как в лихорадке, и он поспешил занять их хоть чем-то - например повертеть в руках букет. Темные как кровь лепестки сладко благоухали, но тяжелые упругие стебли испещренные шипами и кололи руки. Но эта легкая боль была сейчас желанна. Дмитрий сжал ладонь, чувствуя как шипы впиваются в кожу. И эта боль успокаивала, освежала и смывала мрачную, темную злобу, по размышление здравом совершенно неравноценную галантному демаршу несчастного купчика. Неудачливый поклонник заграничной красавицы ошарашено развел руками, натолкнувшись на столь яростный, хоть и молчаливый отпор со стороны ее кавалера, и ретировался так же, как и возник – в никуда. Цыган, поцокав языком и покачав головой, как бы говоря тем самым – ах, любовь! – покрутил в руках вновь обретенную гитару и затянул тягучий, страстный мотив без слов, аккомпанируя себе игривым позвякиванием струн. Феликс задыхался от волнения, восторга и какой-то необъяснимой, всепоглощающей боли, от которой хотелось проклинать корсет на чем свет стоит, и смотрел на Дмитрия во все глаза. - Скажи это еще раз… Пожалуйста. – прошелестел он, клонясь к уху великого князя. Ухо под губами пылало, на руках, что есть мочи стиснувших корешки роз, проступили жилы. - Что? - опомнился Дмитрий. Возбуждение Феликса было прямо-таки осязаемо, вокруг него сгущался и звенел натянутой струной, хищным и диким гитарным перебором сам пропитанный хмелем воздух. Он ждал, что после вспышки ревнивого раздражения Феликс в ответ разозлится, начнет дерзить и насмехаться. И уже изготовился, коли потребуется, наплевав на остатки приличий и уважения к хозяевам ресторана, немедленно увезти его куда-нибудь подальше от других поклонников. Возможно даже угрозами и скандалом. Но нет, неподражаемого князя Юсупова все это не рассердило, напротив он так и лучится восторгом и острым интересом - таким же животным и темным, как его вспышка ревности. Соседи по столикам либо не подозревали, какие страсти кипят за парой взглядов и обрывками ничего не значащих фраз, либо привыкли к подобным происшествием - милые бранятся, только тешатся. Только хозяева-цыгане поглядывали на нервную парочку с загадочно-снисходительными усмешками. - Как что? Повтори мне то, что ты только что сказал… Повтори, ну… Я хочу, чтобы ты сказал это, чтобы я понял, что не ослышался… - Юсупов сбивался на каждом слове, язык его плутал, глаза и скулы горели совершенно безумным огнем. Он уже не пытался опустить вуаль, не слышал ни цыганского грудного пения, ни треска бубнов, ни топанья ног, ни аплодисментов – ничего. Теперь его слух был заточен только под один голос, и, увы – только под одни слова. - Мой, - повторил Дмитрий, наклоняясь через охапку цветов и бесстрашно целуя более не скрытые вуалью губы. Если хозяева и посетители ресторана до сих пор не вызвали жандармов, значит видят в певице только певицу. - И я не потерплю никакого соперничества. Великий князь в глубине души понимал, что собственными руками дает любовнику оружие против себя, слишком раскрывается и обнажается. Но обещания сами слетали с губ и были вполне искренними. - Что ты сделаешь со мной, если я дам повод? – промурчал Юсупов сквозь поцелуй, не торопясь прерываться, но и не давая всего, что он мог дать даже в таком относительно невинном деле. – Скажи мне это… Чтобы я знала, и мне было неповадно… С каждым новым словом, произнесенным великим князем, кровь у Феликса закипала так, что он буквально чувствовал, как густеет ночь, как голоса поющих становятся гулкими и почти потусторонними. Князь чувствовал, что еще немного – и он наскучит происходящим, снова желая чего-то более острого и опасного. Говорить соприкасаясь губами, а то и передними зубами оказалось не так уж трудно: - Накажу. Обижу. Поэтому лучше не давай мне этого повода. - Не стесняясь взглядов соседей, Дмитрий слегка прикусил губу Феликса, одновременно снова сжал колючие стебли роз. Князь едва сдерживался, чтобы не застонать от восторга – как будто он мог почувствовать собственным телом сквозь бесконечное число слоев ткани, подшитых оборок, ребер корсета и еще черт знает чего сжатие руки Дмитрия вокруг стеблей роз. Накрыв эту прекрасную руку своей, Юсупов ответил так же укусом – но таким, чтобы почувствовать отголосок крови на губах. - Не нужно меня обижать… - шептал он, дурея. – Не надо, я не заслужила… Пока что. Пока что – смотри вперед, смотри на хорошее… Ну разве тебе не нравится то, что мы делаем? Слизывая кровь с прокушенной губы (господи, эти люди все-таки глазеют...) и касаясь под столом коленом вороха юбок, он ощущал пьянящий вкус запретного плода. Вот какое ты, яблоко познания... Едва уловимо пахнущее лавандой и сладостью, с нотками шампанского и каплей крови. - Нравится. Иногда. А иногда так и убил бы... - Зашуршали смятые розы, когда он придвинулся поближе. Наблюдающий за милующейся парочкой цыган с гитарой пощипал струну, издавшую несколько дребезжащих трелей. Еще не осуждение и не предупреждение, но напоминание что тут все же не притон, хотя и не белоскатертная французская ресторация. - И ты мог бы меня убить? – не унимался Феликс, опустив ладонь на колено Дмитрия Павловича и вкрадчиво поглаживая штанину брюк, чтобы компенсировать отсутствие постоянного, бесконечного поцелуя. Он прекрасно понимал, что ходит по рожну и вот-вот зарвется, но пути назад уже не было. – А сегодня? Сегодня я заслужила что-то такое? Или моя вина слишком мала? Если я провинилась, ты всегда можешь показать мне это… Теперь Юсупов молил всех богов о том, чтобы никому из восторженных поклонников, которыми его путь обрастал во время каждой выходки такого толка, не вздумалось просить даму бисировать. От Феликса пульсирующими волнами исходило волнение, напряжение всех нервов, обещание страсти. По крайней мере на эту ночь. - К счастью, - качнул головой великий князь, - сегодня Дездемона была достаточно благоразумна, чтобы не одаривать Яго платком. Взгляды соседей становились все пристальней, головы то и дело будто случайно поворачивались именно в эту строну, когда посетители высматривали в зале девку-разносчицу. Дмитрий незаметно скинул руку певички со своей ноги. Но меры запоздали. Артист с гитарой, по всей видимости не только развлекавшей почтенную публику музицированием, но и приглядывавший за порядком в зале, вертелся совсем рядом, рассеянно позвякивая струнами. Взгляд князя, не сквозь пелену вуали, а прямо, просто-таки обжигал, делаясь тяжелым от плохо сдерживаемой страсти. Дмитрий хотел, чтобы Феликс отвел руку – и Феликс послушался, но в его арсенале были средства и посильнее, которые он мог и хотел пустить в ход, чтобы добиться своего. Стоило только захотеть. - Но ведь ночь еще не окончена… - возразил он ловкой реплике друга, сильно понизив голос. – До утра далеко, мало ли, куда может занести Дездемону ветер с моря. - Бедная белая овечка, - сочувственно качнул головой Дмитрий, и потянулся к бокалу с шампанским. Оно, как и положено, заставило зал закачаться еще чуточку размашистее, но успело нагреться. И он заказал новую порцию. - И куда же уносит Дездемону? Исколотая розами ладонь запоздала начала саднить тупой болью, но это лишь вяло раздражало, а не воспламеняло чувства, как несколько минут назад. - Куда угодно. Ведь таким образом жить куда интереснее – когда ты не знаешь, куда тебя занесет завтра, и с кем еще может свести тебя судьба… Поглядывая искоса на Дмитрия, и замечая, что тот приуныл, заскучал и Феликс. Побарабанил тщательно отполированными ногтями по краешку столика, пострелял глазами, порыскал жадным и охочим взглядом по сторонам. По стенам, по лампам, а затем и по лицам. Нужно было срочно предпринимать меры, пока кавалер, еще недавно столь пылко клявшийся в любви, не потерял интерес и не отвалился окончательно в объятия шампанского. И князь перешел от зырканья к делу. Поднявшись из-за столика, он с ослепительно очаровательной улыбкой зацепил все того же цыгана в атласе. Склонившийся было над бокалом с шампанским длинный породистый нос мгновенно флюгером повернулся вслед за удаляющимся Юсуповым. Куда это его понесло? Дмитрий всего лишь хотел держаться в рамках приличий, чтобы их не вышвырнули за дверь за непристойное поведение. Лениво шевельнулась мысль, что зря он все-таки помянул бедную овечку, он ведь отнюдь не имел ввиду руководства к действию. Настырный чернявый цыган, все время подозрительно часто оказывающийся возле их столика, был удостоен тяжелого недружелюбного взгляда. Но одергивать Феликса было бы неудобно, и укол досады императорский кузен утопил в еще одной порции шампанского. Хмель ледяными ручейками стекал в горло, притупляя лишние чувства и оставляя кисловатый привкус во рту. Не глядя на Дмитрия, Феликс все равно держал его в поле зрения. Он ведь уже умел чувствовать каждую эмоцию, каждую смену мысли, что омрачала, или, напротив, окрыляла его спутника. Если было решено, что сегодня он не позволит августейшей крови великого князя остыть – так и будет. Правда, игра выходила рискованная, хоть Юсупов уже давно для себя решил, что она стоит свеч. Да еще и каких! Клонясь к уху вновь разулыбавшегося цыгана, итальянская певица что-то быстро, скороговоркой, шептала. Цыган внимательно слушал, продолжая пощипывать струны – и между ними был голос гитары. Присутствие Дмитрия жгло так, что Феликс