A Case Of You

Кровь… Везде кровь. Запах — тяжёлый, обволакивающий, кружит голову, дурманит. Возбуждает. Вкус — горький и сладкий, металлический и потрясающе пряный. Тягучая и теплая на языке, согревает изнутри, рождает безумие, слепое древнее желание подчинить, выпить до дна, погрузиться с головой. Клаус скалится и утробно рычит, впиваясь клыками в податливую плоть, чувствует, как кожа лопается под давлением, и кровь течет по гортани, согревая, обволакивая, заставляя наслаждаться той властью, что он имеет над никчемной жизнью своего названного сына, посмевшего предать отца. Посадить на цепь, в четырех стенах, без возможности вдохнуть полной грудью, лицезреть солнце и луну. Обречь на сводящее с ума одиночество, в котором видения переплетались друг с другом, создавая багряную мозаику вен, что проступали под кожей первородного гибрида, пока он срывал голос в адской агонии, пронизывающей каждую клетку бессмертного тела. Пока она не освободила его, отливая тьмой и безумием, сверкая агатово-бирюзовой красотой в его бесконечной ночи. Ты хотел оставить меня гнить между холодных камней, Марсель? Как жаль, что зверя не удержать в клетке. И ничто не может остановить хищника, которого заставили слишком долго ждать охоты. Кровь, и нет ничего кроме крови. Весь мир окрасился в красный, восхитительный багряный цвет, который поглощает, засасывает в воронку. Тонешь. Все глубже, погружаешься в собственное бешенное сердцебиение, в дебри инстинктов, на самое дно бессознательного желание властвовать над жизнью, над этой пульсацией артерий. Исчезли чувства. Исчезли пространство и время. Клаус убивает. Кусает, вырывая острыми клыками куски плоти, и не может, не хочет остановиться. Слышит предсмертные стоны своего названного сына, и они словно музыка, самая прекрасная симфония, зовущая его из дебрей времен. Кровь… Везде кровь. Прощай, Марсель. — Ты уже закончил? — Кэролайн со скучающим видом смотрит на бойню, хотя острые клыки разрезают десна, а глаза чернеют, блестят в сгущающихся сумерках. Подходит к волку, чья белоснежная шерсть побагровела от крови, присаживается на колени и запускает тонкие пальцы в мягкую, слегка влажную шерсть, и хищно улыбается, вдыхая сладкий аромат смерти, что пропитал воздух, оглядывая бездыханные тела жертв своего зверя. — Я все еще надеюсь на экскурсию, Клаус, — почти ласково шепчет она, а потом закусывает губу, смотря на то, как волк превращается в человека, сохраняя звериный оскал, звериный запах, манящий и возбуждающий даже больше, чем металлический вкус крови, который она чувствует на языке, когда погружает руку в рваную рану того, кто посмел назваться королем Нового Орлеана, а потом облизывает пальцы, в который раз убеждаясь: у бессмертных свой, особый вкус. Вкус безнаказанности и опыта прожитых веков, застывшей вечности. Клаус полностью обнажен, и багряные капли стекают по его лицу к шее, оставляя извилистые дорожки, которые огибают две родинки у самых ключиц, а потом бегут дальше. По груди и… ниже, где виднеются напряженные мышцы живота… И еще ниже. Кэролайн облизывается, подходит ближе, ощущая легкое покалывания от возбуждения. От того, насколько сейчас опасен первородный гибрид, чьи глаза сияют золотом. — Экскурсия подождет, love, — рычит Клаус, стирая с губ кровавый след, который остается расплывчатым пятном на острой скуле. Кровь… Везде кровь. Клаус пахнет ей, когда сокращает расстояние между ними, хищно ухмыляясь, пока Кэролайн утыкается носиком в его шею, достигает уха и нежно, едва ощутимо, царапает мочку клыками. Зверь готов поиграть. Готов позволить ей руководить в этой игре, которую она обязательно проиграет, но пока… Пока Клаус лишь стоит, чувствуя теплые капли крови, что скользят по его позвоночнику…. Пока Кэролайн, которая заставила его ждать почти три года, станет его. А хищника, которого заставили ждать слишком долго уже ничто не может остановить. Кэролайн раздевается сама, глядя ему прямо в глаза, томно, в ожидании его горячих прикосновений, но Клаус лишь следит за тем, как ее ладонь оставляет багряные следы на молочно- белой груди, когда она стягивает с себя платье. Медленно. Мучительно. Необратимо. Прижимается к нему, кожа к коже, скользит руками по спине, собирая пальцами капли крови, чтобы потом провести по его губами, соблазняя, хотя знает: он хочет ее всегда. С того самого момента, когда она отдалась ему в лесу Мистик Фоллс, тихо шепча о том, как это неправильно, порочно, грязно. Знала бы та малышка Кэролайн, что Клаус вберет ее пальцы в рот, обведет языком, слегка прикусит, слизывая металлический вкус с ее нежной кожи посредине комнаты, утонувшей в крови их врагов. Знала бы та невинная Кэролайн, что издаст такой сладострастно-откровенный вздох, от которого внизу живота первородного гибрида все нальётся свинцом. Знала бы та Кэролайн, что ее бесчувственный двойник прошепчет, сладко, страстно, слегка задевая нижнюю губу Клауса языком… — Ну давай же, — она скользит влажными от крови пальцами все ниже. Обводит татуировку в виде пера и разлетающихся от него птиц, рельефные мышцы груди и живота, а потом тазобедренную