Отблеск серебра

Медленно поднимался оранжевый рассвет, разукрашивая блёклый мир яркими красками. Темнота нехотя отступала, окутываемая небесным светом. Расцветал новый день, который каждому сулил что-то своё. Хотелось смеяться. Хотелось плакать. Хотелось смотреть на небесное светило, именуемое Солнцем, вечно, не отрывая восхищённого взгляда блестящих глаз (от слёз ли? от красоты созерцаемого?). Хотелось быть таким же понятным, как этот рассвет — прекрасный, плавный, превосходно упоительный... И быть таким же понятым. Никакой лжи. Никакой недосказанности. Девственная чистота. В ком-то [в нём], стоящем на краю пропасти, стоящем на пороге рассвета, просыпались чувства, отдалённо напоминавшие нежность и, возможно, раскаяние. Они были слабыми, почти невесомыми и отчего-то пустыми. Но они были. А может, уже и не были. Они расцветали, чтобы тут же завянуть. Они были лёгкими. Они были глупыми. Они цвели. Они увядали. Они были. Или их не было? Слёзы были. Был горький смех. Медленно образовывалась пустота. Всё разом смешалось и не покидало уставшее тело, утомлённый разум. Наверное, вскоре это должно было разрушиться. Вместе с человеком, который носил эти противоречия внутри себя. Собранная мозаика чувств, скрещённых с эмоциями, должна была вскоре разрушиться на глазах, должна была рассыпаться мелкими деталями, схваченная с прямоугольного стола неумелыми руками. У кого-то жизнь рассыпается. У кого-то — мозаика. Любить не трудно. Понять, что любят тебя, — даже приятно. Когда это взаимно — это ценно. Когда тебя предают этой любовью — это странно. Это как очутиться вдруг на дне Марианской впадины: давление противоречивых горьких чувств раздавит в мгновение ока. Ты был — через секунду тебя уже нет. Ничего, в общем-то, нет. Чьи-то [его] губы кривятся в подобии улыбки, обнажая острые белоснежные зубы. Они просят прощения. Может, просто издеваются. Хочется ли улыбнуться в ответ? Нет. Хочется стереть это недоразумение с прекрасного [безобразного] лица. Есть ли это преступление? Есть эта боль. Кто-то [он] раскрывает рот и говорит, говорит, говорит. Говорит бесконечно. Говорит много. Это нетрудно. Если врать. Он врёт? Скорее всего. Оправдание-оправдание-оправдание. Из этих уст слышно лишь одно сплошное оправдание. Гнусная ложь. Терпение-терпение-терпение. Безразличие — это все эмоции, что можно себе позволить в ответ. Пусть всё горит внутри синим пламенем, пусть сжигает эмоции, чувства... внутренности. Всё можно пережить. Лишь бы только выжить. Пожалуй, это всё. Но кто-то [он] не смог. Не смог быть равнодушным. Не вышло. Ох, как жаль... Уже чужие — совсем не родные — губы ещё продолжают что-то говорить. Слова переплетаются, язык сворачивается в трубочку, высыхает нёбо. Яд, невидимый яд течёт по зубам, по губам, по подбородку, достигая своей цели. Можно ли терпеть более? Глаза горят не от огня — от слёз. Ком желчи застрял в горле. Дышать не получается. Но Чудовище [он] продолжает настырно говорить-говорить-говорить, будто не замечая твоего состояния вовсе. Закрой же ты свой поганый рот! Закрой и никогда больше не открывай его! Заткнись! И так тошно. Будет ли всё как раньше? Ничего не будет, чёрт возьми. Ничего не будет. Бабочки в горле. Тараканы в голове. Концентрированный раствор боли в груди. А в глазах — всё те же отблески серебра. Глаза в глаза. Уйди-уйди-уйди. Медленно поднимался оранжевый рассвет, разукрашивая блёклый мир яркими красками. Тени несовершенного мира отступали, оставляя после себя ложное представление идеальности. Тёмный небосвод голубел на юге, краснел на востоке. Луна постепенно бледнела, скрываясь в нежной дымке неба, в мягких перьях белёсых облаков, запоздало отпечатывая в больном мозгу свой силуэт. Звёзды — мириады звёзд — гасли как свечи под порывом несносного ветра. Ресницы на глазах затрепетали, скрывая прекрасные глаза. Дорожки слёз на несколько впалых щеках почти высохли, всё же оставляя после себя ощущение холода на коже. Губы криво изогнулись и мелко задрожали. Они приоткрылись, чтобы вымолвить несложное «прощай» куда-то в пустоту, но голос дрогнул на первой же букве, и короткое слово полетело в пропасть, в безразличную пустую синеву. Хриплый выдох сквозь сжатые зубы. Лёгкий вдох сквозь ненастоящую улыбку. Пусть это и фальшивая весёлость. Какая разница. Никому нет дела до чужих проблем и страданий. Нужно идти дальше с высоко поднятой головой, что бы ни случилось. Всё в порядке. Всегда. Сегодня будет новый день. Сегодня он принесёт радость.

