A Case Of You

Зима 1767 года. В Жеводане зимы темные и холодные, с гор Лангедока идет темный и густой туман, который крестьяне привыкли считать дурным предзнаменованием с тех пор, как Зверь пришел в эти края. Одинокие путники частенько блуждают в сизой дымке, их ресницы покрываются белым инеем, а пальцы синеют. Сознание мутится от холода, бесконечные холмы сменяются черным пастями глубоких оврагов, где люди находят свою смерть в лапах чудовища, то ли волка, то ли неведанного создания, что изрыгнула сама Преисподняя в наказание за безбожие короля Людовика и его придворных аристократов. Огни в домах горят до самого рассвета, — говорят, что это отпугнет чудовище, — город похож на сумрачный луч света посредине огромной обледенелой пустыни, но граф Майклсон знает, что Зверя это не остановит. Он выйдет на охоту сегодня ночью, когда полная луна будет высоко в сером мутном небе. Его не остановили ни облавы Дюамеля, ни молитвы преподобного Шастеля, ни даже две серебряные пули неизвестного охотника, что проскользнули в жалких миллиметрах от сердца Зверя, заставляя его затаиться на время, зализывая раны, поэтому Никлаус покидает Шато под покровом сумерек, пряча за поясом заряженный пистолет, и бесшумной тенью идет через город. Кожей чувствует на себе любопытные взгляды местных жителей, которые прячутся за занавесками, перешептываясь о том, что молодой граф вновь направляется в обитель зла и порока после очередной неудачной облавы. Местный дом терпимости — заведение весьма изысканное и модное для их захудалой провинции. Кол говорит, что даже в Париже нет такого разнообразия продажных девок: от смуглых жительниц Средиземноморья и круглолицых французских пастушек с полными грудями и ляжками до экзотических красавиц с дальних островов, у которых глаза раскосые и черные словно агаты и строптивых, громких огненно рыжих ирландок, что способны перепить любого мужчину. Сегодня вечером дом переполнен, повсюду слышится вульгарный зазывной смех, похабные шутки или выкрики тех, кто делает ставки, играя в карты, хотя у местных девиц выиграть почти невозможно. Никлаус кивает знакомым, что с почтением склоняют перед ним голову, пожимает руку Деймону Сальваторе, прижимающему к себе знойную брюнетку, что льнет к нему оголенной грудью. — В следующий раз мы достанем его, Ваша Милость, — с бравадой заявляет он, размахивая полупустой бутылкой. — Браконьеры продолжают прибывать, а к концу зимы в Жеводан прибудут самые лучшие стрелки Франции. Могу поклясться, что тот охотник, что всадил в Зверя две пули не даст ему уйти в следующий раз. — Охотно верю, шевалье, — саркастически тянет Майклсон, обводя помещение горящим взглядом в поисках девицы, что скрасит его вечер своими стонами и горячим телом. В борделе пахнет тяжелыми духами, сигаретным дымом и развратом, а Никлаус ухмыляется, видя, как к нему направляется хозяйка заведения, готовая предоставить лучшему клиенту все, что он потребует. — Сент-Клер клянется, что это была девица, Ваша Светлость, — хохочет Сальваторе, пока темноволосая шлюха, глупо хихикая, приставляет к его губам бутылку, заставляя жадно глотать шипучее шампанское. — Можете себе представить! Он серьезно верит, что какой-то бабе под силу подстрелить это исчадие Ада с двухсот метров! Никлаус пропускает слова подвыпившего знакомого мимо ушей, направляясь прямиком к Розалине, которая уже держит в руках бутылку лучшего вина, красного и пряного как кровь. Он бы хотел лично посмотреть в глаза этому неизвестному стрелку, но… Женщина? Не стоит даже обращать внимания на подобные байки, и пусть ему самому казалось, что его чуткое обоняние улавливало исходящий от стрелка тонкий аромат пачули, никогда в жизни Никлаус не поверит, что девица решилась пойти на облаву и сразиться со Зверем, который нещадно растерзал более двухсот человек. Не жалея ни женщин, ни детей. — Ваша Светлость, — Розалина приседает в неуклюжем реверансе и кокетливо взмахивает ресницами, вызывая у Никлауса добродушный смешок, ведь она уже женщина далеко не первой молодости. — Добро пожаловать. У меня есть для вас новенькая… Весьма и весьма… Она взглядом указывает на винтовую лестницу, что ведет в уединенные альковы, где алый бархат и зеленый шелк соперничают между собой, засасывая