Вино Винсента

Она долго стояла у огромного дуба на перекрестке трех дорог с конвертом в руке, иногда привычно оглядывая поля вокруг, чтобы не пропустить ходячих. Вроде и решилась уже, и приехала, и почти обрубила все позади, но когда оставалось сделать последнее движение, вдруг засомневалась. Впереди была неизвестность. Возможно — разочарование, полный крах надежд. Она боялась. И на несколько минут отдала себя страхам. Представила все самое ужасное, что может случиться, если она сейчас сделает шаг вперед. И поняла, это не будет страшнее того, что она уже переживала, а значит, она выживет и пойдет дальше, если все случится. Оно того стоило — увидеть его. А потом встряхнулась и засунула письмо в дупло, обведенное жирной зеленой линией. Письмо в никуда, письмо своей судьбе. С таким же успехом она могла бы написать эльфам: “Заберите меня из этого страшного мира к себе!”. Она осознавала, что он ничего ей прямо не обещал, и почти ни в чем не признавался. Просто разговаривал с ней. И звал с собой. Но он все ей испортил, всю ее размеренную, налаженную жизнь, в которой она раньше четко знала, что и на какой полке лежит. У нее был раньше, по крайней мере, этот порядок после полного хаоса. А он снился почти каждую ночь, она звала его во сне, постоянно думала о нем наяву, перебирая все детали их знакомства, и с какого-то момента она, как подросток в первой любви, уже не думала ни о чем другом. Ей казалось, что она пропускает в своей оставшейся жизни самое главное — его. Он сидел в ее голове и в сердце, не собираясь уходить. Ничего она не хотела так, как хотя бы просто увидеть его снова, услышать голос. Просто побыть рядом. Может, разочароваться и успокоиться, отпуская напрасные надежды. Это ее тоже устроило бы. Ее швыряло от надежды к отчаянью так часто, что она решила просто попробовать. Потеряв почти все, она стала гораздо смелее. Но ее решимость таяла с каждым километром серого асфальта, приближающего к нему. Группа задержалась на пару дней, но такое уже бывало. Он увидел машины со склона, где с утра возился с виноградом, и поспешил вниз, надеясь на хорошие новости. Он помог открыть ворота и, закрываясь рукой от бьющего в глаза солнца, внимательно слушал Дина, который рассказывал про находки. Они нашли целый магазин автозапчастей и решили все перепрятать, чтобы потом спокойно вернуться и забрать. Надо было готовить новую вылазку, и не одну. Он уже прикидывал, что они могут получить взамен. Виктор переглянулся с ним, радостно покачивая головой. Отличный улов, можно было начинать торги со строительной общиной: давно нужен был еще один дом, да и забор пора было ремонтировать. Он не сразу понял, в чем дело, когда Дин, вдруг спохватившись, протянул ему конверт - в столовой, между объятиями с Черри и куриным супом. Записки из других общин ему передавали просто на сложенных вчетверо листах. Письма писать было некому, кроме... Он ушел домой. Прежде чем вскрыть, он понюхал конверт, и ему показалось, что веет от бумаги тонким, едва уловимым запахом - ее запахом. Всего одна строчка и дата... Опоздал! Она приезжала вчера. Письмо слишком долго шло. Он дернулся собираться. А потом, долго стоя у окна, хмурился, думал, опять непроизвольно принюхиваясь к бумаге. И пошел к Виктору, чтобы рассказать все. Безопасность общины была важнее личных дел. У него не было женщины с тех пор, как погибла жена. Очень долго ему было не до того. Ее смерть, как ни странно, была полной неожиданностью. Он настолько привык к тому, что она есть у него, настолько сросся с ней за годы совместной жизни, что, похоронив уже добрый десяток своих и чужих людей, даже не сразу понял, что ее больше нет. Около года он мучил себя и окружающих. И был благодарен теперь своим людям, которые терпели его апатию, пьянки, агрессию, попытки суицида. Они тащили его как могли, и он этого не забывал. Однажды Виктор, перепачканный кровью Винсента, отобрал у него опасную бритву и отвесил оплеуху, от которой зазвенело в ушах, а потом обнял, сидя на полу в луже крови. Может, время пришло, а может, оплеуха сдвинула что-то в голове: Винсент начал постепенно приходить в себя. Рейды за новыми людьми спасли его. Он понимал, что должен быть сосредоточенным, проницательным, коварным и осторожным. Не потерять своих людей и с первого допроса понять чужих. Его община была самым дорогим для него, его детищем, смыслом его осиротевшей жизни. И он, как