Один - за всех

Сначала был свет. Свет звал его к себе. Громко, отчетливо, настойчиво, приветливо? Как вообще может звать свет? Так, что среди прочего неисчислимого множества голосов либо же некоего общего, единого гласа, Рене д’Эрбле услышал голоса давно умолкнувшие, знакомые ему прежде. И среди них те, что заставили его отшатнуться прочь, будто бы очнувшись. До того чувство было, что он поднимается, легко и свободно, как парят в горней вышине птицы. Теперь же он стремительно падал вниз тяжелым камнем. Во тьму. Пропадал в ней, исчезал. В ней – своей вине. Прощения ему нет и не может быть. Оно ему не за чем. Мертвому припарки! Но… Свет не отпустил его. Свет, отделившийся от света и устремившийся во мрак за ним следом. Остановивший его точно крепкими живыми руками, обхватившими у края бездны, куда Арамис уже сорвался. Вернее, шагнул нарочно. Он осязаемо почувствовал эти радостно обнимающие его руки! Так же, как одновременно его глаза увидели их обладателей в более не слепящем, все лишь скрывающем свете. Друзья, живые, совсем юные по сравнению со своими последними земными днями, рядом, как будто они никогда не умирали. И он тоже… Это Арамис, не могущий видеть себя со стороны, понял по тому, как не стало привычной, казалось навеки впитавшейся в него боли. Душевной – тоже. Счастье, для описания которого нет в человеческом языке не единого хотя бы отдаленно подходящего выражения. И следом в точности такой же ужас. Что если все это лишь мерещится ему в самый последний миг перед кончиной? Разве не было чего-то подобного раньше, буквально только что? Подобного – очень слабо. Скорее уж он тогда прозревал ныне. Пусть их не стало, но они живы. Жив тот, кому он принес погибель. Его друг жив и сейчас, среди всех них, не отказавшихся от него, не отпустивших и не осуждающих, он… может простить сам себя… Мысли путались, все затопили шквальной волной чувства, коих было почти невыносимо много, так же, как теснящихся в груди слов, каждое из которых оказывалось не подходящим. - Да, друг мой, здесь все несколько иначе, чем мы привыкли думать. Судите сами насколько – Рауль тоже здесь. Атос! Мягко и ласково улыбнувшийся ему граф де Ла Фер, проводивший их с Портосом в последний совместный путь. - Видеть не мог, как вы сами себя казните, мой дорогой Арамис! Нет, нет, нет, ни слова больше, наслушался, больше не могу! Портос! Сгребший Арамиса в единоличные объятия так, что у последнего кости затрещали, однако это нисколько не помешало тому весело, молодо, неимоверно облегченно рассмеяться. - Мне послышалось или действительно прозвучало «накушался»? Не думал, что когда-нибудь услышу такое от вас! Д’Артаньян, со смешком обратившийся сперва не к нему, но не отрывающий от него подозрительно блестящих, брызжущих радостью глаз. Д’Артаньян, будто все еще не до конца верящий тому, что они видят. Того, тот увидеть даже не надеялся. - Что ж, раз мы вас наконец-то дождались, хочу вас кое о чем спросить. Вас всех. Никто из них не заговаривал о главном. Самое важное они и без того знали. Сказав все без слов. Одними объятиями и пожатиями рук. Тем, что вновь были вместе. - Поверить не могу, что трое настолько различных во всем личностей могли столь крепко подружиться без связавшего их в самом начале знакомства удивительного приключения. Еще и взявших себе единогласно звучащие прозвища. Всегда хотел вас об этом как следует расспросить, но то было не до того, то вообще совсем не до того, а потом и спрашивать стало как-то… - Ах, д’Артаньян, это такая долгая история… - с не сходящей с просветлевшего лица счастливо-безмятежной улыбкой отмахнулся было по привычке уходящий от ответа Арамис. После чего от души расхохотались все четверо. Времени у них впервые в жизни было достаточно.