***

Который час Гарри Поттер не находил себе места, изнывая от неприятного, волнующего, щекотливого чувства в области солнечного сплетения. Он не мог думать ни о чем другом, лишь только о Драко Малфое, пропадавшем неизвестно где, Мерлин бы его побрал. Была уже поздняя ночь или, скорее уж, раннее утро — четыре часа, но от напыщенного блондина не было ни слуху ни духу. Словно он канул в Лету. Трансгрессировал куда-то очень, очень далеко, чтобы его никто не нашёл. Чтобы о нём никто ничего не знал. Но это ведь неправда! Не так ли?.. Да, может быть, Гарри был слишком груб с Драко и прямолинеен вчера, во время очередной ссоры, говоря всё, что думает, выговаривая всё, что накипело. Да, возможно, Гарри был даже в какой-то степени несправедлив и жесток по отношению к своему парню, отказавшись выслушать его взаимные пылкие речи, преисполненные необыкновенно большим количеством пафоса и сарказма. Но — но! — Поттер всем сердцем любил этого заносчивого, несносного и, пожалуй, в чём-то даже невероятно гадкого парня, несмотря ни на что, пусть на это и уходило всё Гаррино терпение и самообладание. Это действительно стоило того. И это правда была любовь. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что Гарри знал. Знал всё. Но предпочитал упрямо молчать. Одно и то же. Ссоры — они почти всегда были одинаковыми. Драко ненавидел, что Гарри постоянно рискует своей жизнью, работая в Аврорате, а Гарри бесило, что Драко слишком много времени проводит в «своих любимых» подземельях, ставя бесконечные опыты с зельями, что, стоит заметить справедливости ради, тоже было довольно-таки опасно. Драко бесил нескончаемый поток несметного полчища фанаток, ни на минуту не утративших своего жгучего любовного пыла по отношению к Гарри ещё с последней Битвы, а Гарри ненавидел чрезвычайно повышенный интерес мужского пола к Драко, к его Драко. Они старались — действительно старались — жить нормально, не обращая внимания на мелкие неудобства повседневной жизни. Но это очень тяготило обоих. До нелепости смешно. Где-то внизу протяжно скрипнула дверь, и Гарри машинально схватился за волшебную палочку, настораживаясь, впрочем, без особой надобности. Уже через пару мгновений он заметно успокоился, услышав мягкие, пружинистые, знакомые шаги на лестнице. Кто, если не Драко? Кто же ещё? Блондин зашел в гостиную и сразу же заметил Гарри, устроившегося в кресле в несколько напряжённой позе. Он перевёл глаза на руку Поттера, всё ещё сжимавшую волшебную палочку, и усмехнулся. Но как-то без особого азарта. Гарри прищурился, ожидая каких-нибудь колких замечаний в свою сторону, но, к своему большому удивлению, их не услышал. Не сказав ни слова, Драко развернулся и как ни в чём не бывало направился в спальню своей излюбленной вальяжной походкой. Гарри оторопел. Он медленно поднялся с кресла и направился вслед за Драко. В нём стремительно закипала ярость. — Где же ты был, Малфой, позволь поинтересоваться? — спросил Гарри и скрипнул зубами, пытаясь сдержать рвущиеся с губ обвинения, виртуозно перемешанные с грязными оскорблениями. — Задержался на работе, — небрежно ответил Драко, устало махнув рукой в сторону брюнета. Гарри чуть было не выронил палочку из рук от такого наглого заявления. Он безвольно приоткрыл рот, всем своим видом выражая крайнюю степень удивления. Драко это заметил и невесело усмехнулся, принявшись медленно стягивать с себя верхнюю одежду. — Ты это серьёзно? — глупо спросил Поттер и почувствовал отголоски вновь зарождавшейся злости у себя в груди. — Столько времени? И ты даже не соизволил предупредить меня? Неужели насколько был занят? — ядовито спросил Гарри, корча губы в неприятной полуулыбке. — Да, — блондин пожал плечами, равнодушно скользнув по Гарри пустым взглядом серебристых глаз. Это равнодушие отозвалось