монах, сосредоточился на этом. Слабость, отношения означали бы конец одиночеству, новый этап, семью. Он не хотел. Возможно, со временем он бы завел себе любовницу на другом краю света, но секс с любой женщиной из Объединения общин означал обязательства, которые ему были не нужны. Он прекрасно обходился сам. Ирония состояла в том, что он уже давно привык жить так: еще при Донне, которая все чаще избегала выполнения супружеских обязанностей, ссылаясь на что угодно. С началом конца мира «что угодно» даже не надо было уже придумывать. Его единственная попытка измены, еще в мирной жизни - вымученная, осложненная придумыванием сотен оправданий себе самому - обернулась таким фарсом, что он до сих пор морщился, вспоминая этот момент. Пребывая в статусе холостяка, ему приходилось постоянно отбиваться от женского внимания. Многозначительные взгляды с поволокой - иногда украдкой от своих мужчин - за общим столом, когда приезжали гости из других общин; откровенный флирт, случайные касания... Весь арсенал женских хитростей он изучил еще до прихода ходячих трупов. Он умел быть слепым, глухим и безразличным. Только с Евой ему пришлось откровенно поговорить, чтобы она не теряла на него время. Он слишком ее уважал, но она еще долго тянула, прежде чем позволила себе начать выбирать среди других мужчин. В последнее время его осаждала подросшая дочь их кухарки - юная красавица мексиканских кровей. А ему нечего было дать. Он выгорел в тот день, когда нашел тело жены растерзанным на краю поля, полного желтыми цветами. И обманывать ни себя, ни кого бы то ни было он не собирался. Он долго думал, пытаясь размышлять холодно и здраво, что же произошло на той вылазке. Почему он на второй день решил, что насильно увезет ее в общину, а на третий почти увез... Почему зашлось сердце от уже забытого чувства нежности и жалости, когда увидел ее остановившийся взгляд и содранную кожу на белом запястье. Ему хотелось поймать ее, поддержать, утешить. Хотелось. Он знал, что может дать ей все это: оно вдруг взялось в нем откуда-то. Она не принимала. Он вдруг захотел попробовать отдавать и заботиться. Обработать ссадины, напоить чудесной настойкой, обнять, погладить по голове, поговорить, успокоить, уложить к себе в постель и согреть. Но в тот момент, когда она, вроде спокойная, повернулась к нему, смиряясь с его решением, он окончательно решил отпустить ее. Он тогда непозволительно разоткровенничался, убеждая ее уйти за ним. Ничего не вышло. Но он понял, что опять может чувствовать. Не ожидал, что его сердце, давно поросшее, как он считал, льдом и мхом, может так трепыхаться. Миллион раз пытался анализировать, что именно его в ней его зацепило; убедить себя, что она просто была спусковым механизмом: он очнулся от летаргии, и у него есть шансы снова полюбить кого-то. А потом в полудреме вспоминал ее. С первой минуты, с самого начала, когда она шла по воде, толкая лодку. Как она трясущимися руками отстегивала с пояса нож, замирала, вглядываясь в избитого ими человека из ее группы, задерживала дыхание, чувствуя прижатое к виску дуло пистолета. Как сам он вдруг заметил, что ее шея покрылась мурашками, и усмехнулся про себя. Все было как всегда, он это видел много раз. Он вспоминал, как она оглядывалась на свою подругу в лесу, пыталась, как настоящий шпион, засечь время поездки. Тогда она была просто добычей. Она была заложницей, а за два дня сделала заложником его. Он думал о ней постоянно, убедив себя, что о звездах он тоже может думать, но они от этого не спустятся к нему, а значит, можно думать дальше. Его сны становились все смелее. Она была с ним вечером, ночью, утром. Он уходил в мир фантазий, понимая, что это принимает форму одержимости, но решил позволить это себе. Безопасно для всех и приятно для него. Он боролся, пытался отвлечься, даже съездил в другие общины, под видом обучения новым навыкам присматриваясь к женщинам, которые там жили. Ни замужние, ни свободные не тронули в нем ничего. Потому что у него была Она. И он смирился. А потом, в среду, от нее пришло письмо: «Я буду ждать во вторник, в одиннадцать, на перекрестке». Он приехал пораньше, чтобы посидеть в одиночестве и еще раз все обдумать. Еще вчера утром он знал, что она никогда не приедет, что у нее есть все, чтобы жить счастливо где-то там. И вот она приехала. Зачем? Стоял чудесный весенний день. В десять утра он сидел на капоте своего голубого "шевроле" с