Кэналлийская клетка для надорского вепря

Отыскать взглядом женщин среди беснующихся в схватке воинов оказалось просто — сияющие красным пламенем и разметавшиеся на усилившемся ветру волосы одной из них привлекали внимание не хуже знамени. А вот пробраться почти к середине моста было задачей едва ли выполнимой. Испуганных и нервных лошадей под всадницами ненароком всё больше оттесняли к краю. И если кто-то из них встанет на дыбы, удержаться от падения в реку не поможет и каменная балюстрада — слишком гладкая и скользкая поверхность. Но не для рыцаря и точно не для Повелителя Скал, с камнями Алан был всегда на «ты». Оставалось дело за малым — не получить мечом от тех или других. — Окделл! — Смотрите! Это же Окделл! — громкие выкрики воинов бывшего Первого маршала, большой группой наседающих на кэналлийцев у подножия моста, встретили поравнявшегося с ними Повелителя Скал. — Чью сторону вы выберите, герцог?! — Тех, кто защитить себя не в силах. Алан бросил не глядя на говорившего и, оттолкнувшись от Лудирана что было сил, запрыгнул на неровную балюстраду. Опасно покачнулся, но устоял. Кольчуга изрядно мешала спорости движений, как и каменистая бугрящаяся поверхность. Река неслась под мостом с пугающей скоростью, но медлить было нельзя. Уверенность в собственных действиях гнала Алана вперёд к намеченной цели. — Не трогайте Окделла! — громкий возглас полетел в спину. — Герцог святыми делами сам себя в могилу загоняет. Как же они все ему опостылели с этой треклятой святостью, то насмехаясь, то восхваляя, постоянно тыкая его носом дело не по делу. За это он и ненавидел бывать в столице как самый никудышный придворный, каким справедливо прозвал его бывший анакс. Злиться было некогда — игреневая мориска, уперевшись задом в каменную кладку, забила копытами по мостовой, явно готовясь встать на дыбы. Насилу подоспев, Повелитель Скал сжал поводья у самого рта, принуждая выгнуться сильную шею. Лошадь упрямилась, но, чувствуя непоколебимую волю, сдавалась под её натиском. — Сударыня, — торопливо обратился он к всаднице, успокаивающе поглаживая свободной рукой всхрапывающую лошадь по красивой морде, — мне нужен лоскут вашего платья. Чем больше, тем лучше. Торопитесь. И только договорив, опомнился и посмотрел на незнакомку, сходу проваливаясь в сочную зелень глаз, будто утопая в напитанных тёплым дождём летних полях. Обладательнице ярких зелёных глаз принадлежали и роскошные огненно-красные локоны, что всё это время служили маяком герцогу Окделлу. Она казалась такой хрупкой и юной, но при этом совершенно бесстрашной, открыто встречая его пораженный взгляд. — Слава герцога Окделла идёт впереди него, — без тени испуга отозвалась сказочная красавица и задорно ему улыбнулась под треск рвущейся пышной юбки. — Примите, мой рыцарь. Алан Окделл всегда полагал, что его жена — самая красивая женщина не только Талигойи, абсолютно уверенный в своей непредвзятости до этого дня. И всё же сестра герцогини Алва и будущая королева новой страны бросала этим убеждениям дерзкий вызов. Её чарующая красота была жестока в своей разрушительности. Способная развязывать войны и сводить мужчин с ума. Участь, которую Повелитель Скал не пожелал бы никому, кроме, разве что, бастарда. Наскоро скрывая мориске глаза оторванным куском дорогой ткани, Алан вновь обратился к Оливии. — Эрэа, я помогу вам выбраться отсюда, обещаю. Понимаю, что путь выглядит довольно пугающим, но ничего плохого с вами не приключится, клянусь. — Я верю вам, мой рыцарь, — с ошеломляющим хладнокровием вымолвила сестра Октавии и, не колеблясь, опустила свои маленькие нежно-белые ладони на широкие, покрытые кольчугой плечи