снова стал дышать через раз в ожидании. Дмитрий тоже выжидал. Настороженный и напряженный, он пристально следил за певицей, тщетно стараясь уловить хоть что-то из их разговора. Вряд ли Феликс достаточно безрассуден, чтобы после всех угроз выкинуть что-то неподобающее, но... Ведь, в сущности, он почти ничего не знает о нем. Только то, чему был свидетелем, и при этих мыслях начинало томно тянуть под ложечкой. Но в остальном - только с рассказов самого Юсупова. Хоть князь и не пил – во всяком случае, в тех количествах, в которых вливал в себя шампанское Дмитрий Павлович, - его немного вело. Шампанское имеет коварный нрав, оно делает потрясающие вещи с головой и умом. Может закружить, может вызвать мигрень, может толкнуть к неподобающему. И теперь оно было всюду – трещало в воздухе, касалось губ, шипело где-то в районе сердца. В разговоре итальянки с цыганским артистом не было пока что ничего предосудительного – Феликс благодарил за возможность вспомнить дни былой славы и заграничных гастролей, а цыган предлагал спеть еще один романс, на выбор дамы, в два голоса. А потом певица поблагодарила своего новоявленного друга легким поцелуем в уголок губ. Конечно же, из дружеских побуждений – итальянцы вообще плохо контролируют подобные порывы, являясь народом солнечным и искренним. Но вот ревнивый спутник певицы, видимо, не одобрял свободных южных нравов. На сей раз он не стал порываться вскочить и отшвырнуть негодяя, только весь закаменел от возмущения. Вот она, цена клятвам и обещаниям! Как смеет он вот так, прямо у него на глазах!.. На глазах у всех! Такого унижения для поклонников не позволяли себе допустить даже самые беззастенчивые кокотки, набивающие себе цену через показное равнодушие к воздыхателю. Гнев, обида, негодование - только выдержка многих поколений царственных предков позволяли сохранить лицо: - Видимо, мое общество обременяет... мадам? - процедил он сквозь стиснутые о судорог в лицевых мускулах зубы в спину певицы. - Но вы не стесняйтесь, что уж там... Ему почти хотелось, чтобы Юсупов сейчас повис на своем любезном цыгане. Тогда ему точно достанет сил наплевать на все законы света и... сделать с ним что-нибудь ужасное. Пусть даже потом будут суды, дуэли и разжалование. Цыган отшатнулся от дамы, проявившей столь много пыла – хоть Феликс видел в непроглядной темноте его глаз совсем иное. Однако, кому хотелось бы заесться с человеком, умеющим смотреть так, как смотрел сейчас великий князь? - Милый… - нежно прошелестел Юсупов, кашлянув. – Милый, ну что ты, право… Я ведь обещала, что буду петь для тебя. Неужели ты не хотел бы послушать еще? Неужели ты обидишь меня отказом послушать?.. Уверяя ревнивого кавалера в своей верности, итальянка, тем не менее, взяла своего нового приятеля под локоток, и тот был явно не против. Шампанское искрило в свете ламп, цыганский хор снова грянул разбитной мотив, удачно заглушая еще не разгоревшиеся страсти ссоры. Дмитрию оставалось только стискивать зубы, комкать манжет и смотреть, как певичка будто в насмешку льнет к гитаристу. Речи и дела расходились между собой, но чего еще ждать от него... Но великий князь запомнит все, и улучит момент спросить сполна за причиненные обиды. Юсупов вдруг понял, что перед ним встал сложный выбор. С одной стороны, он был слишком добродушен и легкомыслен, чтобы нарочно, путем умысла, заставлять кого-то страдать или злиться. С другой – игра набирала обороты, к тому же, судя по всему, Дмитрий Павлович не был последним, кто получал от нее своеобразное удовольствие. Пообещав себе, что как только все происходящее зайдет слишком далеко, дело будет пресечено, Феликс вжался губами в горячее ухо артиста и зашептал свои пожелания, повисая на чужом локте, как это делают женщины, желающие пококетничать. Дмитрий беспокойной шевельнулся на стуле и тоже не знал что теперь делать. На потеху публике затевать громкий скандал? С криками, с заламыванием рук изменницы, тащить волоком к выходу под радостное улюлюканье подвыпившей публики... Цыгане - народ свободолюбивый и гордый, это не невидимые официанты-тени из "Эрнеста". Может дойти и до поножовщины. А так рисковать своей репутацией в глазах кузена Ники ему не хотелось, хотя еще давеча шептал Феликсу, что убил бы ради него. Держаться как ни в чем не бывало, не вынося сор из избы? Но как мучительно смотреть на эту издевательскую сцену! - Спой, - неласково процедил он снова, однако взгляд по-прежнему не обещал Феликсу ничего хорошего. Цыган кивнул – со все той же белозубой улыбкой. Запела в его руках гитара, отдаваясь голосом в напряжение запястий, качнулась лента, закрученная бантом на грифе. Феликс запел на долю секунды раньше своего компаньона, ломая брови и жалостливо, без паясничанья, поглядывая на Дмитрия: Я молчу, не смею выразить словами, Отчего бледнею, по ночам не сплю. Догадайтесь сами, догадайтесь сами, Сами догадайтесь, что я вас люблю! Эхом повторяя последние строки куплета, запел и артист – пение его было таким же завораживающе-диким, как и глаза. И смотрел он, конечно же, на певицу, так и не опустившую вуаль манящей тайны перед своим лицом: Если я в смущеньи робкими глазами Каждый взор ваш жадно, трепетно ловлю… Догадайтесь сами, догадайтесь сами, Сами догадайтесь, что я вас люблю! Великий князь слушал строго, непреклонно, как четки теребя подвернувшийся под руку бутон уже слегка увядающей розы. В искренность певицы он более не верил ни на грош, но хорошо хоть то, что она не спешит упорхнуть. Как одно сочетается с другим, он не задумывался. От сладкого пения раздражение никуда не исчезло как в прошлый раз, но копилось в потайных уголках души. Чертов нехристь опять масляно расматривал итальянку - он-то поет не для него, а только для дамы. Если я в забвеньи с вашими устами В жаркий поцелуй уста свои солью… Догадайтесь сами, догадайтесь сами, Сами догадайтесь, что я вас люблю! Последний куплет пропели на два голоса. И снова – цыган пожирал глазами смелую даму, явно рисующуюся тем, что она пришла сюда за приключениями по амурной части, а дама блестела потемневшим взглядом на прикипевшего за столом великого князя. Дмитрий же, как смог заметить Феликс, успел убить громовым взором и артиста, и итальянку, и букет. Пропев завершающие строки, Юсупов сорвал бравую дробь аплодисментов – публика пила и грелась. Цыган же, прижав к губам его руку, припек ее несколькими поцелуями у запястья. Это стало последней каплей. Будь цыган дворянином, в лицо бы ему уже полетела перчатка. Но что взять с чужеземца, пусть и потерявшего всякую совесть? С детства его учили, что негодовать на людей низкого происхождения - значит унижать себя, приравнивать к ним. Еще не стих гром аплодисментов, но великий князь стремительно встал с места. Но ему хватило выдержки не бросаться вперед сразу, но замереть на доле секунды, оценивая реакцию распутной виновницы. Дмитрий вскочил – взвизгнула по паркету ножка стула. Юсупов почувствовал, что его сердце готово проколотить дыру в туго затянутом корсете, но от своего не отступился – заливаясь краской, пожал пальцами руку артиста: - Ах, вы столь милы… Быть может, нам стоит спеть еще один романс? Какой романс, Феликс еще не придумал – его полностью занимал великий князь, чей взгляд метал молнии, а обычно чуть сутуловатая линия плеч сделалась неумолимо твердой и прямой. Цыган же, от чьего внимания тоже не укрылось то, что кавалер итальянки рвется в бой, чуть отступил, выжидая. Ресторация замерла, как остановившиеся часы. - Довольно на сегодня романсов... дорогая. Вы славно пели. Весьма увлеченно. - На них смотрели, и великий князь из последних сил сдерживал бурю. На стол рядом с бутылками от шампанского и поникшими розами легли банковские билеты, тут со звоном припечатанные сверху недопитым бокалом. Достаточно, чтобы хозяева не паясничали как на базаре, уговаривая даму задержаться и спеть еще. Быстро взял иностранку под локоть, Дмитрий без лишних сантиментов потянул её к выходу, задевая углы столов и локти возбужденно глазеющих на дармовое шоу зрителей. Наконец, свершилось – Феликс был выдернут из вихря цыганской лихости насильно. Дмитрий волок свою спутницу, едва не вывертывая ей локоть, тащил решительно и зло, тащил зло, стуча каблуками по полу. Им вслед оборачивались – и князь гордился тем, что ему удалось сделать все, что он сделал. Кто-то присвистнул – Юсупов успел мимолетно порадоваться, что это ускользнуло от внимания Дмитрия Павловича, иначе быть драке… Итальянская певица, путешествующая по России инкогнито, судя по всему, нарвалась на большие неприятности – об этом свидетельствовал ее слегка растрепанный вид, вид жертвы, готовой отправиться на заклание. Слов не осталось, они пересохли, как слабый ручей в жару – да и не было в них нужды. Главное – Феликс не знал, куда и для чего именно его утаскивают. Едва не сшибив напоследок в передней облезлое чучело стоящего на задних лапах медведя, великий князь в угрюмом молчании пинком распахнул двери и почти швырнув вперед себя певицу, тут же вышел следом. Наверняка завтра потянутся ниточки слухов про скандал, и остается молиться, чтобы никто из присутствующих не признал его в лицо и не побежал назавтра в газеты, продавать на 50 копеек сплетню про императорского кузена, совсем сбрендившего из-за неизвестной кокотки. После