вены / трубы

Будучи трейни, ты грезишь день ото дня только о долгожданном дебюте, о сцене, на которой будешь стоять, разрывая глотку фальцетом и изнуряя тело безостановочным танцем длиною от трёх до четырёх минут, о масштабном количестве людей в публике, не только любящей тебя, но и боготворящей во многих планах, о плотном графике, о новых знакомствах, о красочных сольных выступлениях; а потом, когда твой дебют всё же происходит и мечта становится настолько реальной, что её даже физически можно ощутить, — она повсюду и особенно в твоей грудной клетке бешено бьющимся сердцем, — ты понимаешь, что становится ещё труднее, чем раньше: ответственность практически неподъёмным грузом сваливается на твои плечи, а в голове возникает один лишь вопрос — «что теперь?». Юте, честно говоря, действительно страшно. Он оглядывается вокруг себя, смотрит на остальных мемберов, старательно выкладывающихся в своё дело, и понимает, что ни в коем случае не может ни от одного из них отстать — ему необходимо по-своему выделиться и найти своё место среди всех участников группы. Потому что он верит, что у каждого здесь есть своя определённая роль, и одновременно с этим всё же беспокоится, что может сделать для их команды: в чём поддержать, а где оказаться нерушимой опорой. — Эй, Юта, — кто-то настойчиво трясёт его за плечо, выдёргивает изо сна и заставляет широко распахнуть свои глаза. — Всё хорошо? Он не успевает толком ответить и лишь невнятно мычит, панически пытаясь вобрать в свои лёгкие воздух, что выходит в конечном итоге довольно скверно и отчего-то с крайним трудом: у Юты не получается сделать нормальный глубокий вдох и последующий выдох, потому что его грудная клетка на протяжении последней недели торопливо набивается неприятными переживаниями, дурными предчувствиями и бессмысленными надеждами до предела — так, что для воздуха в ней не находится места. Поэтому накамотино солнечное сплетение в этот миг болезненно колет от судорожных попыток втянуть в себя хотя бы небольшую порцию кислорода, а пальцы крепко хватаются за тэёновы плечи. Он ощущает себя так, словно его придавливает гложущая неопределённость, и внезапно тут же ловит себя на мысли, что до этого момента не имел ни малейшего понятия о том, насколько тяжёлым может быть это чувство. — Да, — всё же выдавливает из себя в конце концов Юта, неловко улыбается и отпускает чужие плечи, усаживаясь на кровати и приступая тереть свои сонные глаза. — Видимо, кошмар какой-то приснился, — добавляет он и, кажется, Тэёна этим действительно утешает. — Давай я заварю тебе ромашковый чай, думаю, тебе это поможет успокоиться, — настаивает старший на своём и под чужой согласный кивок и правда выходит из комнаты, судя по всему, теперь направляясь уже в сторону кухни. Поэтому Юта поднимается с кровати, натягивает на себя мешковатые шорты и мятую футболку, которую перед сном он бросил на пол, а уже утром нашёл висящей на стуле (об этом явно позаботился Тэён), и покидает комнату вслед за своим соседом. В его грудной клетке поселяется какое-то тревожное и неприятное чувство, а к горлу подступает комок и в том предательски застревает. Он просыпается с этим отвратным ощущением; он начинает вместе с ним свой день, а ещё не может сплюнуть его и избавиться насовсем. Он терпит. Как и все остальные люди вокруг. — Ты волнуешься? — задаёт Тэён чертовски глупый, но вполне уместный вопрос, и Юта ему просто улыбается тепло в ответ. Он берёт протянутую кружку обеими руками, совершает несколько аккуратных глотков и скользит языком по влажным губам, слизывая с них вкус ароматно-приготовленного чая. — Я просто боюсь, что не оправдаю чьих-либо надежд, — признаётся японец, опускает взгляд на своё размытое отражение на неровной глади желтоватой жидкости и чувствует, как чужие ладони опускаются на его плечи. Они крепко сжимают их, сминают пальцами тонкую ткань футболки и почему-то, в отличие от остального груза, что оказывается неподъёмной ношей на них, не давят, а, напротив, отчасти помогают. Тэён успокаивает, и он же целует младшего в волосы, прижимаясь своим лбом к ютиной макушке, а кончиком носа зарываясь в тёмные пряди. — Не думаю, что тебе стоит этого бояться, — всё же спустя некоторую недолгую паузу проговаривает довольно поучительно Тэён (Юта