вены / трубы

В любой вселенной однажды образуется переломный момент — нечто, вносящее определённые перемены: слово, малейший жест или вполне осознанный поступок. Каждый об этом знает, и в то же время далеко не каждый к такому оказывается в итоге готов. Юта, к примеру, всё-таки не был. Последние пару-тройку дней город объят какой-то непонятной неприветливостью: на улице по-прежнему держится плюс шестнадцать, а ветер всё равно кажется довольно холодным — тот ловко пробирается под все слои одежды и вызывает колючие мурашки по коже. — О нет, опять дождь, — безрадостно констатирует Юта, глядя в окно, и шумно вздыхает, совсем забывая о яичнице на своей сковороде. Впоследствии, всё же улавливая в какой-то миг неприятный запах гари, он, наконец-то, отрывается от мелких капель, стекающих вдоль стекла, подбегает к плите и хрипло чертыхается, лицезря перед собой нечто чёрно-жёлто-белое и крайне бесформенное. — Только не говори, что ты опять сжёг наш завтрак, — Ёнхо, вошедший на кухню, безнадёжно качает своей головой и, тем не менее, кратко усмехается, усаживаясь в конце концов за стол. — Да я отвлёкся-то всего на минутку! — безуспешно пытается оправдать себя Накамото и в то же время торопливо всё накладывает в тарелки. Как-никак, уже чуть меньше, чем через пятнадцать минут, ему необходимо выходить на работу. — Не жалуйся вообще, а ешь, что дают. — Бу-бу-бу, — передразнивает его старший и всё же практически сразу приступает к долгожданной трапезе, в отличие от Юты, медленно разжёвывая каждый кусок и при этом, на удивление, даже не морщась. Идёт третий год их совместной жизни друг с другом, и пятый — в целом их отношений, а Ёнхо ещё ни разу не назвал его непутёвым или просто криворуким горем. Это странно, но в этом японец, наверное, и находит своё некое счастье — такая вот аксиома. Поэтому перед выходом он целует парня в макушку, напоминает о том, что нужно купить домой свежий хлеб, и впопыхах натягивает на свои ноги ботинки, выскакивая впоследствии из квартиры и выкрикивая напоследок закрой за мной дверь. После, словно по выработанной привычке, Юта чертыхается на моросящий дождь, решает добраться до работы не на автобусе, а на метро, так как последнее гораздо ближе остановки, и спускается вниз, немного теряясь в разветвлениях длинных «коридоров». Тем не менее, в конце концов разбираясь, что и как, юноша присоединяется к другим ожидающим людям, пару раз нетерпеливо и шумно вздыхает и, протолкнувшись сквозь толпу, в конечном счёте умудряется не только забраться в вагон, но и даже найти себе сидячее место. Правда, несмотря на весь комфорт, через пару станций Юта меняет зелёную линию на синюю, едва успевая обойтись без лишних ожиданий, уставляется в экран своего мобильного телефона и листает все имеющиеся на нём аудио-треки, не зная точно, который хочется сейчас послушать. Он колеблется пару незначительных мгновений между Викендом и Эдвардом Ширан — «старбой» или «шейп оф ю» — и внезапно прекращает об этом, в принципе, думать, ведь происходит оглушающий взрыв. Юта резко отлетает к стене, выпускает из левой руки свой мобильный и первые пару секунд оказывается не способен понять, что вокруг происходит. В его ушах ужасно звенит, а во всё тело, словно мелкими иглами, вонзается боль — остро и практически намертво. Японец из-за этого пытается тут же подняться, панически глотая воздух комками, и впоследствии терпит практически мгновенный крах, вместо правой руки обнаруживая лишь окровавленный обрубок. На его лице моментально застывает ужас. Хочется думать, что всё это — просто кошмар. Злая шутка его фантазии, но— Он улавливает чужие истошные крики, хриплые мама-мама, очнись и понимает, что происходящее определённо не вымысел. Всё взаправду: он без руки. Более не в состоянии испортить Ёнхо завтрак. Или даже увидеть его. А ведь так странно выходит, что вроде бы обычное утро, обычная спешка и обычный вагон с кучей людей. У каждого свои мысли, свои привязанности и свои якобы неразрешимые проблемы. Секунду до кто-то планировал уехать на выходные в Чонджу, а кто-то слушал свою дочь, радостно размахивающую руками; кто-то думал о совершённых некогда изменах, а кто-то просто планировал сделать свою жизнь гораздо лучше; кто-то мечтал накопить достаточно денег на лечение больной страдающей матери, а кто-то желал всего-навсего встретиться с любимым человеком в кафе. Никто не был готов к изменениям. Вообще абсолютно никто. — Боже, на помощь! — орёт какая-то пожилая женщина под ухом и аккуратно приподнимает тело Юты над твёрдой поверхностью. После, она торопливо оценивает его состояние, пытается остановить сильное кровотечение и повторяет, скорее даже для самой себя, что всё обязательно будет в порядке. И, возможно, он и вправду поверил бы ей, но чужие слёзы говорят в этот миг совершенно об обратном. Ему, вероятно, конец. Юта, между тем, довольно редко задумывался о смерти. Всё-таки, Ёнхо слишком часто шутил по поводу их совместной старости и повторял, что именно он окажется причиной любой его новой морщинки: у глаз и у рта — из-за постоянных улыбок, вызванных его шутками или очередной сказанной вслух дуростью; а на лбу и меж бровей — из-за обид и всяких расстройств, потому что Юте безусловно важно, как он поступает и что в целом говорит. Но... Насколько много теперь останется между ними чёртовой недосказанности? Накамото ведь не успеет ему позвонить и извиниться за все эти испорченные завтраки. За вечное ворчание. Да даже за храп, который Ёнхо, как правило, мешает спать. Не получится сказать, как ему страшно. Столкнуться не с неизведанностью и темнотой, ожидающими его впереди, а с тем, что их, вместе, больше не будет. «Мы» — это теперь просто осколок. Отголосок нечто навсегда разбитого и практически точно так же потерянного. Вдох — перед глазами начинает всё плыть; выдох — все окружающие крики превращаются лишь в монотонный раздражающий шум. Снова вдох — вспоминается ёнховым голосом ты моё солнце, то самое солнце, которое по-прежнему яркое, но перестающее отныне излучать какой-либо свет, так, будто кто-то мазнул красной краской на небе; выдох — на губах застывают кривая улыбка и имя. В последнее время он то произносил крайне редко. Редко говорил, что любит, что ценит и что просто не может без него, Ёнхо, быть. А теперь хочется кричать во всю глотку. Так, чтобы его точно услышали. Почувствовали всё это, но— Не получается сделать ни вздоха. Ёнхо, прости. Хлеб, кажется, больше не нужен.