Она ненавидела этот день

Она улыбалась, смеялась, радовалась, воодушевлённо помогая накрывать на стол и поддерживая лёгкий разговор, хотя мало понимала, о чём говорит. Она ненавидела этот день. Каждый месяц ненавидела его. Ненавидела, что должна быть счастливой. Ненавидела, что должна быть беззаботной. Ненавидела, что должна быть. Ненавидела, что должна. Но не понимала, кому. Она улыбалась Генри, показывая ему, что всё замечательно. Она должна была показать это. Казалось, он был единственным, кому она что-то была должна. Возможно, это только казалось. Только возможно. Она смеялась, глядя на маленького неуклюжего Нила, который в очередной раз сделал что-то, казалось, забавное. Все смеялись и она должна была смеяться. Или не должна. Нет, всё-таки должна. Она радовалась. Правда, совсем не зная, чему. Тому, что ужин ещё не начался? Тому, что боль, казалось, уже притупилась? Возможно, только казалось. Она помогала беззаботной матери накрывать на стол и, казалось, машинально поддерживала с ней и отцом разговор. Она должна была вникать в его суть, но не могла. Или просто не хотела. Возможно, и то, и другое одновременно. Но только возможно. Всё было готово. Казалось, что это было так. Во всяком случае, Мэри Маргарет была уверена в этом. Но Эмма уже давно сомневалась. Во всём. И особенно в этом дне, который неумолимо наступал каждый месяц. Как приговор. Как смертная казнь. Как конец. Нет, Эмма совсем не была готова. Она должна быть готова, но не может. Поэтому она уходит, бормоча себе что-то под нос, похожее на «Я на минутку». Она поднимается на ватных ногах в свою комнату, закрывает дверь, потому что должна это сделать, и ей кажется, что где-то внутри становится легче. Но буквально через пару секунд понимает, что это ей только казалось. Дрожащие руки, которые не должны так сильно трястись, выдвинули один из ящиков и вытащили оттуда тёмно-красный свитер, который тут же был торопливо надет на худощавое тело поверх серой майки. Ей не должно быть холодно. Но ей холодно. Или так только казалось. Сейчас сентябрь. Во всяком случае, по календарю должен быть именно он. А ещё день, который каждый месяц является её приговором. Эмма уткнулась носом в ворот свитера и закрыла глаза. Она бы спряталась в нём полностью, но она должна быть счастливой. Она должна радоваться. Должна улыбаться. Разве это так сложно? Ей казалось, что нет. Но, возможно, только казалось. Она не должна была плакать. Но слёзы молчаливо покатились по щекам, игнорируя её слабые протесты и чёртов свитер, который каждый месяц терпел одно и то же. Казалось, скоро и он не выдержит. Она бы просидела так всю жизнь или столько, сколько ей осталось существовать. Возможно, совсем не долго. Но только возможно. Она бы просидела так, но не могла. Рано или поздно она должна была выйти. Да, должна, определённо. Или же нет?.. Робкий стук в дверь. Эмма заставила себя перестать дрожать, а трясущаяся рука стёрла слёзы. Она должна улыбаться. В комнату заглянул Генри и, казалось, как-то виновато произнёс лишь одно слово: «Пришли». Она кивнула и с готовностью машинально расправила на себе растянувшийся свитер, который послушно впитал в себя солёные капли. Она готова. Она должна быть готова. Спустившись вниз, они оба прошли в прихожую, чтобы встретить пришедших на ужин гостей. Нет, не гостей. Мэри Маргарет решила, что они должны называть их семьёй. «Мы же одна большая семья!» - говорила она. Эмма тогда молча согласилась. И, казалось, ей было легко прийти к этому. Или ей только казалось. Входная дверь была открыта, в прихожей толпились люди и стоял приглушённый гул голосов. Родители Эммы по очереди здоровались с гостями. Вскоре и Генри угодил в объятия ко всем пришедшим. Казалось, он был рад. Нет, он действительно был рад. Когда Генри закончил некий ритуал приветствия, Эмма поняла, что теперь и она должна с улыбкой поздороваться с долгожданными гостями. Казалось, в сердце что-то заныло. Но, возможно... - Привет, - её мысли были бесцеремонно прерваны добрым, как должно было ей казаться, мужским голосом. Она заставила себя посмотреть в голубые глаза и улыбнуться в ответ: - Привет. Ему этого вполне хватило, и он без колебаний пошёл за Дэвидом в гостиную, говоря с ним на какие-то общие темы. Генри ушёл на диван, где вскоре вокруг него уселись два мальчика – один чуть старше другого. Мэри Маргарет тоже поспешно ретировалась. Казалось, будто она понимала, что должна оставить их наедине. Эмма должна была поднять голову и что-то сказать. Должна была, но не могла. - Здравствуй, Эмма, - и, казалось, гостья понимала это, потому сама сделала первый шаг. - Здравствуй, Реджина, - она всё-таки подняла голову и тут же встретилась взглядом с карими глазами. Ей казалось, что мир тут же рухнул. Что сердце, которое целый месяц будто даже и не билось вовсе, вспомнило, что должно помогать крови перемещаться по венам. Что боли словно и не было раньше, потому что сейчас, сравнивая её с той, что Эмма чувствовала вчера, она была намного невыносимее. Хотя не должна была. Боли вообще не должно было быть. Зачем же ещё она каждый месяц избегает с этой женщиной встречи? Эмма должна была перестать смотреть в глаза цвета горького шоколада, поэтому она заставила себя опустить взгляд. И он, казалось, специально остановился на округлом животе женщины. Или, возможно, совершенно случайно. Но только возможно. Она не должна была судорожно вспоминать, какой уже у Реджины месяц, потому что она помнила. Казалось, даже лучше самого отца этого ребёнка. Сегодня ровно шесть месяцев с того момента, как женщина, которую она любит... любила, сказала, что беременна от человека с татуировкой льва на руке. Ровно шесть месяцев с того дня, когда она узнала, нет, поняла всю правду, которая с каждым днём настойчивее окружала их маленький мирок, построенный собственными руками. Ровно шесть месяцев с того обещания Эммы, что она будет счастливой. «Ты должна быть счастлива», - сказала тогда Реджина. И Эмма пообещала ей, что так и будет, хотя ей казалось, что в ту же секунду вся её жизнь потеряла всякий смысл. Возможно, это было именно так. Она закрыла глаза, и Реджина, сжав губы в тонкую полоску, прошла мимо неё в гостиную и села рядом с Роландом на диван. Нил восторженно позвал её по имени, и Эмма услышала тихий смех женщины, от чего по спине побежали предательские мурашки, хотя не должны были. Уже шесть месяцев не должны. Она на секунду уткнулась носом в ворот свитера, который когда-то ей подарила Реджина на Рождество со словами «Пусть он согревает тебя, когда я не могу», а после заставила себя вернуться в реальность. Она должна быть счастливой. Поэтому она улыбалась, смеялась, радовалась, садясь за большой стол и поддерживая лёгкий разговор. Ведь сегодня ежемесячный семейный ужин у Прекрасных. Она ненавидела этот день. Каждый месяц ненавидела его. Ненавидела, что должна быть счастливой. Ненавидела, что должна быть беззаботной. Ненавидела, что должна быть. Ненавидела, что должна. Но не понимала, кому. Или, возможно, понимала. Но только возможно. И только тогда, когда напротив неё сидела женщина с глазами цвета горького шоколада и смеялась над шутками отца её ещё не родившегося ребёнка.