Повелителя Скал. И только бледное прекрасное лицо выдавало охватившие её сильные чувства. Вес в его руках был едва ли ощутим, когда он нёс самую важную для союза Оллара и Алва женщину, тяжесть собственного меча казалась несравнимо больше. Удача не отвернулась от Алана и на обратном пути, да и к кэналлийцам она, похоже, благоволила — большая часть людей Придда обратилась в бегство. Прорвавшийся к нему рэй Эчеверрия помог спуститься доре Оливии на мостовую. — Создателя ради, спускайтесь же скорей! — нетерпеливо приказала будущая королева, уже не такая бледная как прежде, но всё ещё взволнаванная произошедшим. — Моих служанок защитят и без вас, герцог. Спускайтесь же оттуда! И правда, стоило оглянуться назад, чтобы понять — мост целиком принадлежал кэналлийцам, волноваться уже было не о чем. Немногочисленных раненых противников люди Алвы скручивали крепко. Знакомое ржание привлекает внимание — важно выгнув шею, Задира, красуясь, шествовал по мосту прямиком к нему через строй расступающихся восхищённо гомонящих южан. Новые лица — те же взгляды, Алану оставалось только вздыхать, наблюдая за представлением. Ещё немного и он смог бы оседлать своего коня, но судьба рассудила иначе: вскрик, рычание вперемешку с проклятиями и чьё-то отброшенное кем-то тело задевает его ноги, нарушая хлипкое равновесие. Он ничего не успевает рассмотреть, лишь чистое синее небо без единого облака раскинулось перед широко распахнутыми глазами и падающий сверху на него... Лудиран? Глупая-преглупая конья морда. Это же не мелкая горная речушка, подходящая для буйных игр, и не спокойное чистое озеро, куда так здорово прыгать со скалы... Холодная тёмная вода смыкается над ним подобно голодной пасти древнего гальтарского чудовища и Алан закрывает глаза, с горьким сожалением принимая собственную участь. Неповоротливое тяжёлое тело стремится на глубину, откуда ему уже не подняться. Камни встретят его там как родные, он кажется уже слышит их надсадный непрерывный гул. Или это недовольный ропот несущихся речных вод? Он не успевает толком ничего разобрать, когда острая пульсирующая боль пронзает запястье, а потом неистовая сила тянет его наверх к спасению, к своему имени и такой привычной кэналлийской брани, что звучит всё дальше и дальше. Алан цепляется за шею своего коня, пытаясь не соскальзывать вниз и не захлебнуться хлещущей во все стороны беспощадной водой, вслепую пробуя нащупать луку седла и облегчить движение Лудирану. На большее он, увы, сейчас не способен: ни снять дрянную кольчугу, ни сопротивляется течению. Мост давно пропал из виду, и всё что остаётся герцогу Окделлу теперь — цепляться изо всех сил за скользкое седло, полагаясь на верного боевого друга. Руки ноют от перенапряжения, пальцы, намертво вцепившиеся в седло, онемели от боли. Но он не смеет сдаваться. Не сейчас и никогда. Пусть иллюзия собственной стойкости и силы не продлится долго, он будет бороться за каждый вздох и терпеть, даже помня, что река начнет мелеть и там же будут поджидать огромные валуны, способные переломать им с Лудираном все кости. Его продолжает тянуть на дно, волна за волной ударяла в лицо. В какой-то момент усталость берёт над ним верх, тело переполняется слабостью, но каким-то немыслимым чудом его коню удается оттащить их на берег живыми и целыми. Цепляясь скрюченными пальцами за траву и комья земли, Алан пытается отдышаться, до тошнотворных судорог выплёвывая противную воду. Глаза слезятся, а в ушах бьётся стук собственного сердца и хриплый сорванный смех. Несчастный мокрый Задира смотрит на него обиженно сверху вниз, потряхивая всклокоченной сбившийся гривой. — Спасибо, — хрипит Окделл, касаясь