Карибская чума

Первым чувством, вернувшимся к Джеку после долгой отключки, был юмор. Это чувство постепенно вернуло слух, обоняние и зрение, незамедлительно выдав шутку прискорбного содержания: в вертикальном положении справлять нужду удобнее, чем если бы это всё растекалось прямо под спиной. Когда же зрение вернулось окончательно, исправить положение не могли уже никакие остроумные шутки. Эта камера была значительно больше предыдущей, только вот причины расширения территории не вселяли надежды: в камине краснели раскалённые щипцы, иглы и прутья, на каменном полу стояло несколько шипастых стульев разной конфигурации, два аналогичных саркофага, куча захватов и зажимов, крюков и цепей на стенах, несколько видов дыб и даже такие мерзкие приспособления, как железная груша и колыбель Иуды. От вида последних Джека чуть не вырвало, но бунтовать пустому желудку было попросту нечем. Хотя в такой атмосфере аппетита и вовсе быть не может… — Вот и ты, — с садистским удовольствием промурлыкал какой-то одноглазый мужчина, по царапинам на его лице пират понял, что говорит со своим недавним врагом. — Ты высадил мне глаз, это было больно. Не хочешь тяфкнуть что-то пафосное, пока я не разделал тебя на корм свиньям? — Вряд ли твои люди станут меня есть, — Джек усмехнулся и сдул упавшую на глаза прядь. — Хотя да. Просьба есть. Прибереги мой плащ, вдруг пригодится? — Прикуси свой поганый язык! — палач рыкнул и без предупреждения заехал кулаком в лицо пленного. Пират еле успел подставить скулу, череп тут же отдался болью, но тут новая вспышка уже в районе переносицы перекрыла первый удар. В носу противно защекотало, что-то горячее и липкое потекло по губам, и рот наполнился солоноватым привкусом крови. — Так-то получше. А теперь разивай пасть, и не вздумай выкинуть что-то, иначе я вырву все твои зубы вот этими щипцами, а потом вобью обратно и буду медленно выкручивать снова, пока ты не захлебнёшься своей же кровью! Грубые ремни, удерживающие руки парня на крюке над его головой, ослабли слишком резко, но огромная грубая рука уже сжимала волосы пирата на затылке и не позволила упасть, спина и шея отозвались болью. От омерзения вновь потянуло на блевотину, только чудом и жаждой мести Джек всё ещё держался, стараясь опереться руками хоть обо что-то и уменьшить жуткую ломоту во всём теле, особенно в прикованных к полу ногах. Он затаился и отключил все мысли, ушёл в прошлое и перестал замечать происходящее, наконец найдя спасение от мерзкого стражника и ожидая, пока тот окончит наконец своё мерзкое дело. Казалось, палач удовлетворился своей полной властью над пленником и сейчас уйдёт по своим делам, но надежды не оправдались. Одноглазый придвинул единственный нормальный стул ближе к Джеку и сел, закинув ногу на ногу, так что сгорбившийся от изнеможения пират едва ли не касался его обуви лицом. — Не больно-то ты и крут, неуловимый капитан-зимородок. Но уловился же! — палач каркающе рассмеялся. — Красивые птички. В детстве, когда мы с братом жили в Англии, мы находили их гнёзда и били яйца или затыкали нору и поджигали траву, чтобы они бились и подыхали там. Искать их было сложно, но мы быстро нашли способ находить их и убивать, а перья продавать швеям и шлюхам, что по сути одно и то же. Некоторые говорили, что ты баба, раз так удачно шныряешь по городам и балам, не привлекая внимания. Но вот он ты, такой же жалкий и беспомощный, как те птички. Считай, что ты попал к ястребу и отлетался. — Когда я видел зимородков… они бросались на добычу молниеносно и никогда не промахивались… и знаешь, что они делали потом? — Джек презрительно улыбнулся, и улыбка эта стала оскалом. — Потом они строили