кость, прямо у связки. И, не дожидаясь его ответа, опускается на колени, повторяя свой путь с конца горячим языком, достигая его губ. Смотрит выжидающе, почти уязвимо, будто способна чувствовать неуверенность. Будто думает, что он может отказать своему падшему ангелу. Клаус утробно рычит, прикусывая ее нижнюю губу, а потом обхватывает тонкую шею, сжимает руками челюсть до боли, пока Кэролайн не открывает рот в немом крике, и впивается в ее губы. Кусает чувствует вкус ее неповторимо сладкой, особенной для него, крови на языке, посасывает, кусает и не может насытиться, чувствуя, как она прижимается к нему сильнее, обхватывает за шею и стонет. Громко, хрипло и развратно, но так откровенно и жарко, прямо в его губы, что его внутренний зверь вновь поднимает голову, довольно скалясь. Скользит руками к ее обнаженной груди, сжимает и ласкает, обводя окровавленными пальцами напряженные соски, пока Кэролайн не начинает чувствовать ноющую боль внизу живота, которую невозможно терпеть. — Хватит, — задыхаясь шепчет она, моля прекратить эту пытку, поддевает резинку черных трусиков, желая их снять, потому что чувствовать прикосновение его твердой плоти сквозь ткань белья — просто невыносимо. Ей нужен жар, сводящий с ума. Кожа к коже. Но Клаус лишь ухмыляется, проводит одной рукой по ее щеке, лаская, а другой — толкает ее на пол, накрывая ее тело своим. И рычит от этого ощущения власти, когда Кэролайн, его Кэролайн, распластана под ним, изнывающая от желания, тонущая в океане крови его врагов, что окрашивает ее идеальное тело в этот пурпурный цвет. — Жди, как ждал я, — его властный, непримиримый голос вырывает из Кэролайн очередной стон, когда Клаус, возвышаясь над ней, удерживая в плену своего пламени, скользит губами по ключицам, прикусывает сосок и слизывает чужую кровь с ее груди, пока его пальцы разрывают белье в клочья, резко вторгаются в ее обжигающую влагу, поглаживают, накрывая самую чувствительную точку. И это неописуемо мучительно, невыразимо прекрасно: то, как он скользит языком по ее животу, пока она все еще чувствует его укус на своей груди, выпивает всю кровь Марселя из ее пупка. И смотрит на то, как Кэролайн мечется под ним, запуская руки в его волосы, притягивая туда, где мечтает ощутить его горячее, влажное прикосновение. И он вторгается в нее языком, слизывает всю пряную влагу, горький и сладкий вкус крови, пока Кэролайн выгибается ему навстречу, облизывая его пальцы, и кричит до хрипоты. — Клаус, — у него перед глазами мерцают багряные искры, когда она вот так просит его взять ее. Отчаянно, страстно, откровенно. Разве может зверь устоять, когда чувствует, как ее внутренние мышцы сжимаются, стремясь к завершению, которое так и не наступает? Он вжимается в нее, чувствуя ее горячую влагу своим естеством, изнемогая от слепящего желания, до боли сжимая челюсть в ожидании ее мольбы, которая и так повисла в воздухе призрачным паром, пока она требовательно сжимает его в своей ладони, скользя вверх, а потом вниз. — Попроси, — властно требует он, перехватывая ее руку, а его глаза горят опасным янтарным светом. — Скажи, что ты моя. И Кэролайн тянется к его губам, ощущая собственный вкус, вкус крови и зверя, что имеет над ней необъяснимую власть даже теперь, когда все чувства стали лишь бесплотным воспоминанием. — Клаус… — она подается бедрами ему навстречу, но он отстраняется, сдерживаясь из последних сил, ожидая подтверждения своей власти. — Умоляю... Я твоя, — шепчет она. Покорно, тихо. Ее обещаниям нельзя верить. Они ядовитым дурманом оседают на коже, пеплом растворяются в багряном зареве их мира, но Клаусу все равно. Он резким, безжалостным толчком наполняет ее собой, чувствуя, как ее мышцы обхватывают его, усаживает себе на колени, вновь скользя языком по груди, а пальцами по чувствительной точке, слушая ее судорожные вздохи, откровенные стоны, думая лишь о том, что эта кровавая ночь безумия принадлежит им. Его Кэролайн. Его невинная, бесчувственная Кэролайн. А вокруг — лишь кровь. Везде кровь. — Моя, — шепчет Клаус, направляя движения ее бедер, пытаясь проникнуть еще глубже, до конца, прочувствовать вечность в ее объятьях, пока Кэролайн прикусывает мочку уха, скользит языком по шее, упиваясь этим запахом, этим неповторимым вкусом. — Только моя. Всегда и навечно. Ей почти больно, когда Клаус впивается пальцами в ее талию, удерживая на месте, забирая себе весь контроль, входя в нее резко, безжалостно, неумолимо. Почти холодно, когда его окровавленные руки скользят по бедрам, лопаткам, спине и груди. И все неважно в первых лучах рассвета, когда он хватает ее за волосы, прижимает к себе, а она громко стонет, чувствуя сладкое опустошение внутри, то, как он изливается в нее, скользя языком по щеке. Нет ничего опаснее зверя, которого заставили ждать слишком долго. Они лежат посреди океана крови, а Клаус задумчиво выводит слова на арамейском на ее бледном плече. Багряные следы на коже цвета слоновой кости. Запах — тяжёлый, обволакивающий, кружит голову, дурманит. Возбуждает. Вкус — горький и сладкий, металлический и потрясающе пряный. Кровь… Везде кровь.