war and peace

Чарли не подпускал его к драконам. Работой язык не поворачивался назвать то, чем занимался один из его старших братьев. Это была любовь – кожа в ожогах и мозолях, подпаленные волосы, скрипящие суставы от переходов по горам, запах гари и дыма. Рон часто наблюдал издалека за ним, высокое горло шерстяного свитера натирало и раздражало шею, чудовищные звери блестели своей чешуей, и он немного чувствовал себя живым. В первую неделю пребывания в Румынии он не знал, что Фред выжил. Как и Чарли. После письма от родителей и самого Фреда существовать стало легче. Они постоянно перемещались среди гор с такими же кручёными и рычащими названиями, как и рык драконов. Люди, с которыми трудился брат, не спрашивали его ни о чем, делили с ним кров, пищу и драконью водку с перцем и рассказывали байки. Часто о том, как кто-нибудь из них лишался всех волос из-за невинных чиханий детенышей, как подпаливали чью-нибудь задницу, как они удирали от Норберты, следующей за ними, как домашняя кошка. Чарли часто говорил о том, что это самый приученный дракон из всех им увиденных. Хагрид наверняка был счастлив от этой новости, но рука не поднималась ему написать. Как Гарри с Гермионой. Они чувствовали тоже самое, что и Рон. В этом он был уверен, когда колол дрова для камина, ходил за водой и приучал себя к тяжёлому маггловскому труду, которым жили люди, любящие драконов, и Чарли. Опустошенность и усталость – и год после войны казался ему ничтожно маленьким. Как день. Рон поправлял вязанную шапку и сапоги, таскался за Чарли по всей незнакомой стране и чувствовал себя таким ничтожным и ненужным, что никакая драконья водка с перцем, выжигающая горло, не могла дать ему забытие. И брат молчал, и люди молчали, и молчали драконы, когда он подходил к ним чуть ближе и сталкивался мимолетными взглядами. У него была в глазах война, и никто не мог убрать её из них, как попавшую ресничку или песчинку. Он сам не мог – поэтому не терпел своего выражения лица и не смотрелся в зеркало. Он смазывал Чарли ожог и накладывал повязку, как учили на курсах мракоборцев, когда брат спросил, что ему нужно – несколько людей собралось в город, чтобы закупиться необходимым. — Пергамент и чернила, — стыд и совесть сказали за него, и Рон ушёл, сутулясь и засунув руки в карманы куртки. Чарли долго смотрел ему вслед и расстроенно сжимал, разжимал пальцы в кулак. Его маленький брат спрятался от мира, скрипел сапогами по камням и сухой горной траве, уходя вдаль. В никуда. Из города вернулись не только с кипой пергаментов и чернилами, но и с говорливой, с неуместными туфлями на высоких тонких каблуках и розовой лентой в волосах Лавандой. Рон тут же захотел к драконам и чуть не помчался к ним, если бы её рука не вцепилась за шиворот свитера и не потащила к зеркалу. Духи Браун были к месту – цветочное собрание, пряное и терпкое, - она голосила во всё горло, чем неимоверно раздражало его. — Ты себя давно видел в зеркале, чудище? — она крутилась вокруг него с палочкой и убирала рыжую неухоженную поросль бороды, подстригала космы волос. — Неужели так трудно соблюдать гигиену? Ему хотелось разругаться и вышвырнуть её, желательно к Норберте или другой драконихе, потому что они весьма прожорливы, но легкий свитер, не скрывающий её шрамов – уродливых и грубых – заткнул его, слова он проглотил, и они только усилили стыд внутри. Лаванда сделала вид, что не заметила этого, и продолжила ругать его, проводя руками по гладким, чуть впавшим щекам. У Рона побледнели даже веснушки, а выражение в глазах вызывало желание обрушить на него лавину тёплых слов и объятий. То, что Браун страшнее всякого дракона, все, Чарли и его люди, поняли на второй день её пребывания, когда она ловко скакала на своих высоких каблуках за бегающим от неё Роном и старалась помочь. И все так же молчали, видя шрамы от Фенрира Сивого. Цокот по горным тропинкам вызывал удивление, как она не переломала себе ноги, а её неумение пить только умиление. И Рон тащил Лаванду на себе после ужина, раздражаясь ещё сильнее, укладывал на свою койку и ложился на пол. Чарли только улыбался и посоветовал на следующий день одолжить барышне свитер потеплее – ждали грозу, а значит все драконы улетят в свои пещеры. В людях, женщинах и мужчинах, и Чарли просыпалась тоска по ним, отчего Рон убеждался в том, что только невероятная любовь может позволять им бегать по склонам за этими огнедышащими существами, позволяя иногда поджаривать себя. А эти люди и его брат думали, что нужно очень сильно хотеть увидеть человека, чтобы выбить себе визу в Румынию, улыбаться и подвязывать каждый день свою ленту по-новому. — Ну, что тебе нужно здесь, Лаванда? — Рон чинил крышу, магия, сочащаяся из волшебной палочки, грела пальцы. — Экстрима не хватает? Или уже нечем похвастаться перед Патил? — Ага, захотелось сумочку из драконьей кожи, — она сидела рядом с ним в лиловом пальто и подпиливала ногти, — очень органично будет смотреться с моими шрамами, на которые ты постоянно пялишься. Рон закашлялся, и уши его заалели. — Я не хотел. — Поверь, та твоя борода была куда страшнее, — Лаванда ласково ему подмигнула и завела легкую беседу о том, как она наконец смогла влить в себя не две, а три стопки драконьей водки с перцем, хотя на самом деле, розовое вино – её любимое. Вечером он вопрошающе посмотрел на Чарли во время ужина. Тот покачал головой – писем от Гарри и Гермионы не было – и тогда же Лаванда заплетающимся языком после спиртного увещевала его, что всем нужно время, всхлипывала и хваталась за свои плечи. Самое удивительное, что Рона это не раздражало, и та бездна, на краю которой он балансировал, исчезала. Ведь перед ним был человек, нуждающийся в помощи так же, как и он, и преодолевший несколько горных массивов на каблуках, чтобы его увидеть. Злость на самого себя отпускала медленно, но верно – Браун плакала, и Рон украдкой утирал слёзы, стеклянное озеро войны, застывшее в его глазах и растаявшее. Чтобы перевести разговор о воспоминаниях, пройтись по тропинке вокруг хижин людей, любящих драконов, и почувствовать, что они живы. Грозы прошли. Рон и Лаванда уехали, чтобы сесть на первый поезд до Лондона и встретить Гермиону из Памплоны – наверняка, загоревшую, ожившую, пусть и с Фредом плечом к плечу. В чемоданах громыхали бутылки драконьей водки с перцем – от такого подарка ко дню рождения Гарри не имел права отказаться. Впервые Рон видел хорошие сны, прикорнув на коленях Лаванды в купе.