гнездо из костей своей добычи и врагов. — Ну, до этого ты вряд ли доживёшь, — снова закаркал экзекутор, пнув пяткой голову пирата и вставая. — Пока губернатор узнает, что ты здесь, пока отправит приказ, пока все бумаги утрясутся… пройдёт несколько замечательных недель, которые ты проведёшь здесь, и кто знает, почему пленник может подохнуть раньше срока. Быть может, это будет голод. Или лихорадка. Или у него окажутся больными органы. Вероятно, это будет быстрая смерть от болевого шока, но тебя ведь устраивает, как я о тебе забочусь, да? — палач вздёрнул его за волосы до уровня своих глаз. Джек фыркнул и сплюнул кровью на затянутую в мундир грудь. — Поганец! — последовал новый удар, в голове у пирата зашумело, он даже не запомнил, как оказался пристёгнут вновь. — Сегодня первый день нашего с тобой полноценного знакомства, поэтому отдыхай, пока есть чем. Если будешь сидеть тихо, я попрошу кого-нибудь дать тебе воды и хлеба. Не скучай без меня. С этими словами стражник вернул свой стул к стене и вышел, закрыв деревянную дверь на засов снаружи. Наконец-то Джек получил возможность передохнуть и осмотреть подробно место, в которое так немилосердно забросила его судьба. После ударов голова всё ещё болела, тело била мелкая дрожь, если бы не причиняющие боль ремни, парень просто упал бы на каменный пол и не шевелился несколько часов, слишком тяжело было бороться с отчаянием. Ещё в той светлой камере он думал, что сможет сбежать, освободил руки и нашёл оружие, но этого оказалось мало. Теперь у него нет оружия, нет даже рук… и есть несколько недель мучений на то, чтобы сойти с ума от собственных мыслей. Джек пошевелил руками, ремни держали крепко и сидели, как влитые. Крепление ремней так же было крепким и надёжным, как и у ног… выбора нет кроме ожидания или смерти. Вчера никто так и не принёс ни обещанной воды, ни хлеба, поэтому сегодня стражник-садист взял их с собой, разламывая и без того маленький ломоть на ещё более мелкие кусочки и каждый протягивая ко рту пирата толстыми пальцами, покрытыми слоем чёрной грязи. От каждого куска пленник отказывался, и хлеб постепенно исчезал в довольной пасти палача. — Ну же, Джек. Если ты не будешь кушать, ты сдохнешь со дня на день. Не мучай своё тело голодом, им займусь я. — Какая досада, — картинно посочувствовал тот. — Вот и дай мне сдохнуть спокойно. — Нет, капитан-зимородок, так не пойдёт, — улыбка на красном от света огня в камине лице стала шире. — Новый день — новые игры. Пора бы тебе раздеться, ты ведь не думаешь, что мы ограничимся твоим смазливым личиком? — Лучше уж слушать твою ругань, чем эти сладкие речи, — устало проговорил Джек, чуть прогибаясь, чтобы нож вместе с рубашкой не срезал с него слой кожи. — Ого, а Тэтч неплохо с тобой поработал, — присвистнул палач, восхищённо разглядывая до этого закрытую рукавом левую руку своей жертвы. — Тут тебе и режущие, и колющие, и глубокие, и царапины, и даже ожоги есть! А это что? Неужели наш бедный мальчик не смог вскрыть вены? А я-то надеялся послушать твои стоны и вопли, когда ты начнёшь рассказывать мне про свой флот из десяти угнанных линкоров. Хотя ты, полагаю, не только к ним руку приложил. Раз уж у тебя такой богатый опыт, скажи сам, с чего мне начинать — ударов, ножей, или прижечь твою нежную шейку? — Делай, что хочешь, только заткнись и дай мне терпеть это спокойно. — И никаких воплей о том, что это несправедливо? Что ты не виноват, что это ошибка и тебя предали? — Jedem das Seine (нем. каждому своё)… — с трудом подбирая слова, прохрипел Джек. От разговора его горло совсем пересохло. — Я получил кару за свои ошибки и несу ответственность за них. — Ты признаёшь свою