Сборник драбблов

Изуку четыре, и каждую ночь перед сном он воображает себя таким же всемогущим, как Олмайт. Мощь струится по венам, наполняет каждый мускул. Даже дышать тяжело и страшно – кажется, вот-вот лопнут легкие от собственной силы. Он пока не знает, что будет делать с ней, когда она появится. Но в том, что все так и будет, уверен. И мама мягко улыбается, треплет его по голове, слушая, как он хочет быть похожим на Олмайта. Потому что Олмайт – самый лучший, самый сильный и самый крутой герой! Засыпая, Изуку тихо-тихо бормочет: – Я буду таким же, как ты… Изуку семь, и он все еще верит в сказки. Да, доктор сказал, что он совершенно обычный. Да, у него нет пока квирка, но!.. Но Изуку верит, что все это неправда. Он обязательно докажет, что они ошибаются. Вот может быть завтра утром, когда он откроет глаза, в комнате все будет перевернуто вверх дном, потому что квирк Изуку наконец-то проснется. И может быть тогда Каччан снова будет с ним дружить? «Да, завтра… А сегодня, – думает Изуку, просовывая ладонь под подушку, – я еще немного помечтаю о том, каким героем я стану». Стоит только закрыть глаза, как Изуку видит завалы, исходящие дымом и пылью. Или даже дом, из окон которого вырываются в ночь жаркие, липкие языки пламени. Изуку молнией бросается в огонь, успевая выхватить из пожара испуганного мальчишку. Нос и горло забивает дым – как тогда, когда Каччан случайно взорвал мусорный бак, – но это совсем не страшно. Изуку улыбается и говорит испуганному ребенку: – Все будет хорошо, потому что я здесь. – И улыбается. Изуку десять, и Каччан в очередной раз валит его на землю. Изуку откашливается от пыли и песка, попавших в рот и нос, пытается подняться, но к земле его прижимает тяжелый ботинок. Хорошо хоть ребята из младшего класса успели убежать… – Не рыпайся, Деку, – смеется Каччан, – о таких, как ты, я могу только ноги вытирать. Изуку не слишком-то больно, скорее обидно, и злые слезы наворачиваются на глаза. Он знает: если просто потерпеть, то Каччану надоест и он отстанет. А если сопротивляться, то к разбитой губе прибавятся синяки и ушибы. Каччан не умеет бить вполсилы. Ботинок еще сильнее впечатывается между лопаток. – Жалкий слабак, – бросает Каччан. – И нет бы тебе не высовываться, ты еще пытаешься кого-то спасти. А слабаков, не умеющих держать язык за зубами, мы и так поймаем… Внутри словно что-то щелкает, Изуку вздрагивает и дергается всем телом. – Каччан, не надо… Он пытается вывернуться из-под Каччана, схватить его, удержать – ребята не виноваты, что он просто проходил рядом с заброшенным зданием и услышал, как Каччан и его друзья унижают мелких. И Изуку просто не мог не вмешаться, не мог пройти, сделав вид, что не услышал… – Лежать! – В громком крике Каччана слышно столько удовлетворения, что Изуку невольно замирает, и тут же получает пинок по ребрам. Несильный, но ощутимый. Потом еще и еще. И когда Каччан останавливается, голос его хриплый и тихий: – Ты и себе-то помочь не можешь… Изуку тринадцать, и в сказки он больше не верит. Все эти дурацкие мечты, которые он упорно гонит от себя каждый день, возвращаются ночью. Стоит только выключить свет и накрыться одеялом с головой, как сердце начинает биться тяжелее. Ладони влажнеют, футболка липнет к спине, и Изуку сглатывает горькую слюну. И снова гонит от себя дурацкие, несбыточные мысли. Пора привыкнуть к тому, что он – бездарь. Совершенно обыкновенный человек среди других – уникальных. Он ни на что не годен, и ему уж точно никогда не вынести на плечах человека из-под завала. Он обычный, не герой. – Может, необязательно быть таким же как Олмайт, чтобы стать героем? – беззвучно спрашивает он сам себя. И тут же горько смеется – конечно, как же. Это все мечты, сказки. И хотя бы то, что Каччан не добавил ему синяков сегодня в школе, – большая удача. И нелепую, больше похожую на отчаянный стон мысль, Изуку гонит. Гонит прочь. Изуку пятнадцать, когда сказка становится реальностью. Перед ним стоит Олмайт – потрепанный, истощенный, но живой, настоящий, – и говорит о том, что передаст