притерпевшегося уже ресторанного чада и винных паров, свежий ночной воздух мгновенно напомнил обо всем выпитом шампанском. В голове великого князя отчаянно шумело, четко вырисовывающиеся на фоне прозрачного неба убогие дома этой южной окраины города чуть ли не водили хороводы. Великий князь был не уверен, что сев сейчас за руль благополучно впишется хотя бы в ворота. Но размашистый удар по лицу певицы получился на удивление точным и метким. - Ах ты блядь бесстыжая, понасмехаться надо мной хотел? Улицы в глухой ночной час были пустынны, а дремавший возле дверей человек, не то здешний вышибала, не то сторож, даже не проснулся при виду вывалившихся наружу двух расстроенных чем-то посетителей. Пощечина просыпала под веками снопы ослепительных искр. Юсупов понял, как сильно мотнулась его голова, когда ему пришлось интуитивно ловить шляпку, едва не слетевшую с головы. А после на губах ярким цветком распустилась ноющая, проступающая сквозь онемение боль пополам с привкусом сукровицы. - Но в чем я виновата? – воскликнул он, все еще не решаясь сделать шаг за грань своей роли. Прижав ладонь к щеке, князь смотрел на Дмитрия Павловича широко распахнутыми глазами. В этом взгляде было все – и полынно-горькая обида, и непонимание, и жертвенность, и глубоко запрятанная насмешка. Ведь не зря говорят – воистину роковой может называться только та женщина, что с легкостью, играючи переходит от покорности к вызову и обратно. Никогда неизвестно, чего от такой можно ожидать. Итальянка с веселыми синими глазами была именно роковой женщиной. Ночной воздух остужал обожженное ударом лицо, а сердце заходилось так, что Феликс был готов сомлеть. Он во все глаза, с алчностью сумасшедшего глядел на друга, и не видел его за кулисами собственного восторга. А великий князь все не мог успокоиться. Нутром чуя глубоко запрятанную в словах актерки насмешку, он сосредоточился только на ней. Замахнулся снова, заранее замирая в предвкушении звука еще одной пощечины. Но в последний момент опустил руку, удовлетворившись тем, что леди интуитивно испуганно качнулась прочь. Все-таки пока Феликс оставался в образе итальянской гостьи, зрелище избиения дамы могло привлечь лишнее внимание. Другое дело, если бы вышли на свежий воздух поговорить два джентльмена. Поэтому итальянку снова некуртуазно схватили за локоть и повлекли прочь, за примеченный неподалеку хлипенький дровяной сарай. Вряд ли ресторанной челяди понадобится выбрать полешек на растопку посреди ночи. И только здесь, толкнув вертихвостку спиной к занозистой, пахнущей смолой поленнице, он снова гневно навис над нею: - Я тебе покажу, как позорить меня перед всеми. Чутье Феликса на сей раз подвело его, хоть он и привык полагать, что чует безошибочно, как опытный хищный зверек. Думалось ему, что пощечины посыплются на лицо градом, исторгая кровь из разбитых губ и кружа голову всплесками боли. Однако, этого не случилось – видно, князь переоценил свои силы или попросту позабыл о том, что разыгрывает маскарад, а избивать даму с такой силой, как можно было бы проучить зарвавшегося друга, недопустимо. В который раз Юсупов был готов проклясть политесы, но не успел додумать мысль до конца. Дмитрий выглядел так великолепно, полыхая щеками, будто били по лицу его самого, и был настроен так решительно, что Феликс понял – он не имеет права думать ни о ком и ни о чем, кроме своего спутника. Да теперь бы не получилось при всем желании. Миг – и итальянку отволокли в тесный, на ладан дышащий сарайчик чуть в стороне от дорожки. Еще миг – и прекрасная дама, попавшая в сложное положение, была зажата между жаждущим отмщения мужчиной и поленницей. - Покажи… - сорвалось с губ затрепыхавшего повлажневшими ресницами князя. Похоже, Феликс ни капли не раскаивается и даже не слишком верит в серьезность намерений своего разгневанного спутника. Думает, видно, что все как обычно сойдет с рук, что будут лишь жалобы и упреки в жестокости. Но великий князь не мягкосердечная Зинаида Юсупова, по всей видимости ограничивавшаяся в своих исправительных методах слезами, обмороками и обещаниями немедленно сойти в могилу от выходок обожаемого сына. Дерзкая певичка заслужила какого же обращения, как любая забывшая свое место содержанка. Но содержанка бы уже плакала и молила о прощении, а не глядела так прямо, жадно и вызывающе, веря в безнаказанность, в защиту, которую дает самых их пола от насилия со стороны всякого приличного человека. И хотелось немедленно стереть с этого красивого лица раздражающую как камешек в сапоге самоуверенную мину. Новая оплеуха пришлась по все еще пламенеющему следу первой, голова Феликса снова мотнулась в сторону, оставив на ладони след слюны. Но этого показалось мало, и Дмитрий схватил его за опасно затрещавшие оборки платья, хорошенько тряхнув и приложив лопатками к поленнице. Даже новый удар по лицу, сильный, без капли жалости, наотмашь, не смог перебить выражение темных, широко раскрытых глаз. Взгляд сделался влажным – но не от слез, а от вожделения, тонкая усмешка на губах снова была яркой, как от помады. Юсупов коротко застонал, когда его треснули спиной о твердь, смежил веки и выгнул шею, обмотанную мелким жемчугом. Сердце екнуло, голос надтреснул. Князь просто не мог ничего с собой поделать. Мягко беря Дмитрия за запястья (хочешь – стряхни!), он заговорил быстрым, колючим, как шипящее шампанское, шепотом: - Ну чем же я позорила тебя? Тем, что хотела спеть еще один романс? Но ведь он звучал бы лучше… на два голоса. Неужели ты мог подумать, что я стремлюсь к тому, чтобы кто-то позарился на меня?.. Нет, нет, что ты… Я не такая… Темнота не была темнотой – обманывала, как всегда на Балтике. Весь мир сделался кукольным балаганчиком, обманчивым и дерзким – так разве можно было не соответствовать ему? - Я видел, как ты смотрела на того цыгана, как висла на нем, как позволяла себя целовать! – Дмитрий охотно перечислял прегрешения итальянки. – Со мной такие выходки не пройдут. Каждое обвинение сопровождалось звонкой оплеухой. Нежное, почти робкое прикосновение к запястью жгло огнем, а разбитые губы Феликса наливались алым, делаясь такими соблазнительными и яркими, что сделалось совершенно невозможно просто смотреть на них со стороны. Поцелуй тоже может быть злым и удушающим, если кусать и без того истерзанную нежную кожу губ и раздвигать языком зубы. Не силах противиться этому болезненному искушению, Дмитрий так и поступил. Роковым женщинам непременно нужно, чтобы их били, как целовали, и целовали, как били. Сам Феликс никогда не считал себя человеком зловредным, или хотя бы коварным – он был слишком добродушен и прост. Но ведь сегодня он был не собой – а ведь как удобно порой быть не собой, а кем-нибудь еще! - Что ты делаешь?.. – спрашивала певица, когда ей снова сделалось больно, но совсем иначе, чем прежде. Она не смела протянуть руки для объятия – но невольно вцепилась в предплечья ревнивца, чтобы не упасть, пошатнувшись от его напора. – Выходит, мне не позволено даже… смотреть?.. Как же так?.. Ведь поцелуи тоже бывают разными… - Смотри, да не засматривайся - надтреснутым шепотом потребовал Дмитрий в кратких паузах между сбивчивыми, влажными, бестолковыми полупоцелуями, полуукусами. Певичка не сопротивлялась, только жалобно сетовала - не раскаивалась... Взяв за даму подбородок, приподнял голову, чтобы видеть глаза - прозрачно-серые, но сейчас такие шалые, возбужденные, в обрамлении потекшей черной краски. - Скажи, что это не повторится. В ожидании ответа, он навалился сильнее, плотно притискивая строптивую итальянку к бревнам, сожалея, за бронью корсета и множества юбок почти не ощущалось живое тело. Князь замотал головой, глядя на друга еще безумнее, хоть сам того не знал: - Нет, не скажу… Я не люблю лгать. Меня будет мучить совесть – гораздо больше, чем ежели я повторю то, что делала сегодня… - в лихорадочном шепоте вновь промелькнула тень усмешки, но правильные черты лица оставались невозмутимыми. – Хоть я и не понимаю, в чем так виновата перед тобой… Под весом чужого тела сделалось тяжело дышать – Феликс глотал воздух на каждый вдох почти со стоном. Дело было скорее в корсете, чем в общей ситуации, но хотелось думать по-другому. Кровь вновь удалила в голову, Дмитрий чувствовал, как от негодования горячо запылали лицо и шея, как потемнело перед глазами. С ним еще никто так не обращался, так неуважительно, так смело, дерзко. Актриски заискивающе ловили каждое его слово и умильно намекали на подарки, про себя мечтая повторить успех Матильды. Дамы из общества смотрели жадно, трезво и очень деловито. Кузины и другие юные родственницы - застенчиво и робко, иногда срываясь на детскую родственную фамильярность, которой сами же тут же смущались и пугались. И только итальянская певица с разбитыми губами и размазанной по лицу краской осмеливалась так дерзить. - В таком случае я не вижу возможности обходиться с вами как с благородной дамой, - сердито зашипел он. Дмитрий несколько противоречил сам себе, благородная дама и так никогда не оказалась бы с ним наедине в клетушке с дровами. - Вы шлюха и не стыдитесь этого. И не заслуживаете ничего свыше причитающегося им. Он уже не мог провести четкую грань между игрой и настоящим, между певицей-иностранкой и светлейшим князем Юсуповым. Насколько