всё обещает купить ему на день рождения серую бороду, чтобы тот надевал её на себя, пока в общежитии, и раздавал всем советы направо и налево, словно мудрец) и начинает массировать чужие плечи, разминая их мышцы и разгоняя по венам кровь. — Мне кажется, ты способен влюбить в себя чуть ли не каждого. Так что, это, наверное, мне тут стоит бояться, — с тихим смешком добавляет Тэён и в тот же миг получает от младшего, спешно разворачивающегося к нему, куда-то в бок ладонью. Юта резко вскакивает из-за стола, хмуро смотрит на своего друга (соседа, одногруппника, любимого парня) и качает недовольно своей головой, со стороны улавливая лишь удивлённое «что?». — Просто ты — редкостный дурак, — пожимая своими плечами, мол, в общем-то, да ничего такого, Накамото всё же расплывается несдержанно в довольной улыбке, тянет Тэёна к себе и прижимается к его губам своими, «сзади» обхватывая чужую шею тёплой — из-за горячей кружки — ладонью. Он целует старшего медленно и несколько судорожно, прислушиваясь к окружающим звукам, чтобы их никто не застукал; он обхватывает чужие губы одну за другой, засасывает их, аккуратно скользя своим языком по тонкой коже, и, соприкасаясь с кончиком уже чужого, недовольно мычит, потому что Тэёну эта вальяжность, кажется, надоедает, и он берёт всё в свои руки (и Юту, к слову, в том числе). Тивай подхватывает младшего за бёдра и вжимает его в край стола, устраиваясь между ног, которые он раздвигает своим коленом. В этот момент кореец значительно углубляет их поцелуй и в его процессе самодовольно ухмыляется, потому что Юта забирается своими ладонями под его футболку, надавливает пальцами на чужие выпячивающие лопатки и в отместку ногтями пытается оцарапать тэёнову кожу спины. А старшему это, несомненно, оказывается только по нраву — вот это крайне кошачье поведение японца: тот может быть одновременно и милым котёнком, ласкающимся под боком и почти что срывающимся на вибрирующее мурлыканье, и игривой дикой тигрицей, возбуждающей Тэёна одним лишь своим хищным взглядом. Поэтому он подхватывает Юту уже под колени, прижимая те к своим бёдрам, наваливается на него своим весом, заставляя податься назад и вжаться для необходимого равновесия своими ладонями в твёрдую поверхность стола, и скользит губами по напряжённой накамотиной шее, кончиком носа надавливая под чужой подбородок и вынуждая младшего ещё и откинуть свою голову. А после он ведёт своим языком по судорожно дёргающемуся горлу, вылизывает тёплую кожу, «размазывая» по ней свои колючие поцелуи, и невольно чертыхается себе под нос, когда слышит чьи-то шаги из коридора. Из-за этого он на какое-то мгновение теряется и мысленно, но несколько запоздало благодарит Юту, отталкивающего его от себя и также намеренно роняющего кружку с чаем на пол. — Громче надо бить, а то так всех не разбудите! — неожиданно выскакивая из угла, восклицает бодрый Хэчан, наблюдает за тем, как Накамото с Тэёном что-то творят под столом, — судя по всему, собирают осколки от разбитой посуды, — и довольно хихикает себе под нос, кажется, не намереваясь им помогать. Хэчан, по сути, — удивительный ребёнок; но однажды его точно кто-нибудь побьёт — Тэён или всё же, наверное, Юта. — И тебе доброе утро, Донхёк, — проговаривает не слишком воодушевлённо японец, складывает все осколки в ладонь и выкидывает их в мусорное ведро, наконец-то, всё же унимая своё бешеное сердцебиение в груди. Удивительно — насколько можно испугаться каких-то обычных шагов, хотя, конечно же, и Тэёна, и Юту пугает больше возможные последствия, если их кто-то увидит в не самых невинных позах на кухонном столе. — Так и быть, я пойду принесу вам тряпку, — поднимая свой большой палец вверх, Хэчан торопливо покидает помещение и вызывает у своих хёнов лишь тяжёлый выдох и безысходный стон. — Это была моя любимая кружка! — ворчливо не довольствуется Юта и моет руки под струями холодной воды. — А для меня это, возможно, был бы мой любимый утренний секс! — передразнивает его Тэён, обнимает со спины и целует трепетно в шею, практически сразу же от младшего получая по-новой болезненно в бок. // Да, Юте, и правда, чертовски страшно, ощущая приближающийся дебют, но с Тэёном, тем не менее, всё оказывается тут же иначе: в тепле, в уюте и абсолютно в полной защите.