посетителей дома терпимости в водоворот изысканных наслаждений. И Никлаус, ведомый каким-то необъяснимым наваждением, следует наверх, словно в тумане раздвигая тюлевые шторы, пока девушки призывно тянут его к себе, но, разочаровавшись, покорно указывают на дальнюю комнату в конце коридора, где обитает их новоявленная соперница. В ее обители прохладно и свежо, и Никлаус вдыхает полной грудью, чувствуя, как мысли в голове мгновенно проясняются, не затуманенные тяжелым, наэлектризованным воздухом, в котором витает похоть и аромат продажной любви. Она сидит перед зеркалом, лицо закрыто маской, но он видит в тусклом полумраке ее фарфоровую кожу и яркие голубые глаза, что пронизывают насквозь его плоть до самых темных закоулков души. Белокурые волосы рассыпаны по плечам, а грудь, стянутая темно-зеленым шелком корсета, мерно вздымается. Никлаус замечает изысканную камею, что прячется в потаенной ложбинке и тяжело вздыхает, видя, как пальцы незнакомки сжимают пиковый туз, демонстрируя ему эту карту злого рока в мутном отражении. — Я дорого стою, Никлаус Майклсон, — томно тянет она, тасуя карты, а потом поднимает на него взгляд и улыбается. — Откуда знаешь мое имя? — Никлаус снимает с себя офицерский мундир и растягивает верхние пуговицы на рубашке, бесцеремонно бросая верхнюю одежду на бархатный полог кровати. — Догадалась, — девушка перебрасывает волосы через плечо, открывая его горящему взору точеную шею, и опускает глаза на карты, что, повинуясь мановению изящной руки, выстраиваются в ровный ряд. — Наш Жеводан маленький. — Твой акцент, — Никлаус подходит ближе, облокачивается на резную спинку ее стула, и медленно вдыхает запах, что кажется смутно знакомым, но в собственной разгорающейся похоти не может уловить ту ниточку, ведущую к потаённым воспоминаниям. — Англичанка? — Да, — она едва заметно тянется к нему, позволяя Никлаусу скользнуть губами по мочке уха, в котором сияет жемчужная сережка. — Я проездом в этих местах. — У меня есть деньги, — шепчет граф, проводя пальцами по шелку золотых волос, и, скручивая их в узел, тянет на себя, отчаянно желая вновь увидеть синеву ее глаз, но незнакомка лишь безразлично хмыкает, отстраняясь. — Я не говорю вам о деньгах, — она перетасовывает карты в руках, раскладывая пасьянс, а потом снимает верхнюю, медленно переворачивая ее. Туз червей. — Так в чем же дело? — Никлаус ухмыляется, встречая томный взгляд лазурных глаз и тянется к ее маске, отбрасывая изысканное кружево в сторону. У незнакомки острые скулы, а губы алые и полные, слегка влажные, и Майклсон не выдерживает, хоть и чувствует, что сегодня ему досталась не обычная жрица любви, скользит по ним пальцем, слегка оттягивая, и внимательно следит за ее выражением лица в мутной глади зеркала. Туз червей все еще лежит перед ними, словно обещание. — Очень хорошо, граф, — она снова улыбается, слегка прищуривая глаза, поднимается изо стола и разворачивается к нему, а у Никлауса спирает дыхание от ее неземной красоты. И этот запах… Это знакомый, горьковато-сладкий, манящий запах обволакивает его, заставляет хотеть снова прикоснуться к ней, провести рукой по нежной шее, по вздымающейся груди, а потом расстегнуть первый крючок корсета. — Как тебя зовут? — хрипло спрашивает он, не в силах оторвать взгляд от мраморной кожи, что с каждой секундой открывается ему в своей первозданной красоте. — Это важно, Ваша Светлость? — насмешливо интересуется незнакомка, когда одежда падает к ее ногам, оставляя обнаженной по пояс под его горящим взглядом. — Если я спрашиваю, значит важно, — рычит Никлаус, обхватывая тяжёлую налитую грудь ладонью, обводя пальцем возбужденный сосок, но все еще не в силах оторвать взгляд от ее синих глаз. — Кэролайн, — как бы невзначай сообщает она, отстраняется и разливает в два бокала красное вино. — Говорят, что вы герой облавы, граф. Что даже сам великий Шастель не смог обставить вас в количестве подстреленных волков. Неужели Ваша Светлость думает, что обычному волку под силу творить подобное? — Волк, зараженный бешенством может нападать на людей, — безразлично отвечает Никлаус, принимая из ее рук бокал. И тут же привлекает Кэролайн ближе к себе, скользя языком по шее, оставляя влажный, горячий след, идущий до самых ключиц. — Больное