Кэналлийская клетка для надорского вепря

Пока дорогою длинною скакали, Алан и сам не знал, чего ожидать по прибытии. Словно во сне каком смурном прибываючи, всё поверить не доводилось — назад в Обитель Ветров, да уж не гостем видимо. Первый раз с порога в часовню угодил, во второй — в темнице окажется? Неужто и правда под замок его подведёт Рамиро? Как оказалось — правда. Сам не взглянул, лишь приказ отдал и был таков. Ни злиться, ни обижаться сил не нашлось. Устал хуже зверя загнанного и душой, и телом. Позволил слугам чужим в покои просторные проводить, да со всем почтением у дверей сторожить остаться, глаз от пола не отрывая. И не понять от страха какого иль подражая своему господину, приказ выполняя. Вином и фруктами разными, мясом жареным, да купальней личной, вещами чистыми, его собственными, темница встретила. Когда успел, спрашивается, змей кэналлийский? Не Ларс ли услужить расстарался? С бесстыжей и ловкой руки негодного сводника станется. Легко как спелись за его спиной. Что ж тогда злишься яро на взаимности мои и Хосе, да зачем наказываешь? Но ведь не спрость при других, а опосля ворошить угли, новый жар распаляя, глупо. Прошёлся по покоям Алан, огляделся вокруг без интереса, вина пригубил и сморщился. Сластит на вкус его незатейливый. Другие, впрочем, то терпкие, то густые как кровь. Рамиро его разными потчевал, одно всегда неизменно было — красны все дары кэналлийские, видать только такие соберано любы. Вот и теперь по традиции продолжает. Усмешка горькая сама на губы просится. Ничего боле не осталось прежнего, кроме вина клятого, к которому всегда равнодушен был не в пример прочим Людям Чести, что от полукровки носы воротили, а на вина с лошадьми дорогими, с побрякушками и шкурами, его дикарями искусно сделанными, спускать состояния не стыдились, друг перед другом во дворце кичась. Так может заслужили все они в крови по колено стоять, бастарду с полукровкой раболепски кланяться, продолжая за пазухой кинжалы прятать? Таких только могила исправит. И сам он, клятвопреступник, ничем не лучше. Перед ликом Создателя слово давал жене своей, судьбе истинной, в глаза глядя. И потому служить теперь полюбовнику в наказание за содеянное. Поесть надобно, да обмыться, но кусок в горло от дум горестных не лезет, хоть и желудок от боли уже свело. Ничего, не впервой герцогу Окделлу себя понуждать, когда надобно. Обмывает он руки в воде заготовленной, по-заморски душистой и за еду ароматную принимается, вкуса особо не различая. Сколько ему в покоях отведенных запертому быть? Когда сына с женой увидеть сможет и из столицы, чужой уж ставшей, домой в Надор воротится? Одному всяко побыть хорошо, передохнуть хоть немного от круговерти бешеной, конца которой всё нет и нет, а не выходит покоем насладиться — давят мысли грешные хуже плиты каменной, со всех сторон голову в тиски сжимают. Не рад уже, что день этот последним, как думалось, не обернулся, падает всё ниже и ниже в глазах своих Алан. И поступать по-другому поздно уже, себя прежнего не вернуть. Не одному так другому клялся, в надежде жизнью грехи искупить. Так полно себя что дворнягу вшивую брезгливо жалеть! Развёл тут причитания что девка посрамлённая. Уважать себя не за что, так и время дано не зря. Знаешь, что делать должен — твёрд будь, выбранному пути следуя. Сжимаются кулаки, от усталости чуть подрагивая, того и гляди свалится скоро без сил, где придётся. Да не грязным же в постель чистую забираться, не в собственных покоях после боя вусмерть вымотанный, чтоб позволять себе и сапог не сбросить. Идёт к дверям дальним Окделл, за которыми вход в купальню кроется. Здесь