ему свою силу. «Это неправда, это не может быть правдой», – звонко стучит в висках, но губы сами собой растягиваются в улыбке. Разум отказывается верить, разум помнит, как из дня в день сказка разбивалась на куски, но сердце уже трепещет, а легкие вот-вот разорвутся от избытка воздуха, потому что Изуку забывает выдохнуть… Теперь он станет настоящим героем. Теперь он сможет спасти всех-всех-всех. Изуку семнадцать, когда он впервые не успевает вовремя. – Все будет хорошо, – твердит он, пока тащит истекающее кровью тело к больнице. – Я помогу. Я спасу тебя. Человек молчит, только постанывает чуть слышно. Изуку повторяет одно и тоже, словно молитву. И, если бы у него спросили, вряд ли бы смог ответить: повторяет для пострадавшего или для себя. Кому из них нужнее поверить?.. Человек умирает от потери крови на кушетке, и Изуку прячется в своей комнате. Глаза горят от слез, но плакать он не может – только улыбается так, что ломит щеки и до боли сжимает кулаки. Изуку двадцать, и он сидит в коридоре больничного крыла. Сколько раз он бывал здесь пациентом, потому что не жалел себя, перечесть невозможно. Любой бы сбился со счета. Он привык к больнице, он знает ее лучше, чем свои пять пальцев. Он знает запахи, царящие в палатах, он знает тихие и тревожные голоса персонала и писк аппаратуры. Он знает вкус больничной еды и каково это – изучать белый потолок часами. Но сейчас – все иначе. Больница-из-коридора совсем другая. Здесь пахнет отчаянием и безнадежностью, и пальцы сами собой сжимаются в кулак, потому что это единственное, что он может сделать. Внутри кипит ярость и злость, кажется, бьются о кожу изнутри, пытаясь пролиться наружу, но Изуку сдерживается. Не время, и не место. Сейчас нужно… верить и молиться, так сказал врач. И Изуку часто-часто сглатывает горечь, застывшую на языке. Его вера в чудеса давно износилась. Слишком много несчастий, слишком много смертей вокруг, слишком много потерь, чтобы заставлять себя верить в хорошее. У него больше нет сил сопротивляться отчаянию. Он обрывает себя, заставляя переключиться на другое, вспомнить что-то хорошее. Но когда за дверью напротив умирает дорогой человек, трудно сосредоточиться на обрывках надежды. – Деку-кун, – тихий голос раздается совсем рядом, и Изуку поднимает глаза. – Ну как ты? Урарака стоит в паре шагов и смотрит на него так… Лучше бы не смотрела. Изуку заставляет себя растянуть губы в улыбке и выдавить хриплое: – Хорошо. Урарака вздыхает и садится рядом. Ее плечо совсем близко, теплое и такое родное. – Я пришла сразу, как только узнала. Все будет хорошо, – тихо говорит она, – вот увидишь, Бакуго-кун выкарабкается. Я верю. – Я не успел, – говорит он. – Я не смог спасти Каччана. – Деку-кун, ты его вытащил, – осторожно говорит Урарака. – Слишком поздно. – Но ты смог. Спас. Справился. – Если бы так, – горько говорит он. У губ Урараки появляется горестная складка. Изуку позволяет себе прикрыть глаза и глубоко вдохнуть. После слов Урараки дышится легче, словно она подставила плечо, разделила с ним его груз. Слышатся тихие шаги, взволнованный голос Ииды, обрывистая манера разговора Киришимы, спокойная – Тодороки… Изуку открывает глаза. В коридоре собралось множество героев – его личных героев, которые когда-то были его одноклассниками. Они уже давно не в школе, но все еще дружат, даже несмотря на то, что все они такие разные. И каждый пришел сюда, чтобы поддержать Каччана. – Что говорят врачи? – Слышно что-то об изменениях? – Какие прогнозы? Их тихий шепот успокаивает, прибавляет уверенности. И каждый почему-то подходит к Изуку, кладет ладонь на плечо – или сжимает ладонь, или мягко улыбается – и говорит: – Все будет хорошо. Он поправится. Это же Бакуго, выкарабкается… И Изуку позволяет чужой вере наполнить его до кончиков пальцев. Она, как и сила, переливается всеми цветами радуги: алая у Тодороки, серебристая – Ииды, бледно-зеленая – Цую, коричневая – Киришимы… Изуку двадцать, и у него нет сил поверить еще раз. Но друзья готовы с ним поделиться. Все будет хорошо. Все будет... Наверное.