вину и каешься? Если так, то… — Нет. Я признаюсь, что просчитался. И сейчас я плачу болью за то, что был самонадеян. — Ты неисправим, — с насмешкой бросил палач и достал из камина раскалённый до бела прут. — Но я сломаю тебя. Я смешаю тебя с грязью, из которой ты слеплен, ты будешь пресмыкаться и жрать говно с моих сапог, а потом тебя вздёрнут на глазах у твоих же людей. Они продали тебя с такой лёгкостью, словно ты был обычной вещью! Ублюдки продали главного ублюдка, разве не замечательно? Даже среди них ты был никем. Был и останешься маленьким, бесполезным, беспомощным комком самоуверенности и пафосных слов. — Ты сломаешь моё тело? Да, возможно… это в твоей власти… но моё сознание не изменить никому кроме меня. Просто прикончи меня здесь так, как хочешь… — голос Джека дрогнул, он замолчал, безотрывно смотря на хищный металл, словно набираясь сил. — Или клянусь, я убью тебя сам. — Сам? — палачу становилось веселее. — Это вряд ли. Проси о пощаде, Джек! Умоляй меня о еде и воде! Подчинись мне и признай себя шавкой под моим кнутом. Раскалённый прут прижался к рёбрам с правой стороны, пират выгнулся от адской боли и раскрыл рот в беззвучном вопле. Ни звука не услышал палач, лишь грохотало в груди сердце. Ещё одно прикосновение ниже, но в этот раз прут остался дольше, на миг кожу обожгло холодом, в следующую секунду на лёд обрушилось пламя, выжигающее, казалось, до костей, но и это Джек терпел, не издав ни звука. Сколько ни касался его прут, палач видел лишь бешеную боль в пульсирующих зрачках, всё больше злился и после седьмой чуть обуглившейся полоски под ребром попросту отшвырнул прут в сторону, засучивая рукава. От удара в живот у пирата перехватило дыхание и он невольно охнул, удары сыпались со всех сторон и почти тут же на их месте расцветали тёмные синяки с алыми крапинками кровоподтёков. Один такой удар пришёлся на ожог, тонкая белая кожица порвалась и клочками прилипла к коже, наружу потекла смесь лимфы и сукровицы. Экзекутор опомнился только когда вся грудь и живот пленника покрылись густыми чёрными пятнами, а голова безвольно склонилась; откатав рукава, он крикнул кому-то из мальчишек позаботиться о состоянии пирата и принести вилку — металлический двузубец о двух концах, один из которых упирается в грудь, а другой — в подбородок, лишая провинившегося права двигать головой. Мальчишка с ужасом смотрел на то, что за два дня стало с живым человеком, но не осмелился нарушить приказ и приблизился к Джеку, дрожащими руками сжимая оставшийся кусок хлеба и кружку воды. — С-сэр… — не зная, с чего начать, промямлил он. — Мне… вас… — Было бы удобнее, если бы ты просто отвязал мою правую руку, — на грани беспамятства посоветовал пленник и закрыл глаза. — Но это сделает только хуже… можешь сделать кое-что?.. сорви белую кожицу с моих ожогов, спасибо… эта кожица чесалась сильнее, чем бьёт ваш палач… Есть хлеб было тяжело, но измождённый организм нуждался в любой, даже грубой пище. Вода придала сил, вылечила горло и чуть прояснила голову, но кружки было слишком мало, и на свой страх и риск парнишка принёс ещё одну, прежде чем прикрепить вилку к шее пирата и уйти. Теперь Джек устал настолько, что ему было плевать, будут его бить или прикончат завтра же, хотя в глубине души он всё ещё надеялся сбежать или просто видеть этого мальчишку почаще, чтобы не потерять себя. Устроив голову между привязанных и уже давно онемевших рук так, чтобы не напороться на вилку, он обречённо закрыл глаза и постарался забыть обо всём вокруг кроме шанса вновь увидеть Элизабет, вновь обрести свободу… только бы ночью его голова соскользнула сама и наткнулась на эту вилку, завершив всё за него…