винтовкой поперек бедер и с бутылкой воды. Щурился на солнце и не отрывал взгляда от уходящей за горизонт серой ленты шоссе. Место было удачным: дороги вокруг были расчищены, и редких ходячих было видно издалека. Место, где можно позволить себе задуматься. Сроки прошли. Он все сидел, отказываясь решать, когда уже можно будет возвращаться домой ни с чем. Рокот оппозитного двигателя заставил сердце пропустить удар, но он тут же взял себя в руки. Недаром он медитировал уже часа полтора. Ярко-синяя машина, появившись на горизонте вспышками солнца на лобовом стекле, приближалась очень быстро. Он узнал характерный рев мотора и не поверил. Либо она выпендривалась, либо просто была сумасшедшей. Он понял, что она его увидела, по тому, как автомобиль резко замедлился. Она остановилась метрах в десяти. Вышла не сразу. Заглох двигатель, а он все силился рассмотреть ее сквозь стекло. Но видел только себя - с винтовкой наперевес. Он успел выпрямить ноги и соскользнуть с капота. Открылась дверь, и она медленно вышла, опираясь на крышу и дверцу машины. Она выглядела по-другому. Волосы отросли, и выражение лица было совершенно иным - напряженное, но не испуганное. Она улыбнулась и пошла к нему, немного потягиваясь, как будто долго ехала. - Привет! Я не опоздала? - и наклонила голову, разглядывая его. - Нет, что ты... Тебе можно. Привет! Я только вчера получил твою записку. Почтальон опоздал... - Да, я была тут вчера, - она неопределенно махнула рукой. - Решила пару дней еще поездить: вдруг ты просто не смог. Надеялась... Ты так загорел. Почти черный... - Виноградники, помнишь? - он хмыкнул. - Мы продолжим обмен любезностями или сразу к делу? - и пожалел: слишком резко это прозвучало. Но он хотел выяснить, что она задумала. Виктор попросил его быть очень осторожным и не доверять ей полностью. Она могла приехать, чтобы помочь своей группе отомстить за похищение. Он проворачивал в голове стратегии поведения, просчитывал варианты... А она просто засмеялась. Он никогда не видел этого раньше. Прежде она только улыбалась или усмехалась, подавляя страх, борясь с ним, дразня, обманывая. - Давай к делу, - она согласно кивнула. - Спасибо, что приехал. Если твое приглашение еще в силе, я хотела бы попробовать. - Жить у нас? Конечно, в силе. Что с твоей группой? - С ними все хорошо. Спасибо, что спросил. Я им просто не подхожу. - Ты можешь попробовать жить у нас, конечно... - он собирался ей зачитать основные правила, но она перебила: - Но у меня есть одно условие. И я сразу его озвучу, потому что от этого зависит все. И, возможно, я прямо сейчас поеду дальше. Вот как? Как быстро они поменялись ролями! Она ведь свободная: улетит - не поймаешь. Сценарий по выдвижению условий испарился. Начал зреть новый: как не вспугнуть, уговорить. Он подобрался, привстав с капота. Кивнул, ожидая продолжения. - Ты больше не будешь ездить в эти рейды за людьми. Тогда я попробую жить в твоей общине. Он был ошарашен. Это было нагло, откровенно и неожиданно. Но он помнил: она была сумасшедшей. - Почему? Ты считаешь эти поездки аморальными? - он попробовал спрятать растерянность под скептической ухмылкой. - Нет, мне все равно. Кто я такая, чтобы судить других? Я приехала к тебе... из-за тебя. И я не хочу ждать и терять. Больше не хочу. Я хочу просто жить. Сходить с ума, ожидая твоего возвращения, я не готова. Не буду. Он растерянно смотрел на нее, покусывая губу. Что ж, он был благодарен за откровенность. За смелость. Ведь это она приехала к нему, бросила своих. У него в голове крутилось много вопросов, но темный осадок в виде «я прямо сейчас поеду дальше» не давал ему покоя. Он не готов был ее отпустить. - Мне нужно подумать. А тебе нужно посмотреть, как у нас все устроено. Давай так: поживешь у нас, попробуешь... и мы на тебя посмотрим. Она молчала, глядя уже мимо него. Это было не совсем то, на что она надеялась. Ее откровенность ушла в пустоту. Но он был рядом - пусть серьезный, далекий, - и она меньше всего хотела бы сейчас расстаться с ним. Даже с таким. Она кивнула: - Хорошо! - Мы спрячем твою тачку... - Я не брошу машину. Она мне может понадобиться в любой момент. У него сжалось сердце от той простоты, с которой она это сказала. - Черт! Ладно! Мы спрячем мою тачку. Поведу я. Но глаза я тебе завяжу. - Договорились. Но будь, пожалуйста, нежен с моей птицей, - она опять смеялась, и он вдруг понял, что она страшно нервничает.