Один - за всех

Не так все должно было быть. Только не так! Создатель вложил в свои творения столь много души, что слишком скоро ему стало больше нечего сказать о них, слишком быстро охладел? Более того, скорее уж невзлюбил. Иначе бы окончил их дни куда раньше. Не так! Не тогда, когда они стали отголосками прошлого и тенями себя самих. Чтобы не сказать пародиями на себя в разыгравшейся под конец трагикомедии, каком-то чудовищном фарсе. *** Один – за всех. Оставшийся жить дальше. С грузом такой вины, которую ничем не искупить. Ведь сколь бы ни был милостив во всепрощении своем сам Господь, сколь бы ты не раскаивался, отчаянно желая повернуть время вспять, отдать все, начиная с жизни своей, ради того, чтобы исправить трагическую ошибку, сам себя не простишь все равно. И не имеет никакого значения, что то можно счесть лишь грехом гордыни человеческой. В самом кошмарном из снов Арамис не мог бы увидеть, что один из его друзей найдет свою смерть по его вине. Что на его руках будет кровь самого доброго и простодушного из них, большого-большого ребенка по сути своей, детски радующегося новым игрушкам-титулам. Что с того, что скорей в смерти Атоса виноват несчастный самоубийца Рауль, фактически собственными руками столкнувший отца в могилу, чем он, никак не предполагавший чем может обернуться его авантюра для Портоса. Он убил его… Сам все равно что умерев в тот страшный день и час. От Арамиса осталась лишь тень тени. Еще долго влачившая постылые дни. После смерти д’Артаньяна – в абсолютно непроглядном мраке. Слишком долго… Эта долгая, ненужная более жизнь, каждодневно и еженощно приносящая одну муку, уже стала для бывшего мушкетера проклятием и карой божьей. Все равно что живой мертвец, из которого вынули душу, но глава ордена иезуитов, свести с ней счеты он не мог. Арамис молча нес свой все более тяжкий с каждым новым днем крест. Иногда говоря себе с тусклым смешком, что поздно начинать привыкать сдаваться в его-то годы. *** Рано или поздно, но этот день наступает всегда. Тайны сильных мира сего, сосредоточенные в руках одного человека, могут достичь той критической массы, которая сломит его, под их гнетом он и окажется погребенным. Если в свое время оказалось возможным отправить на костер самого Жака де Моле, стоит ли удивляться, что еретиком, чернокнижником и еще бог знает кем объявили главу тайного ордена, бывшего епископа Ваннского. *** В свой последний час Арамис не чувствовал ничего, хотя бы страха. Он словно уже был не здесь, происходящее было в эту минуту точно не с ним. В каком-то смысле именно так все и было. Так давно, как давно миновал день, когда он перестал чувствовать себя живым и ощутил мертвым. Вид этого полного внутреннего достоинства и неустрашимой отваги далеко не молодого, но все еще очень красивого человека, гордо держащего ничем не согнутую спину прямой, заставил притихнуть бурно предвкушающую кровавую потеху толпу на Гревской площади. Одному за другим, чуть ли не каждому показалось, что видят они перед собой не старого проклятого колдуна, а самого настоящего святого старца. Кто еще мог смотреть таким ясным, неземным совершенно взглядом, полным благодати небес, к которым лишь оклеветанный не может не устремиться после смерти! Одна за другой, сперва тихо, несмело, но все громче и требовательнее, вскоре отовсюду понеслась общая мольба – о милости и прощении. Но не была услышана. Арамисом в том числе. Мысленно он был не здесь, пребывая душой очень далеко отсюда. И даже, впервые за много лет, не в том дне, когда его руки, пусть неумышленно, но обагрились кровью друга, Портоса, невинного как беспечный младенец, невинной кровью. Арамис видел их всех, снова вместе, так ярко, как будто бы вновь переживал вместе с Атосом, Портосом и д’Артаньяном самые счастливые из отпущенных им Создателем дней. И улыбался, светло и легко, впервые за многие годы, но не чувствуя собственной улыбки. Измученный старик задохнулся сразу же. Как отстраненно показалось ему – от невыносимого больше счастья, из-за которого по его изборожденным не ведающим жалости временем морщинистым щекам побежали слезы. Арамис не чувствовал и их. Одну только безбрежную радость при виде своих друзей. Живых. Молодых, полных сил. Еще на самом пороге жизни. Благостно не знающих ее окончания. Такого, какого не должно было быть и представить себе было невозможно! Арамис знал, что больше никогда, никого из них не увидит. Ему прощения не было. Он его не хотел, оно ему было не нужно. Как перестала быть нужной жизнь, невыносимо затянувшемуся окончанию которой Арамис был только рад.