почти то же что и в Обители Скал — искусственный достаточно широкий и неглубокий водоём, отличающий Великий Дом от всех прочих в столице. Таких изысков у Повелителя Скал в Надоре не водится. И не больно надо то. Мыльня особливо по зиме снежной Рассветными Садами кажется, а и летом не хуже, когда из жара закатного да в бочки ледяные, с горной реки набранные, с головой занырнуть. А здесь всё богатством пресыщенно, один фонтан узорчатый чего стоит — две ласточки, гнездо свившие, на скале милуются — смотреть не налюбоваться. И снова печаль за душу берётся. Нет уже хозяев ласточек тех, пресёкся род, весь вышел. А на смену ему вороньё подколодное налетело. Сжалось сердце в груди от страдания, потянулась рука крыльев хрупких, искусно вылепленных коснуться в ласке. Ожила вдруг ласточка каменная под пальцами воинскими, испугала. Подумал уже Алан, что сломал красу дивную рукой неосторожной, как за спиной со стоном гулким, надрывным стена разошлась, тайный проход ему открывая. Искушение опять Враг посылает иль возможность нечаянная от Создателя милостивого? Чует ведь сердце отцовское, что сын о нём думает, в стенах чужих оставленный, переживает. Не виделись давно уж, и неизвестно что за вести до Дикона дойти могли стараниями южан болтливых. Свидеться бы хоть на миг, обнять, успокоить. Стоит мгновение то бесценное гнева полюбовника властного, ещё как стоит. Сам отцом нынче стал, понять должен, смягчиться. Хотел ведь дождаться его, обо всём испросить, а вышло, как вышло.  Не раздумывая более, не сомневаясь, входит Окделл во тьму неведомую, позволяя глазам пообвыкнуть. Не так уж и темно, как в начале показалось. И теплится свет дня белого, к концу подходящего, за поворотом стен каменных, да в комнату пустую и тихую выводит. Проходится Повелитель Скал вдоль ряда шкафов из дерева тёмного, доверху книгами да свитками наполненного, снова наследника своего вспоминает. Любит Дикон в библиотеке засиживаться, да не учёба так его прельщает, а сказки страшные, да увлекательные или истории сражений прошлого, где предки его не раз отличились. А младший сын непоседлив слишком: бегать да сражаться с врагами выдуманными деревянным мечом ему подавай, лазить высоко, да гулять далеко. Похож на него Тедди характером, хоть и внешне многое от матери взял не в пример старшему. Алану, чтобы степенности как у Дика набраться, не один раз выпоротым быть понадобилось. Доля такая у наследников — достойными мужами быть. Хорошо хоть младшему ломать свой норов не придётся, а за головушкой его буйной старший всяко проследит. Заботой, да лаской Дикон в герцогиню пошёл: сам дитя дитём, а с братом нянчиться всегда в радость, животину всякую брошенную подбирать, да выхаживать не устаёт. Гордится детьми своими Алан, не хочет их подвести. В мысли горько-сладкие грозный шум врывается. Вздрагивает он всем телом, врасплох застигнутый, и на двери закрытые оглядывается, а потом и вовсе к месту ни жив, ни мёртв прирастает от голоса страшного, неприкрыто враждебного, что за ними звучит. — Прочь поди, — велит едва ли не рыком герцог Алва глазу невидимый. И не верится, что его такого ослушаться можно, но встречник его не робкого десятка, как оказалось. — И не подумаю! — женский голос, отдалённо знакомый, режет в ответ не хуже морисского меча Рамиро. — Спрятать от меня вздумал? Уверился, что один ты всё что хочешь получаешь?! Франц и тебе король. Как прикажет, так и сделаешь, не отвертешься. А уж я то умею своего добиваться. — Но меня ж не вышло. — Столько презрения и жестокой насмешки в сторону дамы Алану слышать ни от кого не доводилось. — И с ним не сложится. Не увидишь его до