Я буду летать

"Вся наша боль - моя лишь боль, Но сколько боли. Сколько. Сколько..." Белла Ахмадулина "Забери меня к себе, Я так устал бежать за тобою вслед" Сергей Бабкин Ангел передумал лететь в Каир. Там нечего было делать. Всё было оцеплено, ограждено, повсюду рыскали федералы – копались, вынюхивали, выискивали вещественные доказательства, рыли носом землю, и, особенно, на том крохотном страшном пятачке обугленной почвы, где, может быть, ещё можно было подобрать последние частички священного праха убитого божества, а, подобрав, надёжно упрятать в пластиковые пакетики и отправить на экспертизу. От Эн Сабах Нура не осталось ничего, даже тела – пронзённого, израненного, истерзанного – пред которым он, Ангел, мог бы, плача, преклониться, насмерть изойдя слезами, осыпая поцелуями холодные недвижные руки. К лучшему, решил Уоррен. Потому что тогда эти стервятники всё равно забрали бы его. Произвели вскрытие, принялись брать образцы крови, тканей, изучать природу его силы, докапываться, распластали на органы, поместив каждый в стеклянную банку с табличкой «препарат номер такой-то», мучили бы его мёртвого. Надругались. Осквернили. А так – он ушёл, будто звезда, промелькнув в их жизни ослепительным светом, мигом, надеждой, и, вспыхнув, сгорел, лишь озарив на прощание землю. Джин оказалась права – не стоило Уоррену смотреть то, что он вынудил её показать. Не с его трепетной, почти детской психикой. Ринг не ожесточил его, он остался чист, как дитя, и чувствительно, доверчиво откликался на каждое немногое добро, сделанное ему. Да Ангел и не в состоянии был никуда отправиться. Прежде он честно собирался жить дальше, поскольку ему всё казалось – его повелителя не убили, просто… упокоили – на время, до поры – и он вернётся, и снова протянет руку помощи своим детям, и опять пройдёт по земле. Что он обретается где-то, выжидает, в нематериальном своём воплощении, ведь раз Феникс победила его однажды, то сделает это снова, следовательно, надо разумно потерпеть до того дня, пока она не будет сражена кем-нибудь ещё более могущественным или банально не скончается от старости. Или – и такие мысли посещали юношу– в тонком мире время течёт иначе, и что для нас тысяча лет, для находящихся там – миг, а, значит, вполне возможно, Апокалипсис не в состоянии вернуться вот так, сразу. Уоррен в это верил. Но после того, что он увидел, после сметающего шквалом всё на своём пути огня, оплавившего до кожи, до кости, до сердца, когда вибрирующая от небывалого жара трепещущая плоть раскрывалась пламенно-золотыми ранами, будто прорехами в сумрачном небе, когда услышал крик – не её, Феникса, а его – отчаянный, пронзительный крик, и столько в этом крике было боли, страдания и мольбы, - тогда всадник сломался. И сгорел сам – внутри. Подобное оказалось для молодого мутанта слишком невыносимым испытанием. И угасал – как затоптанный костёр. Сперва Уортингтон отказался есть, потом пить. К нему паломничали встревоженная Джин, добрая Ороро, честный, открытый незлобивый Хэнк, мудрый не по годам профессор, но парень просто не разговаривал. Ни единого слова. Ни с кем. Дал себе зарок – молчать. Не откликаться. Ибо не имеет смысла. Только про себя – даже не шёпотом, не губами, а в мыслях, произносил, повторяя, одно – прости. Прости. Прости. И был услышан. Предметы в палате сделались вовсе неразличимы – так, смазанные пятна, и окно. Даже не ясно, день, ночь ли. А его Ангел увидел отчётливо. Но больше Эн Сабах Нур не садился к нему на постель. И не касался невесомыми исцеляющими пальцами. Стоял поодаль и смотрел строго, требовательно, с вечным своим прищуром. Словно изучал. - Ты и вправду никчёмен. – Наконец произнёс Первый. – Сперва подвёл меня. Нынче подводишь – себя. Не желаешь бороться. Не хочешь жить. Ты слаб. - Сам виноват. – Отвечал уверенно Ангел. За дни пустого валяния под капельницами он