Многогранность любви

      Литература была первым уроком. Учительница муторно произносила свои речи про Ломоносова и его многогранную личность.       Он везде, блин! Но в данный момент меня никакой Ломоносов не интересовал, я находился в своих раздумьях и мыслях, и только изредка кивал головой, якобы согласен со словами Людмилы — наша педагог, шестидесятилетняя женщина в очках, в которые вставлены огромные линзы и с коротко стриженными, мелированными волосами.       Чёт не о том веду я речь, забрёл я в дебри, собственно думать я хотел о другом. Да-да, я забыл описать себя.       Я Стас — высокий, волосы тёмно-русого цвета, средней длины, которые я любил собирать в высокий пучок, этакий стиляга, глаза словно чашка горячего шоколада, крепкое, спортивное телосложение.       Ну, себя я описал, теперь перейдем к главной теме — Влад. Владислав — так называла его наша Людмила, ну любимчик он её, что ж поделаешь, поэтому так официально. Я любил наблюдать за ним каждый урок, я выучил все его взгляды, улыбки, движения. Он мне нравился, не то чтобы я гей, но… Может я не признал ещё этого, но наступит это время, и я признаю, обязательно. Влад полная, ну не совсем полная, противоположность меня — низенький, худенький, но спортивный. Он меня манил своими волосами цвета тёмного блонда, которые хотелось трогать, нюхать, гладить, чуть ли не съесть. А его зелёные глаза, они манили меня, притягивали словно гвоздик к магниту — к его взгляду и к нему в общем. Он любил брейк-данс и доту.       Я не особый любитель компьютерных игр, но обожаю Crysis 2, 3. Но, что касалось танцев и музыки — это моя жизнь.       И ещё, когда Влад меня игнорировал, я начинал его ненавидеть, и он толкал меня яростно заниматься танцами и физическими упражнениями, ну в общем любить себя и в тоже время мучить. Ну, вот такой непонятный способ избавиться от ярости и гнева… хороший такой способ, после которых, три дня пошевелиться не можешь.       Как я только не пытался обратить на себя его внимание, но всё без толку. И вот сейчас я сижу на уроке и думаю о том, как он обжимался с девкой, фу, какая гадость, так и лезет конец фразы в голову — ваша заливная рыба, но мы говорим про девку, хотя может она и рыба всё-таки. И что с этим делать? Вновь на него смотрю и сжимаю руки в кулаки, что аж костяшки побелели, а ногти вонзились в мою намозоленную и далеко не нежную кожу. Я тихо ащкнул от малозаметной боли и вдруг слышу, как он говорит:       — А могу ли я выйти? — его, как всегда охватил новый приступ смеха и веселья. Не наржался ещё на уроке, козёл. Ну, посмотрим, как ты будешь смеяться через минут пять. Я ехидно улыбнулся незаметно для всех.       — Можно, Владислав. — Ответила учительница.       — А мне можно? — я слегка напрягся, так как услышал, как она мысленно скрипнула зубами.       — Ладно, иди, — она поправила очки, и отвернулась к окну.       И вот я выскочил в коридор и начал следовать за Владом. Я знал, что он идёт в туалет. У нас куда-куда, то только в туалет и можно ходить, это же наша школьная, самая главная достопримечательность.       Я зашёл за ним в «предтуалетник» нашей достопримечательности и закрыл дверь туалета. Откуда я достал ключ лучше не спрашивать, пришлось техничек «грабануть», но это другая история. Влад развернулся и вопросительно посмотрел на меня, открыл рот чтобы что-то сказать, но я его опередил:       — Я хочу тебя… — я сделал небольшую паузу. Но за эти секунды Владислав успел помутнеть, побледнеть, побелеть и все глаголы, касающиеся белого цвета, и оканчивающиеся на -еть-, словно приведение, и испуганно распахнуть глаза, от чего его и без того большие глаза, стали похожи на фарфоровые блюдца, хотя нет, БЛЮДИЩА, — Эй-эй-эй, ты в порядке? Стой, главное не падай. Я хотел спросить тебя об одном деле, а ты сразу паникуешь, вон бледный какой стал, словно Каспер.       Он облегчённо выдохнул, принял привычный цвет кожи и спросил:       — Что-что ты хотел спросить?       — Ну, у меня такой вопрос: Кто я для тебя, кроме, как одноклассник? — я подошёл к нему ближе, сокращая и так малое между нами расстояние.       Он слегка помялся, помутнел. Видимо от испуга ещё не отошёл, а тут на него ещё и вопрос «вылили», как тазик холодной воды, этакий челендж в эмоционально-моральном понятии. И через минут пять, выдал:       — Ну… друзья.       — А если подумать? — подхожу ещё ближе, между нашими лицами, буквально, остаётся почти сантиметров 10-15. Я чувствую его сбитое, рваное дыхание. Пытаюсь поймать его взгляд, но он прячет — неловко ему, однако, стесняется.       — Эм… лучшие друзья? — медля, проговорил он едва слышно.       — Уже ближе, почти горячо… — я преодолел последние пять сантиметров, и мы уже были лоб в лоб. Он всё-таки посмотрел в мои глаза. От моего очень близкого дыхания он окончательно растерялся, не зная, как выпутаться из этой ситуации, как поступить.       — Близкие друзья? — он начал паниковать, как тот самый ребёнок в очереди, которого мама оставила на время.       Я прижал его вплотную к стене, он тихо пискнул от неожиданности и забрыкался от моего натиска, как кот в руках у годовалого ребёнка.       — Эй, ты что творишь? А? Прекрати! Отпусти! Я сейчас орать буду! — он ещё угрожает мне.       — А если ты будешь орать, то мы преступим к самым последним действиям в моём плане, и у тебя во рту окажутся твои же трусы, так что выбирай, или медленно и приятно, или быстро и трусы во рту. Ну, так что?