слова итальянки отражают мнения самого Феликса? Этот вопрос тоже причинял боль, но как найти ответ? Отшутится, сменит тему... - Я не шлюха! Я не продаюсь! – взвилась итальянка, и из глаз ее, неизменно выразительных, едва не сыпанули искры. Возмущение поселилось в каждой жилке, в каждой вене, по которым в неудержимом ритме бежала буйная кровь. Вцепившись в плечи великого князя, дама, или же не дама – к черту! – попыталась отстраниться из протеста, продолжая говорить скоро, на повышенных тонах: - Я, конечно, рада, что вам не доводилось узнать, что такое – настоящая шлюха… Но вы не можете говорить по отношению ко мне в таком тоне! Болели губы, болели щеки, а корсет становился совсем уж невыносимым. Некоторое время Феликс зло сопел носом, а потом добавил жалобным голосом, превращаясь в самого себя: - Милый, распусти на мне эту чертову сбрую… Удерживая разрошедшуюся даму, великий князь только качал головой. Отпустить не отпустил, только крепче обнял за талию, на случай если той вздумается отбиваться пощечинами. - О нет, так не пойдет. - Дождавшись секунды затишья, пока полупридушенная корсетом итальянка восстанавливала дыхание, он пошарил у себя в кармане. Позвякивала мелочь и цепочка часов, шелестели смятые купюры. Наконец он вытащил новенький серебряный рубль. Повертев его перед глазами дамы, Дмитрий, с трудом скрывая собственное волнение, аккуратно уронил его за тускло поблескивающий бисерной чешуей корсаж. - Плачу наперед, - жарко прошептал он, склонившись над белой шеей певицы, такой нежной и соблазнительной. - А расшнурую потом, в более подходящем месте. Поизвивавшись немного в объятиях великого князя, Юсупов ойкнул и захихикал, когда холодная монета таки обожгла кожу сквозь тонкое белье. При следующем движении оказалась она и вовсе на коже, да так, что думалось бедному Феликсу – оставит клеймо. Вот так-то, оказывается, надо поступать с содержанками, пытающимися наставить рога и вырваться погулять. - Что ты делаешь? За что плата? Скажи мне, как есть… Хотелось честности – даже в маскараде. Хотелось – поскорей всего, и оттягивать до последнего, чтобы измучить себя ожиданием. Дмитрий подобрел, Дмитрий дышал в шею так, что из-за покрывающих все тело мурашек было мучительно находиться в одежде. Великий князь жадно прижимался губами к шее, к ямочке у ключиц, к подбородку, еще не успевшему стать жестким от новой щетины. - Плачу за согласие. На все мои пожелания. Сегодня, хотя бы сегодня. Это единственный способ заручиться благосклонностью подобных особ. На утро все равно обманут, но на одну ночь будут принадлежать заплатившему. А после нежных взглядов на цыгана с гитарой Дмитрий не верил в честность певицы. Протянув за тяжелый подол юбки, наматывая ткань на руку, он тут же закрепил свои позиции, просунув колено между утопающих в кружеве панталон ног. Феликс был поражен напористостью своего друга, но поражен более положительно, нежели отрицательно. Предложение (завуалированное, как и требовал жанр, под приказ) гляделось заманчивым, и даже более чем. Сжимая колени в притворной женской попытке переложить всю вину за то, что должно случиться, на мужчину, он залепетал: - Хорошо, твоя взяла… До утра – все, что хочешь, даже самое безумное безумие… Ноги, оголенные подоткнутой юбкой, все еще были сведены, мысочки черных туфель зарывались в землю. Князь заизвивался с новой силой, стараясь вытолкнуть разделяющее ляжки колено. Итальянка хоть и вырывалась вполсилы, приличия ради, но была все равно сильнее обычной женщины. Тут пригодилась кавалерийская сноровка, крепкое колено и чуткая ладонь на поясницы дамы - предугадывать следующее движение строптивицы. Сарайчик был не самым подходящим местом - тесно, душно, занозистая поленница прочна только на вид, скрепит и норовит развалиться. Даже присесть негде, прислониться. Чувствуя, что неудобства испортят все, великий князь с досадой озирался по сторонам, не прекращая, впрочем, мять многострадальное платье итальянки. Но нет, не то... С раздражением чертыхнувшись, он отстранился, подхватил растрепанную леди под локоть и спотыкаясь, не верным шагом потащил прочь. Из сарайчика, со двора. На противоположную строну улицы, где он еще по пути сюда приметил дешевые меблированные комнаты под громкой вывеской "Парнасъ". Дремавшая у конторки старуха без лишних слов поняла проблему долговязого нервного офицерика (свои ордена Дмитрий догадался снять и оставить еще на Мойке) и его помятой, растрепанной дамы. За 15 копеек (красная цена - 5!) страждущие получили ключ от комнатенки где-то на втором этаже, куда вела пропахшая щами и кошками темная лесенка. Великий князь Дмитрий Павлович, не смотря на то, что самое начало предложенного приключения и вызывало в нем упорный протест (как давно, казалось, это было!), оказался кавалером сноровистым – как раз для такой дамы, какой была заезжая итальянская певица в темном платье. Такие дамы, как героиня этой ночи, похожие то ли на бабочек, то ли на раненных птиц, любили марать свою белую кожу в подвернувшейся под ноги грязи, любили ломаться, как фарфоровые куклы, и потом позволять склеивать себя подручными методами. Как же иначе раскусить жизнь, попробовать ее на зубок, взволновать свою кровь без алкоголя или опиума? Именно такая любовь была – как наркотик. Комнат с ободранными стенами, комнат, пропахших чужими грешками, в конце концов – комнат, наполненных возней и звуками, которых стоило бы стыдиться, Юсупов перевидал на своем веку немеряно. Но этот случай был особенным – и порфирородная кровь спутника делала особенной неудобную жесткую кровать, куда была брошена сорванная с головы дамская шляпка с перьями, в линии которых просматривался какой-то траурный излом, делала особенными тусклые стены и грязноватые стекла окон. Феликс часто и прерывисто дышал Дмитрию куда-то пониже уха, и мурчал неразборчивые слова, смысл которых ускользал и от него самого: - Сам Бог велел тут оказаться… И где ты только находишь… Что же ты теперь, за мое-то слово… Следом за шляпкой на пол полетела фуражка, ремень и портупея. Дмитрий поморщился при виде не слишком свежего белья на кровати, но идти к старухе, ругаться, требовать перестелить или дать другие комнаты было невозможно, это понимали и он, и старая карга. Спасибо хоть тараканы не падают с потолка. Хотя это было бы по-своему забавно... Певичка теперь податливо прижималась сама, шептала что-то бессвязное, но сам тон был изъявлением покорности - что и требовалось. Ответной любезностью великий князь ощупью распутывал шнуровку корсета, ослаблял ворот, вновь торопливо мял подол скомканного платья, надсадно сопя, но не отвечая на поцелуй. Со звяканьем выпал из-за ослабшего корсета и покатился по грубому дощатому полу давешний серебряный рубль - того гляди провалится в щель. Сталкивались руками, сталкивались губами и взглядами. Дмитрий оказался настолько самонадеян, что порывался стащить со своей дамы корсет, не снимая платья, а Феликс был настолько поражен и восторжен, что не препятствовал ему, хоть порой действия великого князя отдавались в теле болезненным эхом. Щеки горели у обоих – теперь можно было скрыть то, что офицеры порой подымают руку на женщин. Юсупов нетерпеливо мурчал, хватая любовника за грудки и пытаясь оттянуть его поближе к кровати – ноги не держали, ведь для того, чтобы привыкнуть к дамской обуви, требовалось время. - Скажи мне, что ты хочешь… - просил Феликс, а может – просила итальянка, готовая на все ради нового приключения в далекой холодной России, так не похожей на искрящую улыбчивую родину. – Скажи, что станешь со мною делать, ну… Хаотичная возня, спешка и разливающийся по телу откуда-то снизу нетерпеливый жар мешали думать. Распутницу следовало примерно наказать, чтобы впредь поостереглась смотреть по сторонам, хотя бы пока рядом он. Нету в иностранках векового страха русской женщины перед мужчиной, ее господином и повелителем, который и забить плетью вправе, и в монастырь заточать. Задыхающийся голос певицы над ухом звенел запретной диавольской музыкой, да и сама она - дорого одетая иностранка смотрелась инородно в этой жалкой петербургской трущобе. Но эта необычность была желаннейшим десертом в череде похожих один на другой дней в Царском селе, в роскошных салонах, за мирными чаепитиями с императорской семьей и прочими родственниками. Эта запретность бурлила в крови наравне с шампанским, от нее делалось легко и весело. Он не стал противиться, когда Феликс начал нетерпеливо подталкивать его к постели - уступал шаг за шагом. Вот только многочисленные тряпки никак не поддавались. Насколько проще было в первый раз разобраться с жилетом и брюками, знакомыми предметами одежды, чем с хитросплетениями шнуровок, лент, крохотных пуговичек, не поймешь декоративных или настоящих. Единственным достижением стала пока только осклабленная шнуровка корсета, но ведь еще и платье. Пуговки явно не предназначенные для торопливых мужских рук никак не желали поддаваться, и великий князь с досады рванул глупую застежку. Внезапно этого оказалось достаточно, чтобы пуговицы захрустели и градом посыпались на пол. Еще один гордиев узел развязан. Дмитрий удовлетворенно улыбнулся сам себе и уже не стесняясь потянулись края платья снова, раздирая до пояса. Пуговицы частью как положено выскальзывали