у брюнета болезненным спазмом в горле, заставляя на секунду потерять и без того хрупкое самообладание. Гарри с трудом проглотил скорбный вой раненой собаки, уже готовый вырваться из внутреннего плена души. Всеми силами пытаясь выглядеть хотя бы на сотую долю таким же равнодушным и собранным, как Малфой, Поттер сжал зубы до боли в челюсти, да так, что заходили желваки на скулах. Гарри хотел что-что сказать в ответ... да хоть что-нибудь! Но слов не находилось. Да и что он мог? Гарри смотрел на человека, всё ещё любимого всем сердцем, но уже не на того, прежнего Драко, которого действительно понимал. Это был кто-то чужой. Кто-то непонятный и неправильный. И даже когда Гарри и Драко враждовали, тогда, давно, ещё в прошлой жизни, они не были настолько далеки друг от друга, как сейчас. Они не были такими равнодушными. Драко не был. Никогда. Ни разу. Внезапно снова накатила ослепительная ярость стремительной волной, сбивая всё напускное, сплошь фальшивое равнодушие. — Не надо со мной играть, Малфой, — яростно прошипел Поттер, не увидев во взгляде напротив ни капли раскаяния. — Ты несёшь какую-то чушь, просто не достойную моего внимания. Задержался на работе? Не смог сову прислать? Или попросить об этом кого-нибудь? Серьёзно? — Поттер пренебрежительно фыркнул, одарив блондина насмешливым взглядом. — Да в эту сказку и семилетний ребёнок не поверит. Драко смотрел на Гарри, пытаясь сдержать рвущуюся наружу совсем неуместную сейчас улыбку. Это было нелегко. И вместо этого он просто вопросительно приподнял бровь, насмешливо скривив губы. — Я не боюсь тебя, Поттер. Так что не надо мне тут указывать, что я могу говорить, а что — нет. Гарри резко выдохнул, почему-то раздражая Малфоя этим жестом. — Это вообще не твоё дело, придурок, — Драко в раздражении передёрнул плечами, но более ничего не сказал. — Ты смеёшься надо мной? — поражённо спросил Гарри, заметив, как напряжены плечи блондина. — Нет, — как-то слишком резко и зло ответил Малфой, поворачиваясь к брюнету спиной. Глухая боль ударила по вискам, и Гарри с силой зажмурился — зажмурился до цветных пятен под веками, — лишь бы только не застонать в голос. Почти потеря самообладания. Позор. Какой позор. — Ты не можешь так поступать со мной, — Гарри сам не заметил, как перешёл на едва слышимый шёпот. Во всём виноваты глупые мысли-мысли-мысли. Он теряется во всём этом. Скоро он запутается в сетях, сотканных им самим из своих же переживаний, эмоций и страхов, и никогда больше не сможет выбраться. Малфой обернулся и кинул на парня оценивающий взгляд из-под ресниц. — Почему нет? — спросил он спустя полминуты напряжённого молчания, разбив жёсткими словами все призрачные надежды, всё это время витавшие в воздухе. Они всё ещё существовали. Теперь их нет. Гарри широко распахнул глаза. Поттер слегка качнулся назад, не отрывая ступней от пола, будто кто-то несильно толкнул его в грудь. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не произнёс ни звука. Рука остановилась на полпути к лицу, искажённому гримасой какого-то ужаса и неверия. Отчаяния. Взрывной коктейль. Гарри широко распахнутыми глазами смотрел, как Драко переодевается в домашние вещи, абсолютно не обращая внимания на то, какое сокрушительное действие производят его слова. Совершенно не заботясь. Он что, не понимает? Ничего не понимает? Что он говорит? Как он может говорить такие вещи? Неужели они насколько далеко? — Ты, видно, шутишь? — тихо произнёс Гарри, невольно отступая на шаг. — Ты, верно, просто не в настроении, да? Откуда эта позорно слабая надежда в голосе? — О чем ты вообще толкуешь, Поттер? — недовольно спросил Драко, наконец обернувшись к Гарри всем телом. — Ты спрашиваешь – я отвечаю. Ничего сложного, верно? Гарри отступил ещё на два шага, будто пытаясь убежать прочь, скрыться