животное умирает меньше, чем за месяц, — отрезает Кэролайн, тихо вздыхая, когда он болезненно прикусывает напрягшийся сосок. — А зверь терроризирует ваши земли уже три года. Это проклятый запах… Никлаус отстраняется от нее, тяжело дыша, но чувствует какую-то животную угрозу, что исходит от Кэролайн, словно она сейчас опаснее любого охотника, любого дикого зверя. — Ты слишком умна для шлюхи, — рычит он, подхватывая руками ее пышные юбки, чтобы наконец-то коснуться горячей кожи бедер шершавыми пальцами. И она позволяет без сопротивления, приникает бедрами к его напряжённому до предела естеству и хохочет: — А у тебя слишком плохие манеры для аристократа. Клаус ухмыляется, даже не замечая, что какая-то продажная девка посмела обратится к нему на «ты», и разрывает плотную ткань, припадая к ее сладким губам, врываясь в глубины девичьего рта языком, стремясь подчинить, заклеймить, сделать своей эту редкую пташку, что так кстати залетела в их провинцию. Кэролайн громко стонет, прикусывая его верхнюю губу, а потом сама перенимает инициативу, снимает с него рубашку, скользя прохладными пальчиками по накаченной груди. У Никлауса перед глазами искры, когда она дотрагивается до восставшей плоти, чуть сжимая, скользя вверх и вниз, и он думает, что никогда еще не хотел ни одну женщину так страстно, так до безумия одержимо. И окончательно забывается, толкая ее на кровать, разводя стройные ноги, прокладывая дорожку горячих поцелуев от изящной коленки до внутренней стороны бедра, чтобы потом почувствовать ее пряную влагу на языке и утробно зарычать, вызывая в ней дрожь. Он чувствует, как она сжимается вокруг его пальцев, как захватывает в плен своих чар, но не может ничего сделать. Толкается языком, проникает в горячие недра пальцами, чувствует невыносимое напряжение внизу животы, совершенно забыв, что это она должна его ублажать. И сквозь пелену собственного наваждения и похоти шепчет: — Кэролайн. Кэролайн. Она выгибается, насаживаясь на его пальцы, но все еще контролирует себя, поэтому, когда Клаус чувствует, что она уже близко, Кэролайн притягивает его к себе, целует, слизывая с губ собственный вкус, а потом оказывается сверху, принимая его в свои жаркие недра. И Никлаус несдержанно рычит, обхватывая белоснежные бедра, пронзая ее разгорячённую плоть. Пиковый туз. Туз червей. И все еще в комнате витает этот запах, пока она раскачивается над ним, а ее золотые волосы путаются в его пальцах. Он желает вновь почувствовать вкус ее губ. — Кто это сделал? — шепчет Кэролайн, проводя дрожащими пальцами по небольшому шраму на животе Клауса. — Одна ирокезская стрела, — хрипит граф, стремясь перевернуться и, наконец-то, закончить эту пытку, но она ухмыляется, не давая ему взять верх. — А это? — ее губы исследуют три длинные отметины на правой стороне груди, пока Никлаус просовывает руку между их телами, находя нужную точку, отчего ее внутренние мышцы сладко сжимают вокруг него, вырывая утробное рычание из груди графа. — Медведь, — он приподнимается, обхватывая ее стан руками, прижимая ближе к себе, а потом скользит языком по груди, прикусывает сосок и оттягивает, слушая ее прекрасный, протяжный стон. — Я ему не понравился. Кэролайн откидывает голову назад, сжимая его сильнее, чувствуя, как он снова скользит по чувствительной точке между бедер пальцами, а потом опрокидывает его обратно на кровать. Хищно улыбается, скользит горячим языком по двум маленьким шрамам, что расположены прямо около сердца, заставляя Никлауса ускорить движения и глубину проникновения. — А это… — шепчет Кэролайн, обводя отметины от пуль пальчиком. — Это тебе на память обо мне. Осознание истины яростным огненным столпом разрезает разум Никлауса, когда он подминает Кэролайн под себя, и спустя три глубоких и сильных толчка изливается в нее, ловя губами сладкие стоны. Этот запах. Запах пачулей, что он учуял в тот день, когда неизвестный охотник подстрелил Зверя. Когда Кэролайн засадила две серебряные пули в Никлауса Майклсона, едва не пронзив его сердце. — Ты… — тихо рычит он, прижимая к себе теплое тело девушки, что чуть не стала его погибелью. — Я, — довольно отвечает она, лаская языком отметины, что она оставила на его теле. — Устроим еще одну облаву, Жеводанский зверь?