ладонью влажного носа. — Ты спас мне жизнь, мой друг. Он целует этот теплый нос, прислоняется к нему своим лбом, Задира только всхрапывает раздраженно от докучливых излишних нежностей, но не отталкивает, не бодает головой. Должно быть как же сильно он устал, спасая их обоих. Алан бессильно откидывается на вымокшую под собой траву и жадно глубоко вдыхает полной грудью. Едва отдохнув, он тут же принимается избавляться от ненавистной кольчуги, едва его не утопившей. Пусть хоть наёмники марагонца, хоть сам Леворукий придут по его душу, он ни минуты в ней больше не останется. Рубашку также стягивает, укладывая рядом на траву, чтобы просохла под палящим солнцем.  — М-да, — посмеиваясь сипло над собой, признаёт он вслух, — сейчас даже на зверя с герба своего не тяну. Свинья как есть. Отец в гробу бы перевернулся от такого зрелища. Хотя, если вспомнить всё, что он успел натворить, теперешний внешний вид — лишь невинная шалость в сравнении со всем содеянным. Но после пережитого, думать ни о чём сейчас не тянет. Хочется просто дышать полной грудью, греться под знойными лучами, смотреть как Задира выискивает вкусную траву и никуда не спешить ни в мыслях, ни в поступках. Получается даже ненадолго задремать, потакая нежеланию возвращаться в реальность бытия, и нехотя вынырнуть из краткого настороженного покоя лишь под топот конских копыт. Какого там, спрашивается, ызарга уже несёт по его душу так скоро? — Дор Алэно! Дор Алэно?! Рэй Эчеверрия? Не веря собственным ушам, Окделл приподнимается с земли, силясь разглядеть несущегося в его сторону доверенного слугу Рамиро. Нашёл, однако ж, быстро кошкин сын. Но это и к добру, итак он задержался на свободе, непозволительно и нагло потакая лени, замешанной на сильном истощении и вздорном нраве. Подсохшую, несвежую рубашку приходится натягивать почти что в попыхах, не позволяя пытливым излишне внимательным взглядам бесстыдно осматривать всё тело на предмет надуманных ранений. — Вы живы, — с горячим облегчением твердят ему в лицо, с неподдельным рвением помогая встать на ноги и предлагая опереться. — Хвала всем богам, вы живы. — Конечно жив, — отмахивается Алан и от предложенной поддержки, и от звучащего вслух беспокойства, — я слово вам давал, гнев герцога Алва принять на себя. — Боюсь, вам одному его не пережить. — Да полно вам, рэй Эчеверрия, все живы. И герцог Алва чаще сдержан на словах, и в деле. Был давеча в его присутствии, с ехидцею пеняет сам себе Окделл, пока они не стали ближе, слишком тесно связав друг друга клятвами и телом. Теперь же и предсказывать не стоит, как поведёт себя Рамиро Алва. И судя по тому как хмурится в скорбном молчанье обычно откровенный кэналлиец — хорошего ждать не пристало никому. — Вернёмся поскорее, дор Алэно, — рэй Эчеверрия предпочитает сменить тему, чем обсуждать характер соберано. Достойный верного слуги поступок, но всё же грудь пронзает сожаление от вдруг упущенной возможности узнать Рамиро лучше, — позволите мне так к вам обращаться? А вы могли бы звать меня Хосе. На предложение и просьбу Алан лишь кивает, уже не удивляясь сам себе. Ещё недавно варварское «дор» так раздражало слух и возмущало. Не думал, что так скоро примирится с клятвой и с новым положением своим. Виной тому нечаянная близость смерти или стремительность развития событий? Но думать сейчас стоит о другом, однако нет ни малейшего желания. Поэтому он не седлает Лудирана, предпочитая двигаться пешком, а Эчеверрия вновь уступает, догадываясь, как и в прошлый раз, о чувствах, охвативших герцога Окделла.  