от этих пронзительно холодных глаз (таких чужих и незнакомых), сканирующих каждый его поступок. Режущая сталь. Серебро. — Верно, — ответил он, не заботясь даже о том, что голос его предательски дрожит. С чего бы вдруг? Он просто знал, что будет дальше. И не мог — не хотел — этого выносить. Драко смотрел на него задумчивым взором целую минуту, а может быть, и вечность, ничего не говоря. Потом он тяжело вздохнул и устало потёр переносицу. Когда он заговорил своим размеренным баритоном, Гарри задрожал всем телом. — Мне жаль, что это происходит сейчас, но уже ничего нельзя изменить, — Драко говорил ровно, чётко, не запинаясь. Поттер тяжело сглотнул горький ком в горле, пытаясь заглушить бурлящую боль в груди, но продолжил слушать. — Я действительно старался как мог, оттягивая этот момент как можно дальше. Настолько, насколько это вообще возможно, но он неумолимо приближался. И вот теперь он настал, — голос всё же сорвался, и Драко резко замолчал. Гарри хотел бы закричать: «Заткнись! Замолчи! Не надо этого говорить!», — но, конечно, не мог. Он молчал, потому что если бы открыл рот, то слова, которые он хотел бы сказать, но говорить не должен был ни в коем случае, полились бы сплошным потоком. И их было бы не остановить. Их было бы не вернуть. — Но нам следовало поговорить об этом уже давно, — всё же продолжил платиновый блондин. — Как видишь, ничего у нас с тобой не получается. В последнее время это особенно заметно, — он горько усмехнулся, — и, выходит, чем дальше, тем только хуже. — И что ты предлагаешь? — прошептал Гарри, заведомо зная ответ. — Я думаю, ты уже понял. Гарри молчал, до глубины души поражённый только что произнесённым. Он надеялся, что этого никогда не случится. Зря надеялся, выходит. — И что же? Это всё? Конец? — всё же спросил он, внезапно делая несколько больших шагов-прыжков вперёд и хватая Драко за руку. — Ты готов отступить? После всего, что мы пережили и через что нам пришлось пройти? Ты безвольно опускаешь руки?! Он не хотел сдаваться. — А что, по-твоему, мы можем сделать?! — Драко смотрел Гарри прямо в глаза, выжигая своим серебристым взором всё, что было в брюнете. — Есть ли для нас иной выход? — Выход есть всегда, — Гарри ответил смело, но голос его дрожал, скрипел и рвался на длинные нити. Малфой ненавидел Гарри за то, что тот был таким эмоциональным. — Не в нашем случае, Поттер! — взорвался он, чувствуя чужую слабость. — Ты просто тупой идиот, если не понимаешь, что всё кончено! — Драко вырвал свою руку из захвата и толкнул Гарри подальше от себя. Недостаточно сильно. — На этот раз это действительно так. Гарри замер. Он пришёл в себя от шока ровно через 6 секунд, которые Малфой напряжённо считал. Он пришёл в себя и сказал голосом, в котором отчётливо слышалась — чувствовалась — вся глубина бесконечно полного, острого, сильного отчаяния его истерзанной насквозь души. — Ты веришь в это? Правда веришь? Драко улыбнулся, хотя ему было совсем не весело. Даже, может, резко противоположно. Но он улыбнулся, ненавидя себя в этот момент всем сердцем. Всем, что от него осталось. — Мы с тобой не созданы друг для друга. Почему-то я понял это только сейчас. Спустя столько лет, — парень как будто задумчиво посмотрел в потолок. В его позе отчётливо сквозило напряжение, которое, увы, он скрыть не мог, как ни старался. — Ты говоришь об этом так, как будто бы для тебя ничего не значит то, что есть — что было — между нами. — Конечно значит, придурок! — в который раз теряя своё хвалёное самообладание, взорвался Драко, яростно сверкая глазами. Своим холодным серебром. — Тогда какого чёрта, объясни мне?! — проорал Гарри, ненавидя себя за несдержанность. Ненавидя весь мир сейчас. Драко стремительно приблизился к Гарри, будто подражая ему, но не дотронулся до брюнета. Малфой просто