из петель, частью сыпались на пол. Слова дамы не нуждались в ответе, но их хотелось слышать снова и снова, так жарко и страстно лилась эта речь. Блуждая губами по шее Феликса, он то и дело прикусывал то ухо, то предплечье. Добиться ответа от Дмитрия не получалось – и Юсупов понял, что не получится словом, зато воздастся во стократ делом. Он знал это молчание, эти выпирающие желваки, эти стиснутые губы – то, что скрывалось за внешним проявлением упрямого желания, порой не поддавалось рациональному суждению. Все слова порой могли выгорать перед настоящим действием, как от солнца. Долгое время великий князь заставлял Феликса извиваться, сопеть, вздыхать, мурлыкать – то смешливо, то зачарованно, - потому что казалось, что из всех мужчин в мире один Юсупов знает, что к чему в дамском уборе. Противоборство было упорным, и заняло весь путь от двери до кровати – короткий и бесконечный одновременно. Никогда не доводилось леди видеть столь яростных битв. Духота усиливала опьянение прошлым алкоголем и будущей любовью, руки метались по телу лихорадочно, а затем и зло. Когда же платье с хрустом разошлось на две половины, то ли разорванное, то ли расстегнутое одним усилием, итальянская гостья зашлась журчащим стоном и вперилась в лицо своего кавалера глазами, что казались непозволительно огромными. - О Господи… - проговорила она несколько раз подряд, едва шевеля зацелованными истерзанными губами. – О Господи!.. Однако, у хрупкой дамы хватило сил, чтобы схватить своего возлюбленного за плечи и опрокинуть на кровать, тут же устроившись сверху и с силой сжав его бедра своими. Как в седле, как этим вечером – впрочем, Дмитрию было знать лучше. Внезапно потолок кувыркнулся, и Дмитрий обнаружил себя прижатым к постели. Не сдержав восхищенного полустона он выгнулся, чувствуя такую приятную тяжесть. Насколько он уже успел изучить повадки своего визави, это была уже почти капитуляция, далее должна была последовать лишь хаотичная жаркая возня, очень скоро приводящая к неизбежному, хотя и весьма желанному результату... Но наутро итальянка сочтет, что они квиты, да и после драки кулаками не машут. Но вина её еще далеко не искуплена. Выжидая подходящего момента, великий князь не терял бдительности, хотя руки его нежно легли на талию дамы, нагибая к себе, заставляя лечь на грудь, ловя губами её губы. Казалось, ревнивцу хватило разорванного на неверной любовнице платья, чтобы жажда мести покинула его, оставшись тлеть разбросанными угольками. Дмитрий выгибался, шумно дышал и бережно гладил узкую талию Феликса, оседлавшего его бедра в своей обычной манере шутливо наглеть – и князь заподозрил, что он если и не сдался, то готов вот-вот это сделать. Наклонившись, дама плелась вокруг мужчины виноградной лозой, и целовала без лихорадочности – с выдумкой, то разделяя чужие губы кончиком языка, то покусывая, а то и вовсе уходя от соприкосновения дыхания с дыханием. Наконец, снова выпрямившись, Юсупов зашарил ладонями по груди друга и взялся за пуговицы – ему надоела одежда, и хотелось ощутить живость и жажду горячей кожи. - Ты простил меня, милый? – приговаривал он, расправляясь с преградой быстро и ловко. – Простил? За тобою еще пожелания, которые я обещал выполнить… Каждое прикосновение пальцев обжигало сухим электрическим разрядом, колючими маленькими змейками сползающими под одеждой по груди, по животу - к паху. Поймав еще один поцелуй, великий князь перехватил запястья Феликса и отвел их в стороны, подальше от полурастегнутой гимнастерки.. - Я не разрешал тебе это делать. Предупреждение прозвучало может быть недостаточно строго, мешало сосредоточиться все это будто случайное трение бедер о бедра. Дмитрий сглотнул и перевернулся на бок, высвобождаясь из-под веса любовника. Феликс слишком хорошо умеет соблазнять, и бороться с этим не так-то просто, особенно когда тела уже сплетаются одно с другим - тесно, жадно, инстинктивно повторяя и заполняя все изгибы другого тела. В этом хаосе рук и ног можно отвлечься, позабыть и о понесенной обиде. Будь они равны, так бы скорее всего и случилось. Но в сердце тяжело ворочалась державная гордость. Он потомок (пусть и младший в роду) Александра II, Николая, Павла, Великой Екатерины. А его дразнят как комнатную собачку? То бросают лакомство, то демонстративно скармливают предназначенное ему лакомство случайной дворняге? Высвободившись из рук Юсупова, он сел на край постели, аккуратно застегивая гимнастерку, оставив расстегнутыми только пару-тройку пуговиц у горла - чтобы легче дышалось. Но чтобы Феликсу не вздумалось вскочить тоже - прижал его к кровати коленом. Диспозиция сменилась, сменилось и настроение. Оказалось, что ликовать и праздновать викторию было слишком рано, и тихий омут глаз великого князя Дмитрия снова выдал на гора своих глубоко скрытых, но от этого не менее опасных чертей. Феликс распластался на кровати, качнув в стороны коленями и шумно дыша. Вскочил бы, чтобы предпринимать действия – так был пригвожден. Заговорил бы – так голос отказывал, оказавшись еще большим предателем, чем кричащее об истинных чувствах тело. Кровать была неудобной и жесткой, такой, после которой наутро болит поясница. Хотя, поясница будет болеть в любом случае, как ни вертись – потому можно было и поубавить капризный пыл итальянской певички. А вот любопытство – ни в коем случае. Лишившись столь желанных прикосновений, князь зато обрел способность думать. Мысли тянулись, как густой золотистый мед с ложки, тянулись, свивались в жгуты, распутывались, а толку от них было маловато. Что он задумал? Предугадать было бы хорошо, но не так интересно, как метаться на постели, силясь потереться раздвинутыми бедрами о прижавшее к постели колено. Не так интересно, как обнимать любовника за пояс и умолять его сделать хоть что-нибудь, хоть самую малость, только не томить так жестоко: - Неужели ты уйдешь?.. Нет-нет, ты не сможешь… У тебя ведь не хватит жестокости… Пожалуйста, милый, все, что угодно, можешь издеваться надо мною, только не уходи… Единственный фривольно обнаженный участок кожи великого князя был снова скрыт гимнастеркой, на вид Дмитрий подобрался, как готовая к прыжку гончая. Для чего же? Феликс опять заизвивался, змеино и отчаянно, силясь не столько сбросить гнет, сколько найти угол движения, под которым соприкосновение распаленных тел было бы максимально плотным. Лишь закончив возиться с пуговицами, он почувствовал себя в относительной безопасности. Красноречиво елозящий по жалкой постели, простирающий руки Феликс похоже действительно испугался, что его оставят вот так - разгоряченным, голодным и беспомощным в этом голоде, так что впору бежать в ресторан напротив, за тем цыганом или иным первым встречным. Это стало бы достойной карой само по себе, но все-таки Дмитрий не достиг еще той степени хладнокровия и цинизма, чтобы так жертвовать своими интересами, даже в самых педагогичных целях. Оглядев скудную обстановку комнаты, он приметил в углу забытый нерадивой служанкой новый веник, кувшин и жестяной таз с водой для умывания на подоконнике. То что нужно. Цыкнув на Феликса, чтобы лежал смирно, встал, пошел к двери за веником. От пристального взгляда в спину чуть не дымилась одежда на плечах, пока великий князь не торопясь разрезал перочинным ножиком оплетку поверх гибких тонких прутьев. Не римские фасции, конечно, но в скудости тоже сойдет. Вернувшись к кровати с распотрошенным веником в руках, он аккуратно разложил у себя на коленях охапку прутьев, сразу бросая на пол явно непригодные - слишком тонкие и измочаленные. - Выбирай, - старался говорить ровно и сухо, готовясь в любой момент пресечь возможную попытку к бегству. - Штук 10 будет достаточно. Не смея подняться, чтобы сесть (ведь не было велено!), Юсупов привстал на локте – нужно было видеть то, что ему предлагали, хоть мучительный, удушливый жар, разлившийся в животе, ясно свидетельствовал о правильном понимании происходящего. Великий князь, чей породистый романовский профиль теперь ясно читался на фоне прорези мутного окна, был тверд и решителен, но не мог скрыть, что руки его, перебирающие гибкие упругие прутья, мелко подрагивают. Страх, нетерпение, неизвестность – ведь и ему довелось хлебнуть из этой чаши, не только Феликсу. Всколоченная дама выровняла рваное дыхание, опалившее и подсушившее разбитые губы до неприглядных, каких-то совсем уж порочных на вид корочек, и, видя, что ее не собираются валить на спину, поднялась на выпрямленной руке. Склонилась гладкой румяной щекой к плечу, перекрытому бретелькой нижней сорочки. Рука, которую она протягивала, отбирая десяток прутьев, тоже тряслась. - Вот. Что-нибудь еще? – подняла она бездонные глаза, не решаясь шелохнуться лишний раз. Удивительно, но даже привычно чрезмерная болтливость Феликса сошла на нет, потерялась серебряным рублем, закатившимся невесть куда. - Умница, - похвалил великий князь, как одобрил бы сообразительную собаку или лошадь. Смягчая сухость и лаконичность слов (вступать в разговоры было и недосуг), коротко потрепал по щеке, по шее, по опасливо напряженному плечу, широкому и крепкому, не смотря на кружевную воздушность рукавчика. Пришлось еще раз встать, чтобы принести поближе к кровати тяжелый, плещущий через край водой таз, в который покуда и полетели отобранные