Они вдвоём в простом молчании неторопливо держат путь вдоль реки. Вот только соберано не намерен ждать их дольше. О нетерпении его возвещает гул земли, рождённый цокотом множества копыт. Алан прикрывает ладонью глаза от слепящего солнечного света, силясь рассмотреть скачущих вдалеке всадников. Но всем вниманием завладевает лишь один — на белоснежной точёной мориске, стремительно парящий в воздухе на собственных невидимый крыльях. Неукротимая сила и особая грация исходит от двух, слившихся будто в одно существ, от вида которых захватывает дух. Рамиро спрыгивает на землю раньше, чем его лошадь успевает остановиться, поднимая небольшое облако расползающейся пыли. Воронье семя! Налетает, вцепившись в плечи мёртвой хваткой сильных, до боли похожих по ощущениям на когти, пальцев. Не вырваться, даже если захотеть. — Живой... Жаром жгучим до неприличия откровенным обдаёт с головы до ног от одного только чёрного непроглядного взгляда, вобравшего герцога Окделла сразу и целиком. Да что ж ты творишь, безрассудный, среди стольких внимательных досужих глаз, пусть и своих верных людей? А Рамиро, не замечая внутренних метаний Повелителя Скал, порывисто тянет его к себе, накрывая, врастая собственным телом, так что не разобрать, где есть кто. Они с Алвой одного роста, Алан разве что в плечах его шире, да в теле тяжелее, весомее, тогда как Повелитель Ветров гибок, что кошка, и легковесен под стать своему покровителю.  — Да что со мной станется, — растерянно выдаёт Окделл, сжимая пальцы на спине соберано Кэналлоа, — в реке-то. И тут всё прекращается враз. Жар и объятия, сам герцог Алва, ускользающий подобно вольному ветру, возжелавшему бушевать и крушить немедля, судя по стылому и злобному лицу, что Алан успевает вскользь увидеть, прежде чем Алва уносится в сторону своего провинившегося рэя. — Рамиро! — кидаясь вдогонку, он неучтиво перехватывает чужую руку и дёргает назад, чтобы успеть преградить дорогу, — не наказывай его.  — Не влезай, — роняет тот хлёстко и режет острым взглядом не щадя, обрывая хватку. — Указывать мне вздумал? — Нет, — сцепивши зубы, признаётся Алан, пытаясь совладать и с чувствами, и со словами разом. Создатель помоги! Чем дальше, тем трудней. — Я прошу. Он ни в чём не виноват. — А кто тогда? — Ядовитая шелковистость обманчиво мягкого голоса и леденящий душу чёрный взгляд не оставляют ни малейшего сомнения — Рамиро не отступится. И град пощёчин его гнева не уймёт. — Всегда же есть виновный. — Я так решил, — упорствует Окделл, не понимая, что так разъярило Алву. Никто не умер и не пострадал серьёзно. Так почему он так безумно зол? Быть может тут Оллар замешан как-то? Неужто оскорбился отношением к женщине своей и требует отмщения от Рамиро? — Вину ты за собой не признаешь, — прищурившись недобро, выносит отстранённо свой вердикт герцог Алва, явно замысливая что-то наперёд. — Нет, — честно и бесстрашно. Не станет он кривить душой. А заодно неплохо бы проверить, верны ли собственные мысли хоть отчасти. — Но если ты так жаждешь наказать, пусть это буду я. — И ты послушно примешь наказание? — Приму. — Какое облегчение.  Тягучий и довольный голос Алвы сменяет та самая невыносимая улыбка, что будто говорит: «Все снова в дураках, а я с победой». И ни следа былого бешеного гнева.  — По возвращении, в Обители Ветров ты будешь заключен под стражу, — так счастливо и нежно произносит столь неприятные, тяжёлые слова, вздыхая с облегчением, и дальше продолжает будто для себя, на кэналлийском, пока Окделл пытается понять всё и принять: — И больше никуда не денешься, вепрёнок. Хотя бы в эти утомительные дни. Признаться, бегать за тобою подустал. А ты, — не глядя на Хосе, лишь удостоив мимолётно-равнодушным наклоном головы: — держись подальше от любого из Окделлов.