опасно близко наклонился к его лицу, обжигая его своим горячим дыханием, дразня, издеваясь. Он наклонился к уху и зашептал так тихо, так горячо, что у Гарри почти остановилось сердце. Поттер забыл обо всём на свете, вслушиваясь в лилейные нотки любимого голоса. — Потому что я привязан к тебе слишком сильно, — прошептал он на ухо, — потому что ты чувствуешь слишком многое по отношению ко мне. Мы связаны по рукам и ногам этими ненужными чувствами, эмоциями, — Драко намеренно выделил последние слова каким-то особым оттенком неприязни в своём голосе. — Это мешает нам и делает нас слабыми, уязвимыми. Отсюда все проблемы. Он помолчал секунды три, будто пытаясь запомнить эти странные мгновения близости навсегда, прежде чем сказал то, что всё разрушило: — Я хочу избавиться от этих оков. Гарри резко отскочил назад, будто перед ним был не Драко вовсе, а кто-то весьма и весьма опасный, и жуткий, и... отвратительный; и, не рассчитав сил, случайно налетел спиной на шкаф, разбив зеркало на дверце вдребезги. Осколки с мелодичным звуком полетели разноцветным фонтаном в разные стороны, сверкая в слабом свету. Правое плечо брюнета резко обожгла боль, но Гарри не нашёл её достаточно сильной в сравнении с той, что бушевала в его груди, поэтому ничего не предпринял. Он просто сжал зубы, глуша болезненный вздох, и поднял свои ярко-зелёные глаза на Малфоя. Драко почему-то выглядел испуганным, и это доставило Гарри какое-то извращённое, больное удовольствие. — Ты хочешь избавиться от меня? — пробормотал он так тихо, что расслышать его было почти невозможно. Но не для Драко. Он хотел было ответить что-то не очень резкое, не очень ранящее, но не придумал ничего лучше, чем произнести: — Как тебе угодно. Гарри осел на пол с нехарактерной ему плавностью движений и абсолютной тишиной — был слышен только шорох ткани. Это было красиво, как сорвавшийся лепесток потухшей розы под несильным порывом ветра. Поттер выглядел потерянным. И больным. И сломленным. И Драко мог поклясться чем угодно, что никогда не видел брюнета в таком состоянии. Он действительно готов был упасть перед ним на колени и умолять вернуться к нему, так ему стало страшно. Он сделал первый шаг по направлению к Гарри, но тот вдруг поднял глаза, лишённые привычной весёлости и какого-то поистине детского задора, глаза печальные и блестящие неестественной зеленью, и прошептал, почти не размыкая кровоточащих губ, что заставило Малфоя вздрогнуть: — Но я люблю тебя. В этих простых словах было столько эмоций, что на какие-то чёртовы миллиарды секунд у Драко спёрло дыхание и он отказывался понимать, что происходит. Но потом он собрал всю свою волю в кулак и сказал отчего-то хриплым голосом: — В этом и есть наша проблема, я же уже говорил, — Драко попытался выглядеть раздражённым, но вряд ли это вышло достаточно хорошо для того, чтобы Поттер поверил. — Мне жаль, если ты действительно так думаешь, — брюнет опустил глаза и посмотрел на свои дрожащие пальцы. Он сцепил их вместе, но руки затряслись ещё сильней, поэтому он просто положил их на колени. Гарри выглядел потерянным ребёнком, которого никто не любит. Он выглядел невероятно жалким. И Драко хотел его пожалеть. Платиновый блондин вздохнул и отвёл глаза, лишь бы только не видеть сломленную красоту, такую манящую. Манящую-манящую-манящую. — Я не люблю тебя, — выдохнул он. Стало как-то особенно тошно. — Ты лжёшь. — Да. Драко вновь посмотрел на Гарри и вздрогнул, потому что взгляд Поттера был обращён на него. Он был колючий, цепкий и вопросительный. Драко никогда не желал, чтобы любимый — чёрт, да! — таким образом смотрел на него. — В чём дело? — спросил брюнет. В его голосе всё ещё было слишком много эмоций, чтобы блондин мог их разобрать. — О чём ты? — Драко был действительно удивлён. Гарри выглядел так, слово