свадьбы, да и после не жди. Мой он и ничьим после меня не будет. — Зачем он тебе? Полжизни девок простых да знатных портил, пока не женился. И вдруг на другое потянуло? — Исповеди от меня не жди. Ты хотела власти — стать выше всех — и я тебе её дал, чтобы ядом своим жизнь мне и сестре отправлять перестала. — Откупился думаешь? Так-то всё так. Вот только его заменить тебе передо мною не кем. Мы оба это знаем. Я умею выжидать не хуже тебя. Ещё посмотрим, кто кому проиграет. — Вон. Или вышвырну тебя сам. Не поленюсь. Ты меня знаешь. — А он тебя знает? Какое ты чудовище на самом деле. Хлопнули двери, стихла ссора. Отмер Окделл, назад попятился под звуки ударов глухих и вещей падающих да разбиваемых. Лютует Рамиро за закрытыми дверями сам себе предоставленный. И попадаться под руку его — самоказнь чистой воды. — Карьярра! Узнает скоро... да никуда теперь не денется. Всё-таки искушение Леворукий на душу его и без того запятнанную насылает. Словно вновь во дворце Эрнани, в кулуарах тёмных оказался — от интриг и склок подковёрных отбиваясь на каждом шагу. Тошно от них и сбежать некуда. Не отпускали тогда и сейчас не отпустят, пока срок установленный не выйдет. А каков он, срок этот — одному лишь Рамиро ведомо. Ощутил вновь Повелитель Скал, как невыносимая мучительная тоска навалилась на него, последние силы отнимая. Шагнул он в проход тайный, пошатнулся, но не позволил себе замедлиться. Рукой о стену опираясь, вернулся тем же путём, поскидывал на пол одежду грязную и шагнул в воду прохладную, освежающую. Сами собой глаза закрылись, отрезая от мира бренного. Задремал крепко, что в омут провалился, и шагов не услышал. — Что же вы, герцог, удумали, — голос далёкий, незнакомый звучит ворчливо, в сознание сонное пробивается, да неохота Алану глаз разлеплять — усталость, своё взяв, отпускать не желает, — нашли же место. В постель вам надо, а вы опять в воду чуть ли не с головой. И сколько уже так спите? Давайте-ка оботру. Всё равно к вам соберано сейчас никого, кроме лекаря, не подпустит. А и верно. Нечего излишними переживаниями душу травить. Вы и без того цветом лица не шибко то живым отличаетесь. И вино не выпили, а оно при расстройствах нервозных лишь на пользу. — Это ж сколько расстройств у герцога Алва, что он с ним не расстаётся, — вяло огрызается Повелитель Скал, всё ещё в сонной слабости прибывая, позволяет себя в полотно кутать да чутко ощупывать в поиске травм, глазу незримых. Слыханное ли дело его, рыцаря и властелина Севера в нервозах женских обвинять в лицо, не таясь. И что это за лекари такие в Кэналлоа водятся, что в вине способ лечения видят? Ладно бы ещё настои какие в нём выдержанные, а так... Понятно теперь отчего Рамиро удержу и не знает. — Да хватает, уж мне поверьте, — легко соглашаются с ним, будто ничего зазорного и обидного вслух не сказано. — Я давно соберано служу, ещё отца его знавал. Теперь вот и сына довелось посмотреть. Господин наш младший одно лицо с соберано. И тоже души не чает в вашем сыне. Капризен страшно, а на руках у эра Ричарда ангелом синеглазым улыбается и помалкивает. А и немудрено, сказывает ваш сын до того складно да пречудно, что все кто рядом заслушиваются.  