много чего передумал и понял. – Нельзя просто взять, отнять гитару, сунуть взамен арфу и велеть «играй, тут тоже струны». Я не успел привыкнуть к новым крыльям. Не сообразил, как распилить самолёт. Крылья – не алгебраическая задача, где нужен мозг. Крылья – наитие. Часть тела. Ходить тоже учатся не разумом. А ты не дал мне времени приноровиться. Это не слабость. Сразу ничего не делается. А жизнь… она не самоцель. Выживание. Выкарабкивание. Оно нужно, когда в мире есть бог, ради которого стоит это делать. Но мир отверг бога. И потерял смысл. - Долго репетировал речь? – Эн Сабах Нур ухмыльнулся. – Мудро. Но не забывай, дитя, я лишь плод твоего воображения. - А что такое воображение? – Возразил Уоррен. – Есть, например, солипсисты. Они считают, что вся вселенная существует только в их голове. Между ними повисло тягостное молчание, но всадник терпеливо ждал. Древний мутант сделал пару шагов по направлению к постели больного и встал рядом. Ангел взял его руки в свои и сжал с такой силой, что услышал, как чуть скрипнул гладкий материал перчаток. - Видел, что покупал. – Продолжил он без сомнений, без смущения. – Я каким был, когда ты пришёл? Пьяным, озлобленным, раздавленным. Зачем тебе искалеченный бухой хам? Нашёл бы другого, получше. А ты вылечил и принял. Вот и бери меня таким, какой есть. Я не смогу без тебя. Не смогу. И не прерываясь, не давая перебить себя, горячо продолжил: - Почему ты созданный тобой же шлем на башке Эрика не сдавил так, чтоб у того мозга через кишку вытекла? Почему Скотта не устранил, а лишь обездвижил? Почему не додушил Рэйвен? Почему не добил Пьетро? Значит, тебе свойственно милосердие. Так прояви сострадание теперь. Сжалься, великий, сжалься. Не карай жизнью. И всадник, не смея поцеловать руки господина, выпустил их из ладоней, и, ослабший, будучи не в силах подняться и встать перед ним на колени, склонил только голову в знак почтения. Казни или милуй. И почувствовал, как ладонь Эн Сабах Нура легла на его темя. Поднял взгляд. - Чего ты хочешь, дитя? - Забери меня к себе. – Попросил Ангел. - Куда? Меня нет. – Тихий печальный голос. Но Уоррена это не смутило. - В небытие. В ничто. В смерть. – Без тени сомнения говорил он. – Так лучше, чем… И – в который раз – тишина. Потрескивающая, переливающаяся. Где-то на грани слышимости – шум. Похожий на пустой радиоэфир. Эн Сабах Нур всё-таки присел на кровать. Ангел сидел, наполовину укрытый одеялом, он максимально отставил свои крылья назад, чтобы ими ненароком не задеть повелителя, который вдруг неожиданно крепко обнял всадника. - Хорошо. – Сказал тот коротко. – Пойдём. В тот же миг ярко застонала, заныла высокая пронзительная нота, она становилась всё громче и под конец обернулась невыносимым стержнем, сверлящим душу до пяток, так, что хотелось выколоть себе уши точёными лезвиями перьев, выцарапать глаза, разодрать грудь ногтями, извиваться и биться в истерике. - Что это? – Закричал Ангел. – М-м-м-м!.. Что это? Что за кошмар? - Это аппарат, к которому ты подключен. – Спокойно пояснил Эн Сабах Нур. – У тебя остановка сердца. Ты умираешь. - Не отпускай! – Почти взвизгнул Уоррен, закрывая глаза и прижимаясь к господину так сильно, что в его обнажённую кожу впились выпуклые части твёрдого доспеха. – Держи! Вытащат же, вытянут, откачают! Не отпускай! Нет! Только не отпускай! И нестерпимый писк начал утихать. И тени, там, едва различимые боковым зрением, бросили метаться. Замедлили движения. И исчезли. И всё исчезло – полупризрачные предметы комнаты. Неяркий свет сквозь зажмуренные веки. Боль. Страх. Скорбь. Смятение. Щемящая слабость затёкших ног. Ноющий зуд в дрожащих крыльях. Всё. Осталась лишь уверенная сила обхватывающих его вздрагивающее тело могучих, родных отеческих рук. И Ангел услышал над собой негромкий многоголосый шёпот: - Не бойся, дитя моё. Я тебя не отпущу. Ты сделал выбор.