прутья. Феликс, кажись, и дышал-то через раз, как и сам Дмитрий. Повертевшись, устраиваясь поудобнее и похлопав себя по колену, великий князь вновь разомкнул уста: - Ну же, иди сюда, ложись. Он еще не до конца решил, как будет лучше - прямо тут на кровати, или все же воспользоваться стулом. Но пока розги отмокают, можно и примериться и так и эдак. Феликс замелькал ресницами, на несколько ударов сердца врастая в кровать и забывая, что нужно делать. Слова Дмитрия Павловича как будто пролетали мимо его ушей, лишь слегка задевая мочки, отчего уши горели парой китайских фонариков. Некогда Юсупову доводилось участвовать в такого рода садических забавах – среди тех же английских аристократов подобные развлечения отнюдь не были новинкой, да и, что греха таить, в России кое-кто баловался подобным. Но еще нигде не видел он, чтобы игра так просачивалась в кровь, перебалтывая ночное небо и его отблески в расширенных зрачках. За хозяйской рукой, коснувшейся поочередно щеки, шеи и плеча, непреодолимо хотелось тянуться – и Феликс не сдерживал себя. Игривости больше не было в его обхождении и движениях – одна слепая покорность. Выюркнув из платья, которое все еще обхватывало бедра, не поправляя немного сползшего с груди и тем самым давившего на бедра корсета, он лег грудью на колени друга. - Ты станешь… до крови? – глуховато прозвучал его вопрос, перекрытый сплетением пальцев. - Сколько понадобится, - шепот, почти ласковый, успокаивающий, не очень вязался с жестокостью смысла. Гладя напряженно изогнутую под непривычным углом спину Феликса, великий князь аккуратно распутал завязки на пышных белоснежных панталонах, ослабил и так наполовину болтающийся корсет. В методичности, аккуратности и деловитости движений тоже обнаружилась своя прелесть, не многим уступающая хаотичной страстной возне. Пальцы, возясь с лентами и тесемками, уже почти не дрожали. Оголив полушария ягодиц, нежных и прохладных на ощупь, напряженных то ли от позы, то ли от ожидания, он не удержался, чтобы не огладить их и внутреннюю поверхность бедер, избегая, однако прикосновений к и так зажатой между животом и коленом твердости. Юсупов вел себя безупречно - то ли сказывался опыт (интересно, кто его уже вот так?..), то ли смирился с наказанием за сегодняшнее блядство. С трудом наклонившись к полу, Дмитрий подобрал из таза прутья - блестящие, потяжелевшие, роняющие холодные капли воды ему на манжеты и на оголенную спину провинившегося любовника. Самое сладкое в пытках подобного рода – то, что никогда не знаешь наверняка, когда рассечет наэлектризованный воздух свист розги, когда хлестнет по коже резкая с непривычки боль, и, главное – когда настанет нежеланное привыкание, тянущее за собой усиление ощущений до пределов возможности. Дышать пока становилось только легче, но временное затишье перед бурей только заставляло Феликса капризно постанывать, при случае потираясь бедрами о колени друга. Детали одежды сползали одна за другой под натиском ловких и вдруг оказавшихся такими умелыми рук – великий князь учился более чем быстро. А когда по коже промеж лопаток огненно прошлись холодные капли воды, Юсупов не выдержал и снова забился, силясь прижаться саднящей и требующей внимания частью тела хоть к чему-то, что дало бы минутное облегчение. Пришлось придержать князя за загривок - чтобы не дернулся в неподходящий момент, чтобы удар не пришелся мимо. - Я еще ничего не сделал, а ты уже... - пожурил Дмитрий, легко, едва касаясь кожи, проводя влажными прутьями от плеч к ногам распростертого перед ним любовника. От этого на коже оставались чуть заметные, тут же исчезающие розовые следы. - Я не могу... – почти заскулил князь, показывая всем видом своим, что нетерпенье, крепко привязанное к мучительскому дарованию Дмитрия, убивает его напрочь. Прихваченный за волосы, он уже не извивался и не вертелся на коленях друга, только подкидывал изредка бедра в невольном спазме, натужно сопя порозовевшим носом. – Не могу я… Ты такое… такое со мной нынче творишь, а еще говорил, что я – чудовище… Смех переплетался со вздохом, когда прутья легко царапали чувствительную кожу. Юсупов был готов взвыть, только бы его не томили больше. - Заслужил ведь, разве нет? - возразил великий князь. Феликс вертелся, извивался, похоже, не принимая всерьез угрозы наказания. Верно, думает, что погрозят и оставят... К чему тогда этот возбужденный шепот, в котором нет ни тени страха, мольбы о пощаде или раскаяния. Пучок прутьев сполз до колен, цепляясь за тонкий шелк чулок. Дмитрий неторопливо поднял руку, будто намереваясь вновь провести остатками веника от плеч по всему телу, но вместо этого резко размахнулся и опустил прутья на нетерпеливо подрагивающие бедра. Замах получился не слишком удачным, но со второго раза вышло уже лучше - на белой коже расцвели алые полосы, уже не исчезающие как раньше. Звук шлепком получился странный и непривычный - тягучий, упругий. Совсем не такой, как когда нахлестываешь по крупу лошадь. Юсупов, как обычно в таких вопросах, оказался прав сам перед собой. Удар перерезал по коже неожиданно, да что там – внезапно до фейерверков под веками. Вскинув голову и натянувшись в спине, князь попытался потверже опереться руками о постель, но оказалось, что постель уплывает, как и все прочее – все, кроме жгучего ощущения, перетянувшего кожу бедер. - Ох… И часто ты бьешь… своих женщин? – переведя дух, успел спросить Феликс со своим обычным беззлобным подначиванием, позабыв, что он – итальянская певица. Певица растворялась в ночи, и оставался один только взбалмошный князь, поставленный в во всех смыслах неловкое положение. - Не желаю это обсуждать! - на одном дыхании выпалил великий князь. Подобные игривые подначки сердили его и раньше. Того гляди спросит, правда ли, что они с сестрой всегда ложатся спать в одну постель, правда ли, что в Александровском дворце он живет вместе с кузинами и прочую ересь, до которой так жадны светские сплетники. А он всего-то заплетает им косы и таскает на спине. Но даже это волнует воображение публики. Конечно, тетушка Элла была бы только рада, приударь он за старшими из кузин. Сколько понимающих улыбочек и внимательных, испытующих взглядов вызывает каждая их совместная прогулка. Но они всего лишь дети. - Не смей ничего говорить об Ольге и Татьяне! С каждым словом розга снова и снова опускалась на обнаженное тело. Он чувствовала, как каждый раз вольно или невольно напрягаются мускулы на спине, под покрывающейся алыми росчерками кожей. Продавленная кровать опасно скрипела под непривычным центром тяжести, оставалось только надеяться, что обитатели соседних номеров либо крепко спят, либо не обращают внимания на шум. Удары посыпались на спину и ягодицы градом, ритмичный скрип кровати полнился такой непристойностью, какая и не снилась иным проявлениям страсти. Феликс не мог понять, что за воспоминания рождаются в нем от этого скрипа – но смутное волнение вскоре добралось до горла и сдавило его клещами, и руки бессмысленно цеплялись за постель, силясь найти хоть что-то, похожее на надежную опору. - О-о-о, не знал, что ты под «своими женщинами» подразумеваешь их… - ослепший от болезненного полосования и сопровождающего его свиста, князь позволил себе такую непристойность, какие редко срывались с его языка. Разве что здесь, в мутной, запотевшей, как стекло водочного штофа, ночи, в четырех стенах вне Петербурга, вне всего мира. Собственная дерзость делала происходящее невыносимо прекрасным и нереальным – так бывает, когда вдруг осознаешь себя во сне, но сон от этого не перестает сплетаться причудливым паучьим кружевом. Потрясенный Дмитрий сбился, смазал замаха так, что сочный шлепок прутьев пришелся на край кровати. Это была весьма опасная тропинка - тут недалеко до оскорбления величества. А уж как чета и без того печется о своих дочках... - Замолчи! - Феликс был немедленно ткнут лицом в одеяло. Если даже он болтает такое, то какая же молва ходит по городу. По спине пробежали мурашки. И лестно, и преступно. И так заманчиво помечтать, просто помечтать. Разумеется, он не посмеет и пальцем тронуть этих застрявших в детстве барышень. Платьица как у кукол, такие же невинные развлечения. Да и не больно-то хотелось. Но все же... - Не поминай имен моих кузин всуе. В подтверждение серьезности этого приказа, он еще раз тряхнул Юсупова за загривок. Юсупов знал, на что идет – хоть никогда в жизни не говорил ни о ком плохо или оскорбительно. Да и тут оскорбленье не было прямым – оно вилось в воздухе, как сизый сигаретный дым, свивалось в кольца-браслеты, которые вдруг оказывались кандалами, замкнувшимися на запястьях. - Нет! – нервно, дробно рассмеялся князь, когда его встряхнули, как котенка, и проелозили носом по постели. Говорить было трудно – и страсть, и близость пропасти забивали дыхание, останавливали его где-то в горле, откуда воздух не мог двинуться ни вперед, ни назад. – Это говорил не я… Это ты подвел меня к простому выводу, разве нет? Теперь, пожалуй, будет не порка. Теперь будут побои. Ну что же, оно того стоит – слова, раздражающие губы, как красный перец, и взгляды, способные прострелить спину. Феликс не слишком ошибся - такие слова уж никак нельзя было оставить без внимания, надо было вступиться за честь кузин. Уронив прутья обратно