знал что-то важное, какой-то большой секрет, но не говорил об этом. У Драко вспотели ладони и чаще забилось сердце. В этот самый момент он отчётливо понял, как жгучая неприязнь к самому себе, всё это время находившаяся в его сердце, достигла невиданных размеров, заслоняя собой всё остальное. Он не видел себе оправдания. Он ненавидел себя жгучей ненавистью. И это никогда более не изменится. — Несмотря ни на что, тебя всегда всё устраивало. Эти наши чувства, эмоции, — Поттер скривился. — Что изменилось теперь? Малфой напрягся и думал-думал-думал, что ему делать, чёрт возьми. Он не мог сказать... Он мог сказать. Он не хотел... Ему надо. Он так себя ненавидел. Ненавидел-ненавидел-ненавидел. Драко решился. — Я изменил тебе. Он произнёс это и обнаружил, как легко было избавиться от этой тяжёлой ноши. Дышать стало легче, с плеч как будто бы убрали груз невиданной силы, но на душе стало только противней. Раз в двести. В миллионы миллиардов. — Я это знал, — прошептал Гарри, заполняя своими словами эту комнату, этот город, эту Вселенную. Драко резко поднял голову, сверкая серебристым взором. — Ты знал?.. — поражённо выдохнул он, забывая на мгновение всё. Забывая себя. — Да, — убито произнёс Поттер, отказываясь подниматься с холодного пола, хоть его ноги и затекли. Было больно и неприятно. Но это не имело значения. — Я бы всё тебе простил, — просто сказал он, и Драко понадобилось целых три и две десятых секунды, чтобы понять, что это действительно произнес Поттер, а не жалобно скулящий голос в его голове. — Что? — прошептал он неверяще. — Я бы всё простил тебе, — повторил Гарри, пожимая плечами. Он выглядел каким-то чужим. — Если бы ты сказал раньше. Не лгал всё это время. Почти три месяца, Драко. Я думал, ты продержишься меньше. Малфой не слышал в голосе брюнета осуждения. Ни-че-го. И от этого стало ещё хуже, чем было. Разве так бывает? — Всё равно уже ничего не изменилось бы, — решившись, всё же прошептал Драко. — Я никогда не смог бы смотреть на тебя, как раньше, потому что мне было стыдно... стыдно? Нет, это ужасно неподходящее слово. Мне было бы по-настоящему отвратительно. А ты никогда не смог бы больше доверять мне, как раньше. Я не хотел, чтобы ты знал. — Да, — легко согласился Гарри, поведя плечом. — Но почему ты изменил? Гарри задал вопрос, но в его голосе появились такие интонации, как будто он уже смирился с этим и ему было по-настоящему всё равно. Он задал вопрос просто для того, чтобы задать вопрос. Не более. Драко молчал, просто не зная, что ответить. Он задавал этот вопрос себе бесчисленное количество раз, но никогда не находил ответа. — Я не знаю, — признался он, взлохмачивая почти идеальную причёску заметно дрожащей пятернёй. Парень потянул себя за волосы, ухватившись за жидкие прядки белоснежного шёлка, до боли, до слёз. Он, кажется, вырвал некоторые из них, но не придал этому значения. Если бы он мог, он вырвал бы сердце таким образом. Ни на мгновение не задумываясь. — Да... — пробормотал Гарри. — Я знаю. Но не скажу тебе. Хочу, чтобы ты варился сам в своём котле чувств. Я не буду с этим разбираться. Я тебе не помогу. Гарри говорил жестокие вещи, но голос его был нейтрален — не мягок и не груб. Драко неожиданно заметил, что теперь в нём почти не отражались эмоции. Только еле слышные их отголоски. Это было страшно. — Но, — вдруг продолжил брюнет свою сбивчивую речь, — ты прав. Я имею в виду то, что для нас ничего не изменилось бы. Не было бы лучше, чем есть сейчас. Мы бы не справились. Мы бы больше не смогли доверять друг другу так, как раньше. И знаешь, мы уж точно не взялись бы за руки с тобой, чтобы, позабыв обо всём на свете, счастливо убежать в закат, где начали бы новую долгую жизнь, покуда смерть не разлучила бы нас, — закончил он с горькой усмешкой. Драко посмотрел