Болтает лекарь да дело своё делает: всего осмотрел, до постели проводил, помог одеться в ночное. За окном уже темнеть начало и кажется всё мороком полусонным: и разговоры о сыне, и цокот копыт приближающийся. — Скажите, герцог, — продолжает лекарь, отвлекая от дум и в руку склянку из непрозрачного синего стекла вкладывая, — а правда что глубоко на Севере лютоволки водятся и сражаются со злом сим властелины Надора на чёрных, как безлунная ночь, быках? Усмехается Алан, нисколько не удивляясь, что любимым сказанием Дикон делится, он сам ему о нём не раз сказывал вместо сказки на ночь. Красивое сказание вышло на основе печальной летописи. Последнего Окделла, быка седлавшего, в ереси и сговоре с демонами обвинили. После клеветы страшной на Джулиана, в веках оставшейся пятном на чести и обидой жгучей, потомкам пришлось норов усмирить и от традиции древней отказаться. — Когда-то, если верить записям, водились. Да уже давно так глубоко на Север в походы те никто не ходит. Что это? — Настой лекарственный, вам необходимый. — Не болен я, не нуждаюсь. — Об этом судить мне позвольте и волю соберано выполните. Ах, ну вестимо, куда ж ему и без того опальному деваться. Нет у него права возражать против воли самого соберано. Перевёл дух Повелитель Скал, ноющую челюсть расслабил — не на лекаря же злость свою вымещать. Выпил одним махом всё что было. Поплыл по покоям резкий травяной аромат. Снова шум людской и лошадиный привлёк внимание. — Гостей что ли ждёт соберано? — Да поди приехала то уже герцогиня Окделл. — Что? Зачем? — встрепенулся Алан на постели, к окну бросился, вот только не разглядеть ничего — перед глазами всё смазалось. — Ну куда вы так подорвались? Осторожнее надо быть. Соберано позвал, о чём тут волноваться? Да и о вас справиться после случившегося — долг супружеский. Напугали всех своим геройством, герцог. — Жену мою без моего дозволения в свой дом посмел звать?! Закружилась голова то ли от чувств обуявших, то ли у тела сил совсем не осталось. А может и вовсе отравил его ызарг поганый, что устоять на ногах помогает и к постели настойчиво возвращает, на неё заботливо укладывает. — Да какое дозволение между соберано и его айрено может быть. — Отравили меня чем? — шепчет Алан, чужих слов почти не разбирая — тяжелеют веки, не слушается тело. Страшно и плохо должно быть, а вот только хорошо и спокойно внутри, ни бури порывов, ни бесполезных метаний. Одна пустота. — Помилуйте, герцог, — вздыхает лекарь удивлённо, расправляя складки на постели заснувшего — всё должно быть безукоризненно для взоров гостей важных. Соберано повелел озаботиться. Да так посмотрел, что и без слов лишних понятно стало — головой ему отвечать. — Я, может и стар, да пожить ещё хочу на этом свете. И умирать в мучениях не жажду. — Продолжает, хоть и зная, что не услышит его никто. — Настой лечебный сном крепким душу и тело подлатает. Себя совсем ведь не бережёте. — Отец!  — Алан! А вот и сами гости пожаловали, у постели отца и мужа склонились, к руке безвольной припали, хоть самих настойками лечебными отпаивай и рядом укладывай. Вот же напасть на его седины! — Спит герцог Окделл, умаялся. Не извольте беспокоиться. Отдохнёт и будет пуще прежнего подвиги вершить. — Ну полно, Рикардо. Вошедший следом соберано сразу же к полюбившемуся северному мальчишке тянется, ласково по голове ладонью ведёт, успокаивая. Неровен час на руках носить станет, все в доме уже приметили, как хочет. Не удивится тому никто — вылитый же айрено, только по-детски нежнее и доверчивее.  — Мой лекарь врать не станет. Всё с твои отцом будет хорошо. Верь мне. — Могу я здесь побыть? Глазами отцовскими необычайными в саму душу смотрящими просит. Как ему такому да отказать? Вот и соберано не в силах. Берёт наконец на руки ненадолго, в лоб нежно целует и возле бока спящего герцога сам укладывает. — Можешь. Только недолго. — И уже без тепла прежнего ему, слуге верному, приказ молвит, а сам галантно руку супруге айрено подаёт, помогая с колен подняться: — Проследи. — Слушаюсь, соберано. — Герцогиня, а нас с вами ждёт долгий разговор.