в таз, великий князь от души отвесил распростертому, обездвиженному любовнику затрещину. Но и этого показалось мало - нужно видеть глаза. И чтобы в них было раскаяние, страх, дрожащие на ресницах невольные слезы боли. Пришлось приподнять его за плечо и наклониться самому, чтобы заглянуть под упавшую на чумазое от смазанной краски лицо растрепанную прядь. - Я ничего подобного не говорил. И ты больше не скажешь, - потребовал он, пропихивая ладонь между бедер любовника, все еще возвышающихся у него на коленях белым холмиком. - Не потерплю этих грязных слухов. Под бешеный змеиный шепот, закипающий яростью еще на губах говорящего, князь извернулся так, чтобы Дмитрий Павлович видел его глаза – а точнее, два черных смоляных озерца зрачков. В этих глазах ничего нельзя было увидеть – выражение их стало нечитаемым от столь же сумасшедшего возбуждения. Да, это было ровным счетом то, чего так не хватало этой рыхлой ночной зыби. Дмитрий бил от души – у Феликса даже хрустнуло в затылке от затрещины. Всколоченный, с растрепанными волосами и темными потеками под ресницами, Юсупов все пялился и пялился на своего любовника, и единственное, что мог он показать всем собою – восхищение. Непонятный, уклончивый, похотливый взгляд обжигал зажатыми в кулаке раскаленными угольками, пачкал душу золой запретного, нечистого волнения. Это были два берега одной реки - с одной стороны стояли его милые кузины в белых платьицах, такие чистые, светлые, простодушные. С другой - князь Юсупов, с его иконописным лицом, но глазами и повадками вакханки. Дмитрий хотел удержать при себе оба образа, хотел оставить себе и то и другое. Но как тут разорваться? Феликс продолжал смотреть – его бледное лицо с темными провалами глаз казалось в полумраке неживым и восковым, и только пятна на скулах, незажившая боль пощечин и живая кровь похоти, горели огоньками. На лоб свешивалась выбившаяся прядь, и князь пару раз дерзко и нагло тряхнул головой, чтобы отбросить ее со зрения. Не получалось. - Что же ты, бедный, будешь дальше со мною делать?.. Сам видел, что брал… - говорил, как на спиритическом сеансе после верчения стола – вроде сам, а с другой стороны – не своим тоном. – Нельзя жить, и не вымараться ни разу, милый. От таких слов рождались только злоба и глухое раздражение. Дмитрий не находился, что достойно ответить, как огрызнуться, чтобы это не звучало как оправдание. И оттого сердился еще больше, на себя тоже. Но сердиться на себя так неуютно. Юсупова уже не переделаешь, не отмоешь от всех тянущихся за ним слухов и скандалов. А вот он еще чист, и если уйти сейчас, то можно сказать, что и не было ничего вовсе. Соблазн откреститься был велик - так пугала чернота расширенных, как у кокаиниста из "Бродячей собаки" зрачков. - Ты мне не дерзи, - снова ушел от ответа великий князь. Феликс сегодня говорил много опасных, острых, отравляющих слов. Они обволакивали дьявольским мороком, звали. И глупая душа неуверенно, но и без противления отзывалась. Говорят, так нетвердых в отцовской вере обращают в еретические заморские религии. Но заставить Феликса замолчать всегда можно было только одним способом, отвлечь на что-то другое. Снова сердито ткнув его лицом в кровать, Дмитрий без страсти, но по-деловому, пошевелил все еще протиснутой между бедер ладонью, заставляя того пошире раздвинуть ноги. Лишь бы перестал говорить неудобные слова. Кивая – мол, не буду, конечно не буду, - Юсупов дерзил. Дерзил молча, не размыкая прихотливой и похотливой линии губ, дерзил всем своим существом, каждым бликом в глубине зрачков, каждым изгибом обнаженного тела. Правда выходила из-подо лжи, правда была белой, а ложь – черной, и ночь эта из запотевшей и пьяной вдруг сделалась стеклянной и двухцветной. Как фотокарточка, отпечатавшая момент вечности. Феликс задохнулся, когда его снова вжали лицом в кровать, да так, что тонкий нос едва не был расквашен. Задохнувшись, князь не барахтался – он привык. И прогибал спину, подставляя гладкий зад, и пускал по ложбинке хребта маслянистые тени. Раздвигать ноги было просто – и тут не было никакого насилия, потому что рано или поздно это бы произошло само. Застонав от бессилия, Дмитрий снова тряхнул Юсупова за плечи. Ничего не берет его, ничего не боится и не стыдится. Эта бесстыжесть и жадность до удовольствия и восхищала и злила. И великий князь склонился перед этой древней как мир силой жажды к жизни. Поддернув манжет, он огладил бедра, легонько перебирая кожу, дразня и давая желанного более тесного соприкосновения. - Что?.. Ну что такое?.. – допытывался скрученный, прижатый, но все еще не потерявший голос Феликс. Голос был с ним всегда, даже когда безумие становилось столь сильным, что черным потоком сели прорывало все плотины самоконтроля, выдержки, человеколюбия – всего, что держало его здесь, по эту сторону. Дмитрий стонал на выдохе, ветрено, так, что это пугало. У Юсупова мурашки шли по коже, это было ощутимо. У Дмитрия были умные руки. - Будешь… мучить, я знаю… Кто кого мучает - вопрос оставался открытым. Дмитрия внутренне всего перекручивало, душило и неволило. И избавиться от этого раздирающего душу мутного и ядовитого гнева было не так-то просто. Продолжая оглаживать чувствительные участки, он вновь взялся за плавающие в тазу розги. Придавленное телом Юсупова колено затекло и потеряло чувствительность, лишь иногда напоминало о себе гудящим зудом. Но это можно потерпеть, главное не навернуться глупо с кровати, наклоняясь через себя как на кавалерийских учениях. Прутья пришлось взять в левую руку, но это не причиняло особых неудобств. Хотя отец, конечно, не одобрил бы. Вероятно, не будь наставники в детстве так бдительны, он бы и перо держал левой рукой, но сейчас это пришлось очень кстати. Одновременно стегать и трогать бессовестного искусителя, это все что ему сейчас оставалось. Великий князь вкладывал во все, что делал сейчас с любовником, которого и не назвать неверным – разве что похожим на подхваченный ветром осенний лист, - всю свою душу. Душа у него была большая, как океан, и зеленая той приятной весенней зеленью, что не имеет никакой связи с ядом и завистью. Душа у него была чистая, будто родниковая вода, да вот только – с острыми, как зубы древних чудовищ, порогами. Феликс верил, будто видит эту душу сквозь кожу, сквозь касания. Или чует. Слух становился острым, как у животного, а ощущения, которые соприкасались с кожей, мигом долетали до костей. Сперва князь постанывал тихо, сквозь зубы, морща красивый нос, чуть нарушая женственную нежность своего лица. Но не успел он оглянулся, как стал хрипло вскрикивать, время от времени заходясь такой крупной дрожью, что появлялся риск позорно свалиться с колен друга, и заодно – с кровати. Дмитрий дышал сбивчиво и тяжело, все больше запутываясь в невидимой паутине серых теней, что белая ночь набрасывала на его руки, на изгибы исполосованного холеного тела. Как хорошо, что он остался полностью одет. Собственная одежда становилась латами - потому что руки, соприкасающимися с обнаженным телом, уже готовы были уступить совершенно неприличествующим желаниям. С невнятным восклицанием великий князь бросил розги, высвободил колено из под тела, и как был в одежде навалился сверху на Феликса. Ведь ничего дурного и опасного для души он не делает, полотно пропускает тепло живого тела, чувствуется упруго-жесткая линия спины и бедер - но не более. Избиение, ставшее привычным – кожа уже не вздрагивала на каждый удар, и только ныла, горела медленным, мучительным пламенем, красное по белому на черном, - прекратилось снова. Надолго ли? Феликс жалостливо шмыгал невесть почему повлажневшим носом, и возбуждение, стягивающее нити внутри живота, то отпускало их, то натягивало так, что они жужжали струнами. И тут же оказался подмятым тяжелым долговязым телом великого князя, и громко вскрикнул в темноту, хватив кулаком по постели – жесткая гимнастерка продрала по избитой спине так, что белая ночь ненадолго сделалась кромешной. - Задушишь… - только и смог просипеть Юсупов, потому что желанный вес, навалившийся на лопатки, выбил из него остатки женского. Он еще и жалуется! Дмитрий тесно прижимался, повторяя изгибы тела, просовывая руки под живот Феликса, нащупывая тяжелую, горячую плоть. Даже странно, он ведь ничего особенного не сделал, разве что это распутное создание умудрилось так взволноваться от побоев. Собственное тело немедленно отзывалось чужому, но это никак нельзя. Феликс человек пропащий, а ему надо держаться. Еще можно не замарать честь, еще можно сохранить за собой право целовать кузин. Легли – паз в паз, изгиб в изгиб. Дмитрий дурел – и распускал руки, как от отчаянья, думая, что обнаженное тело под ним – всего лишь мираж, способный растаять в любой момент, когда сон будет сбит дрожаньем ресниц. Феликс хотел рассмеяться этому умозаключению – но не смог, потому что чуть шероховатая сухая ладонь, обхватившая сосредоточение нетерпеливого зуда снизу, прервала последнюю мысль на излете. - Ох, милый… Ох… Князь заскребся, заворочался снова, не зная покоя. Лоб ему кинуло в жар, да и не только лоб. Пробуя подтолкнуться в руку друга, Юсупов издал такой душераздирающий стон, что соседи могли бы подумать, что в запакованной духотой комнате кого-то режут. По слуху шарахали бесстыдные