на Гарри почти с жалостью. — Мне жаль, — произнес он, почти умирая от переизбытка противоречивых чувств. — Мне тоже жаль, что я позволил тебе стать частью себя, — резко ответил Гарри, и Малфой широко распахнул глаза, потому что не ожидал ничего подобного. Гарри медленно, с невероятным трудом встал с пола: его ноги затекли, долгое время находившиеся в крайне неудобной позе. Но Поттер пытался не показать свою слабость, он решил, что больше никому не покажет, что он может быть слаб. Он навеки больше не раскроет своё сердце. «Обещаю». — Мне кажется, тебе пора, — произнес Гарри, опираясь о спинку дивана. Внезапно вспыхнула боль в плече из-за того, что он неудачно дёрнул рукой, и он не вовремя вспомнил, что, вообще-то, ранен осколком зеркала. Сердца. Серебра. — Я... — Драко растерянно замолчал, не зная, что сказать. Это всё? Конец-конец-конец. — Ты ведь этого хотел, не так ли? — спросил Гарри неприятно. Слишком резко. Холодно. — Ты начал этот разговор. Я его закончил. Из голоса Гарри пропали все эмоции. Он был совершенно спокоен, холоден и наконец равнодушен. То, чего он так долго добивался. — Я не... могу... Не знаю, что... — Я уже чувствую боль, — прошипел Поттер, посмотрев прямо в глаза Малфою. — Разве тебе этого не достаточно? Драко опешил от такого заявления. Он потерянно смотрел, как двигаются губы его (больше нет) Героя, говоря ещё что-то важное без сомнения, но он ничего не слышал. Он ничего не понимал. Драко, как в трансе, шёл по лестнице минуту, или две, или три, или сотни таких минут, спускаясь на кухню, чтобы по каминной сети добраться куда-то (куда?), потому что он не был в состоянии аппарировать. Он уходил, потому что Гарри его гнал прочь. Не в прямом смысле этого слова, но почти не в переносном. Поттер шёл следом, но так медленно, как будто каждый шаг давался ему с огромным, неимоверным усилием. Возможно, это было так. Лицо брюнета представляло собой ничего не выражавшую маску равнодушия. Просто огромное ничего. Ничто. Пустота. Бездна. Блондин взял с каминной полки немного летучего пороха и шагнул в огромнейший камин, разворачиваясь лицом в кухню. К Гарри, который стоял там, смотря как бы на Драко, но всё же куда-то мимо него. Малфой не мог выдержать этого. Он сам всё разрушил, но не мог уже ничего изменить. Вместо этого он просто кинул не слишком изящным движением порох себе под ноги и сказал какой-то адрес. Кажется, Малфой-менор. Через секунду он уже не помнил. В последние мгновения он увидел, что взгляд Гарри стал осмысленным и выражал такую боль, что это была просто Чёрная Дыра, которая затягивала и не возвращала обратно. Драко дёрнулся и ударился. Глаза заслезились, но не понятно от чего больше — от чужой боли или от своей; от душевной боли или от физической. Эта боль просто была. И тогда Гарри прошептал: — Всегда. Драко не был уверен, что ему не показалось.

***

Серебряная ночь наступала медленно, плавно, окутывая своей бархатной темнотой всё в радиусе собственной досягаемости. Кому-то она приносила успокоение, кому-то — боль. Кому-то — ничего, и это, пожалуй, было лучшим вариантом, чтобы потом не разочаровываться. На угольно-чёрном небе зажигалось бессчётное количество невероятно прекрасных звёзд. Серебристых, жёлтых, голубых... серебряных. Разнообразных. Замечательных. Эти звёзды были замечательные. Упоительные. Луна, не торопясь, вслед восходила на небо, занимая там свой законный трон среди звёзд, чтобы продолжить своё вечное ночное царствование. Она была одинокой. Это было невероятно красиво. Это было правильно. Вокруг стояла глубокая тишина. Но она не давила, она умиротворяла. Она заполняла опустошённость человеческой души. Она восполняла человека и целила. Он не хотел, но она была слишком добра, чтобы принять отказ. Человеку было лучше. И это тоже было правильно.