крики, всегда срывающиеся с губ раньше, чем успеешь перенести вес на другой бок, дотянуться и зажать рот рукой. Поудобнее утвердившись грудью на остро и напряженно проступающих лопатках любовника, Дмитрий попытался не обращать внимания на эти беспокойные трепыхания, не заразиться в возне бациллами страсти, явить торжество воли над плотью. Но воли все же снисходительной, делающей маленькие уступки обоим. Рукоблудие - грех невеликий. И ведь он ласкает даже не себя, может греха и вовсе никакого нет. Настал тот момент (странным мысленным бомканьем часов), когда нетерпение перевалило за грань, и просто руки стало так мало, что одно ее присутствие там, внизу, казалось издевательством. А Дмитрий не желал давать больше, не желал даже расстегнуться, приоткрыться жадным взорам рукам друга – и Феликс еще не понял, оскорбление ли это, или же просто детское упрямство, вырвавшееся из-под напускной лихости не вовремя. - Ну что ты мешкаешь… - решился поторопить князь, задыхаясь еще сильнее. – Тебе-то самому этого… станет? - Не хочу, не могу, - стыдливо буркнул Дмитрий. Поперек горла встала, мешала дышать смесь обиды на дерзкие выходки певицы, досады на себя, запоздалого раскаяния в своем падении (ох, так и стоят перед глазами кузины). Глупое тело, конечно, бунтовало. Близость холеного обнаженного тела, жалкая комнатенка, где вся скудость обстановки так и кричала о том, для чего сюда единственно приходят люди. Как теперь в баню ходить, с тоской подумал великий князь. Вдруг после всего этого не смогу ровно глядеть на других мужчин. В брюках делалось тесно, а в голове - тревожно. В надежде что попустит, остынет, он приподнялся, дабы не касаться бедрами Феликса. - Неужто я для тебя нехорош? – лихорадочным шепотом, скольжением рук по постели, скольжением спины по груди с задеванием холодных пуговиц, убеждал Юсупов. Не озирался, только выпячивался так нескромно, что для этого и не нужно было выражения мольбы в глазах. – Митенька, ну скажи… Не отказывай… так… Скажи, я дурен? Недостаточно чист?.. Или скучен? Скажи… Перед глазами были собственные ладони, подняться было тяжело, а Дмитрий как назло отстранялся, не отпуская. Феликс поразился тому, до какой степени минутного отчаянья способен довести его этот человек. Торопливый, жалостливый шепот, настойчивая возня - все это еще недавно было так желанно, но посторонние мысли и заботы отбивали охлаждали пыл. Дмитрий попытался забыться, поймать за хвост улетучивающуюся негу, и не смог. Конечно, это было не галантно. Надо было или довести дело до конца, или встать и уйти, но уходить было уже слишком поздно. Великий князь вдохнул, и сухими губами коротко ткнулся в плечо Юсупова, ища новое вдохновение. - Ты достаточно дурен, чтобы это было не скучно, - вздохнул он. Феликс замер, прервав возню так резко, что можно было подумать, что он умер или хотя бы уснул – разом и накрепко. Едва слышно дышал он, успокаиваясь под прикосновением шероховатых губ к плечу, и пытался убедить себя в том, что еще не все потеряно. Но, верно, потеряно было таки все, и вечер веселья не удался. Что-то пошло не так, вышло из пазов, надтреснуло. - Да что с тобой? – спросил князь своим обычным голосом, усилием воли приведя себя в норму. – Неужели ты всегда так трудно принимаешь игры? - Я уже не пойму, где игра, а где нет, - так же ровно отозвался Дмитрий. Прозвучало это сухо, но ничего поделать он не мог. Разговаривать в нынешнем положении было странно и нелепо, и он перекатился на спину, втиснувшись в узкую полосу свободного пространства между Феликсом и стеной. На Юсупова он старался не глядеть, только в потолок. Ссориться не хотелось, все-таки идея с заезжей актеркой была весьма мила. Но то ли усталость, то ли выпитое шампанское, то ли недоверие и ревность, то ли некстати вспомнившиеся кузины - перебродило в обиду и оцепенение. Скорее всего сейчас Феликс встанет и уйдет, ну и пусть, он не имеет права его удерживать. Они слишком разные, и вся эта затея была глупостью... В последний момент Дмитрий совладал с лицом, не позволив подбородку подозрительно дрогнуть. - Разве не видно? – точеные брови Феликса смешливо взлетели. – Ох и глупым ты бываешь… А вроде серьезный такой, важный. Ох, милый, хочешь уходить – уходи. Я уж сам себя до ума доведу… Придется. Говорил князь без зла – зла и не чувствовал. Попадались ему пугливые ухажеры, и тогда, когда представлялся он женщиной, и в мужском обличье. Юсупов привык принимать жизнь со всеми ее выбрыками такой, какой она являлась – и ни о чем не жалеть. Не жалел и теперь – просто рассматривал забившегося в угол Дмитрия блестящими глазами, чуть повернув голову, и поглаживал свои бедра, чуть напрягая мышцы. Великий князь осторожно скосил глаз на Феликса. Вроде не сердит и, что важнее, не насмешничает над раскисшим любовником. Взгляд сполз ниже, магнитно приклеившись к легким движениям ладони. Пришлось тут же заморгать как от попавшей в глаз соринки и вновь отвернуться. - Я... полежу еще немного. - Хорошо… Может, уснешь. Феликс подобрел, и, смягчившись иконописными чертами, юркнул ладонью себе под живот. Получив свободу, он мог гнуться на постели, как угодно, и не преминул воспользоваться представившейся возможностью. Скоро рука его, чуть отведенная в сторону, мерно заходила в тени бедер – ему было некуда торопиться. Глаза снова немного потемнели, все еще приковывая прямой взгляд к хорошо читающемуся в полумраке профилю великого князя. Дмитрий снова занервничал. Он ждал упреков, обвинений. Может быть - равнодушного делового разговора, когда страсть улетучилась, и можно поговорить будто сидя в библиотеке за рюмкой коньяка. Неужто Феликса не смущает и не тревожат даже такие позорно обрушившиеся прожекты (а себя Дмитрий считал человеком уже отметенным в сторону за ненадобностью). Но раз все кончено, может же он напоследок... Дмитрий чуть повернул голову к Феликсу. Стараясь смотреть куда угодно кроме как не на ритмично подергивающуюся руку, он с подчеркнутым рассеянным интересом перебегал взглядом со стен на макушку Юсупова. Но проклятое боковое зрение ползло вниз. - Не спится?.. – хрупкий, как тающая на щеке снежинка, упрек, едва коснулся слуха Дмитрия Павловича, и тут же отошел, превратился в воду. Юсупов знал свое дело – и приподнял гладкий зад, привстав на колени. При том, ложась грудью на постель, прижался щекой к одеялу, загорелся, рискуя поджечь кровать. Рука ходила все так же размеренно, вот только видно теперь было гораздо больше. - О-о-о, милый… Я буду стараться делать все так, чтобы не тревожить тебя… Ни в коем случае не тревожить… - шепот вился и спутывался в узелки. – Можешь быть спокоен… Зажатый в углу великий князь коротко сглотнул. Потом еще, и еще раз. Теперь уже точно не уйдешь никуда, не перепрыгивать же через вольготно разлегшегося Феликса. Как он может быть таким бесстыдным, поражался Дмитрий, чувствуя как у него самого начинают теплеть скулы, будто это ему предстояло держать ответ за нравственный облик Юсупова. Рука дернулась было протянуться туда, где бурлила сама жизнь, лечь на запястье. Но вместо этого великий князь неопределенно сопнул носом, то ли скрывая смущение, то ли прочищая дыхание, и поспешно сцепил пальцы в замок на животе. Осмелев и поняв, что Дмитрий не станет спасаться бегством в ближайшем времени, Юсупов вошел во вкус. Лицо его приобрело одержимое выражение. Закусив нижнюю губу, Феликс стал поддавать бедрами навстречу своей руке, все быстрее и быстрее, ускоряя ритм движения ладони. Постепенно он развел ноги еще шире, издал протяжный сладкий вздох, и великий князь стал растворяться на фоне стены. Со вторым вздохом его не стало вовсе, и вообще ничего не стало – даже неудавшееся, но так хорошо начатое приключение было забыто. Мелко подрагивая стиснутыми кистями рук, лежа напряженно и неподвижно, Дмитрий изгрыз себе все губы. Почему-то вспотели плечи и лопатки. Что правильно, а что нет? И судьи кто? Непристойность извивающегося и постанывающего наследника Юсуповых была столь всеобъемлюща, что порой начинало казаться, что так и должно быть. Невозможно же настолько вызывающе идти против совести, против добродетели и чести. Может это и есть она - настоящая правда жизни. Правда, где не стыдно лежать в постели с обнаженным мужчиной, но стыдно и лицемерно безропотно следовать правилам, потому что "так заведено". Осторожно, боясь задеть Феликса, Дмитрий перевернулся на бок, прижимаясь спиной к потертым сальным обоям, он глядел на князя почти с испугом. Все происходящее окончательно стало походить на сон. Феликс мог бы расстроиться, огорчиться, и даже ненадолго впасть в отчаянье – может, ради театральности, которую так любил, а может, и от всего сердца. Но ему не хотелось – было лень, потому что истома, подаренная самим собой, порой могла быть не хуже полученной из чужих рук. А еще – он никогда не позволял облакам заслонять яркое золотое солнце в своей душе. Что бы ни случилось – к тому же, столь малая неудача. Доводя себя парой сильных прокатываний сжатой ладони, он думал о том, что Дмитрию все равно никуда не деться, и не видел его. Когда в кончиках пальцев начало покалывать и захотелось закусить их, чтобы не быть слишком шумным, черты великого князя вдруг снова проступили из ниоткуда, и Юсупов понял, что прав. КОНЕЦ 22 января 2015